Бальный зал особняка на Гросвенор-сквер встретил меня светом, музыкой и равнодушием.

Хрустальные люстры под потолком разливали мягкое, золотистое сияние. Свечи горели в канделябрах вдоль стен, отражаясь в зеркалах и множа пространство до бесконечности. Паркет блестел так, что в нём можно было разглядеть собственное отражение. Тяжёлые портьеры из малинового бархата обрамляли высокие окна, за которыми темнела ночь. Воздух был пропитан запахами: дорогие духи, воск, табачный дым, горячее вино.

Гости разбились на группы. У дальней стены мужчины в тёмных фраках толпились вокруг карточного стола, где шла партия в вист. Ставки, судя по напряжённым лицам, были серьёзные. Ближе к камину расположились дамы — шелест шёлка, веера, смех, похожий на перезвон колокольчиков. Кто-то обсуждал моды, кто-то сплетничал, прикрывая рот кружевным платком. В углу у окна группа джентльменов вела оживлённую беседу, жестикулируя сигарами. Политика, вероятно, или очередной скандал в Парламенте.

Меня объявили. Дворецкий, стоявший у входа, произнёс моё имя — леди Катрин Сандерс — ровным, безразличным голосом, будто я была сотой гостьей за вечер. Граф Бентли, вошедший следом за мной, обменялся короткими приветствиями с хозяйкой дома и тут же растворился в толпе, направившись к карточному столу. Несколько голов повернулось в мою сторону. Оценивающие, холодные взгляды скользнули по мне. Кто-то кивнул из вежливости. Кто-то поднял бровь. Большинство тут же отвернулось, возвращаясь к прерванным разговорам.

Интерес угас за секунды. Я перестала существовать.

Бентли отошёл к карточному столу, где его уже ждали. Я осталась одна, стояла у колонны, сжимая в руках веер из слоновой кости, и пыталась не показать, как неуютно мне в этом зале, полном чужих людей.

Вокруг меня образовался вакуум. Невидимая стена, сквозь которую не проникал ни один звук, ни один взгляд. Люди проходили мимо, не замечая меня. Дамы, проплывавшие в своих воздушных платьях, отводили глаза, будто я была статуей или частью декора. Джентльмены, случайно встретившись со мной взглядом, тут же переводили его на что-то более интересное: на люстру, на окно, на собственные ботинки.

Социальная изоляция: демонстративная, холодная и безжалостная.

Я знала почему. Слухи. Колин успел распространить своё видение событий: безумная жена, бросившая любящего супруга. И теперь высший свет смотрел на меня с осторожностью, как на прокажённую, которая может заразить одним прикосновением.

Медленно выдохнув, я отошла чуть глубже к колонне, прислонилась к холодному мрамору спиной. Пальцы сжали веер сильнее, до боли. Дышать, просто дышать, не показывать, что внутри всё сжалось в тугой ком.

В глубине зала за карточным столом, сидел Бентли. Он не смотрел в мою сторону, разглядывал карты в руке, небрежно бросал фишку на зелёное сукно, переговаривался с партнёрами. Он привёл меня сюда, вовсе не ради светской беседы. Всё это — часть жестокой, но необходимой стратегии.

Мыслями я вернулась на три дня назад, в полумрак кабинета графа.

«Колин подал прошение о признании вас недееспособной, — сухо сообщил тогда лорд Бентли, откладывая газету. — Единственный способ это отбить — показать свету, что ваш ум острее, чем у них всех вместе взятых».

У меня тогда внутри всё оборвалось. Сумасшедший не может быть истцом — это был главный юридический трюк, козырь в рукаве моего мужа. Если меня признают невменяемой, судебный процесс автоматически прекратится. Безумная женщина не имеет правовой дееспособности: она не может требовать развода, не может распоряжаться деньгами. Она переходит под полную опеку мужа или отправляется в Бедлам. И даже показания доктора Морриса тогда не будут рассматриваться по существу, потому что самого дела попросту не будет.

Поэтому я стояла здесь, выпрямив спину, и улыбалась пустоте. Я должна была доказать, что нормальна для этого безумного мира.

Музыка играла тихо: виолончель, клавесин, скрипка. Мелодия плыла под потолком, мягкая, обволакивающая, усыпляющая. Я закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями.

Вдруг рядом раздался женский, сладкий голос, с ядовитой ноткой:

— Леди Сандерс, не так ли?

Я открыла глаза. Передо мной стояла женщина лет сорока, лицо приятное, улыбка широкая. Но глаза холодные, оценивающие, как у торговца, прикидывающего стоимость товара.

— Вы не ошиблись, — ответила я ровно.

— Какая… очаровательная скромность. Я и забыла, как… пасторально одеваются в Кенте. Должно быть, вести о парижских модах доходят до вашей глуши с большим опозданием?

Подколка была классической: указать мне место деревенщины, которая не умеет одеваться к столу.

— Вести доходят исправно, — я улыбнулась одними уголками губ, спокойно расправляя перчатки. — Просто в Кенте у нас есть время развивать вкус, а не слепо копировать картинки из журналов.

Она удивленно моргнула, не ожидая отпора.

— Вы находите столичную моду безвкусной? — фыркнула она.

— Я нахожу её… шумной, — мягко поправила я, многозначительно глядя на её причёску с перьями и обилие кружев. — В Лондоне дамы так стараются привлечь к себе внимание блеском и перьями, возможно боятся, что без этой мишуры их сочтут пустым местом. Я же предпочитаю, чтобы собеседник слушал меня, а не разглядывал мои оборки.

Её веер замер. Назвать её «пустышкой в перьях», не сказав ни одного грубого слова — это был шах и мат.

Улыбка на её лице дрогнула. Где-то справа донёсся приглушённый смешок. Я краем глаза заметила, как несколько мужчин, стоявших неподалёку, переглянулись. Один из них пожилой джентльмен с седыми бакенбардами хмыкнул, покачав головой.

— Хм… как интересно, — выдавила она натянуто. — Что ж, желаю вам приятного вечера, леди Сандерс.

Развернувшись на каблуках, она направилась прочь, к группе дам у камина.

Мелькнула мысль, что с таким ядом на языке я здесь точно ни с кем не подружусь. Впрочем, такой цели лорд Бентли передо мной и не ставил. Ему не нужна была моя популярность, ему нужна была публичная демонстрация ясности рассудка. Я должна была показать, что мой ум остер, как бритва, и уж точно не нуждается в смирительной рубашке Бедлама.

Однако стоять истуканом было нельзя. Адреналин схлынул, оставив после себя предательскую слабость, и мне срочно требовалось движение. Я отлепилась от спасительной колонны и направилась к буфетному столу у дальней стены.

Он ломился от угощений: пирамиды из оранжерейных фруктов, серебряные блюда с ломтиками омара на льду, фарфоровые вазы с засахаренными фиалками. Лакеи сновали туда-сюда, бесшумно разливая напитки.

Пальцы сомкнулись на ножке бокала с чем-то прозрачным. Я сделала маленький глоток, пузырьки защекотали нёбо, но вкуса я почти не почувствовала.

Впрочем, пить и не хотелось. Я просто продолжала сжимать холодную ножку, чтобы занять руки и создать видимость дела. Так я чувствовала себя увереннее, точно выставила перед собой маленький стеклянный щит.

Я замерла у буфета, разглядывая игру света в бокале, и для окружающих стала почти невидимой.

— … цены на зерно взлетели, это катастрофа…

— … слышали? Герцог Девонширский проиграл десять тысяч за одну ночь…

— … она носит это чудовищное платье, наверное, хочет спугнуть всех поклонников…

Голоса сливались в монотонный гул. Я скользила рассеянным взглядом по толпе, пока один громкий и злой голос, не привыкший сдерживаться, грубо не прорезал этот светский щебет:

— Да проклятье! Каждая партия — убыток! Бочки текут, мясо гниёт за две недели, матросы бунтуют!

Я медленно повернула голову.

У высокого окна, отгородившись от танцующих плотной стеной мужских спин, шёл совсем другой разговор. Их было четверо. Центром этой маленькой вселенной был грузный старик в мундире адмирала. Его лицо, обветренное до цвета дублёной кожи, казалось чужеродным среди бледных светских масок, а золотые эполеты потускнели от морской соли.

Напротив него, суетливо вытирая платком лысину, сжался тощий господин в чёрном — типичный чиновник, чья душа покрыта чернильными пятнами. Рядом, прислонившись к откосу окна, с циничной ухмылкой пускал кольца дыма молодой денди лет тридцати.

— Интендантство делает всё возможное, милорд! — блеял тощий, и его голос срывался на визг. — Но климат… жара в трюмах… Бочки рассыхаются, рассол вытекает…

— Жара⁈ — взревел адмирал так, что хрусталь в моей руке отозвался тонким звоном. Несколько дам испуганно обернулись, но тут же сделали вид, что ничего не слышат. — В аду тоже жарко, сэр, но черти там от цинги не дохнут!

Старик навис над чиновником, как флагман над рыбацкой лодкой.

— Жара была и при Нельсоне! И флот стоял! А у меня сейчас половина экипажа плюется зубами за борт! Люди не могут вязать узлы, потому что у них руки трясутся от слабости! Ещё месяц такой кормёжки и у меня на палубе будет не команда, а кладбище!

Молодой человек у окна лениво стряхнул пепел с сигары прямо на наборный паркет.

— А вы попробуйте кормить их свежим мясом, адмирал, а не той падалью, что поставляет Казначейство, — бросил он с ленцой столичного фата. — Или жизни матросов нынче не вписываются в бюджет?

— Свежее мясо⁈ — Адмирал побагровел, и я испугалась, что его хватит удар прямо здесь, среди ваз с цветами. — Свежее мясо протухнет в море за три дня! Вы хоть раз выходили дальше Портсмута, щенок? Или думаете, мы можем пасти коров на шканцах?

Молодой лишь пожал плечами, пряча насмешку в облаке табачного дыма.

— Понимаю, что флот Его Величества воюет с французами на гнилой солонине. Впечатляюще.

Интендант побледнел, сжав стакан так, что костяшки побелели.

— Мы делаем всё, что можем…

— Всё, что можете? — Адмирал развернулся к нему, и голос его стал тише, но от этого не менее яростным. — Будь у меня способ сохранить мясо на полгода, я бы отдал половину жалованья! Но такого способа нет!

Повисла тяжёлая, звенящая тишина. Молодой с сигарой хмыкнул, наслаждаясь унижением чиновника. Интендант, казалось, пытался раствориться в своем виски.

Я стояла в двух шагах, судорожно сжимая веер. Сердце колотилось где-то в горле. Разум лихорадочно просчитывал варианты. Вмешаться — значит нарушить все мыслимые правила этикета. Леди не говорят о гнилом мясе. Леди не встревают в беседу мужчин. Леди вообще не должны понимать, о чём речь.

Но это был шанс, возможно, единственный за весь вечер не закончить его в сумасшедшем доме.

— Способ есть, милорд, — произнесла я вполголоса, будто размышляя вслух.

Эффект был подобен взрыву, все четверо резко обернулись.

Адмирал вперился в меня тяжёлым, недоумевающим, почти возмущённым взглядом. Интендант опешил, приоткрыв рот, будто рыба, выброшенная на берег. Молодой с сигарой вскинул бровь, и его губы растянулись в глумливой усмешке. Лишь четвёртый — тот, что молчал в тени, — скрестил руки на груди, разглядывая меня с холодным, анатомическим любопытством.

— Простите, миледи, — проговорил адмирал с деланной учтивостью, — вы… вы что-то сказали?

— Я сказала, что способ есть, — повторила я, глядя ему прямо в глаза и не позволяя голосу дрогнуть. — Способ сохранить мясо, овощи и даже бульон пригодными в пищу на полгода.

Молодой демонстративно расхохотался, а пепел с его сигары снова полетел на паркет.

— Прелестно! Женщина решила нас просветить? — бросил он, обращаясь к приятелям, но глядя на меня. — Мадам, возвращайтесь к вышиванию. Откуда вам знать про корабельный провиант? Вы хоть раз вдыхали амбре трюма?

Я медленно повернула голову к нему, мой взгляд скользнул по его дорогому жилету.

— Нет, сэр. В трюмах я не бывала. Зато я провела немало времени над записями человека, который посвятил жизнь химии питания. И я умею читать немецкий шрифт.

Смешок застрял у него в горле. Интендант выпучил глаза. Адмирал, который уже собирался отвернуться, замер.

— Записи? — переспросил он, и в его голосе прорезался хищный интерес. — Чьи записи?

Я сделала глубокий вдох. Сейчас или никогда. Ложь должна быть детальной, чтобы в неё поверили.

— Несколько лет назад на рынке мне в руки попал архив покойного химика Иоганна Мюллера из Гёттингена. Имя вам ничего не скажет, он умер в нищете, его труды никто не купил. Слишком много шифров, слишком сложная терминология, но я знаю язык и потратила немало времени на расшифровку.

Адмирал сделал шаг ко мне, вторгаясь в моё личное пространство. Теперь он смотрел на меня не как на даму, а как на карту перед боем.

— И что вы там нашли? Рецепт квашеной капусты?

— Я нашла отчёты для прусской армии времён Семилетней войны, — отчеканила я. — В записях есть рапорты полковника фон Клейста. Они подтверждают: говядина, обработанная по методу Мюллера, оставалась съедобной спустя восемь месяцев походной жизни.

Тишина стала абсолютной. Молодой с сигарой перестал ухмыляться. Интендант залпом допил виски, как лекарство.

— Восемь месяцев? — тихо повторил адмирал, в его глазах вспыхнул огонёк недоверия пополам с надеждой.

— Именно, милорд. Весь секрет в тепловом балансе. Проблема не в том, чтобы высушить продукт. Проблема в том, как это сделать.

Я обвела взглядом мужчин, чувствуя, как захватываю их внимание.

— Если сушить слишком медленно, начинается гниение внутри волокон. Если слишком быстро или горячо, мясо превращается в подошву, теряя вкус и пользу. Мюллер высчитал «золотое сечение» температур.

— Температур? — Адмирал нахмурился, его кустистые брови сошлись на переносице. — И чем же вы, мадам, измеряете эту вашу температуру в печи? Пальцем?

— Термометром, милорд, — ответила я ледяным тоном, давая понять, что сарказм здесь неуместен. — Инструмент навигационный, и, полагаю, на флоте известный.

Я выдержала паузу и добила:

— Шкала Фаренгейта, разумеется. Капуста требует ровно сто сорок градусов в течение двадцати часов. Морковь — той же температуры, но уже тридцати часов. А мясо… мясо требует особой подготовки, иначе вы получите камень. Мюллер называл это «бланшированием» — кратковременный ожог кипятком перед сушкой.

— Зачем? — спросил он коротко. — Лишняя трата дров и воды. Почему не сушить сразу?

— Потому что сушёное сырое мясо превращается в камень, милорд, — ответила я, слегка понизив голос, чтобы не привлекать лишнего внимания зевак. — Ваши люди переломают о него последние зубы, а в котле оно останется жестким, как подошва сапога. Бланширование размягчает волокна. Такое мясо, брошенное в кипяток, через полчаса набухает и становится нежным, точно его забили вчера.

Интендант недоверчиво хмыкнул, но Адмирал дёрнул щекой. Он слишком хорошо знал, что такое грызть «каменную» солонину.

— К тому же, — продолжила я, добивая их аргументами, — кипяток смывает лишний жир. Жир — это враг хранения, именно он начинает горчить первым. Уберите жир, и мясо пролежит в трюме год, не изменив вкуса.

— Год… — эхом повторил старый моряк, будто пробовал это слово на вкус.

После чего смерил меня тяжёлым, цепким взглядом, в котором исчезла светская снисходительность. Теперь он смотрел на меня так, как смотрят на неожиданно найденное оружие: опасно, странно, но в бою может пригодиться. Он не поверил мне безоговорочно — старый волк был слишком опытен, — но он принял меня всерьез.

Молодой с сигарой забыл стряхнуть пепел. Усмешка сползла с его лица, сменившись выражением растерянного любопытства. Он разглядывал меня так, словно привычная мебель в гостиной вдруг заговорила на латыни.

Я сделала безупречный реверанс, ровно настолько глубокий, насколько требовал этикет, и ни дюймом ниже.

— Приятного вечера, джентльмены.

Развернувшись, я заставила себя отойти к буфету медленным, плавным шагом, хотя инстинкты вопили: «Беги!». Спина оставалась прямой, как струна, но колени предательски дрожали.

Оказавшись в относительной тени у стола, я вцепилась в бокал с шампанским как в спасательный круг. Глоток, ещё один, пузырьки ударили в голову, немного притупляя звон в ушах.

«Консервацию в жести я придержу», — пронеслось в голове. Это был мой туз в рукаве, рассказать им сейчас про герметичные банки и меня поднимут на смех или украдут идею. Нет, пусть сначала переварят сушёное мясо. У меня ещё будет время взорвать этот чопорный мирок…

Вдруг рядом со мной раздался шелест шёлка, я обернулась.

Передо мной стояла дама лет пятидесяти. Её платье сложного лилового оттенка стоило целое состояние, а в высокой прическе покачивались страусиные перья. Но главным было лицо — умное, с сеткой морщинок у смешливых глаз и властным изгибом губ.

— Леди Сандерс, если не ошибаюсь? — её голос звучал мягко, но в нём звенела сталь привычки повелевать.

— Да, мэм.

— Графиня Уэстморленд, — представилась она просто, зная, что титул говорит сам за себя.

Я присела в реверансе, склонив голову.

— Честь для меня, миледи.

— Признаться, я невольно подслушала вашу баталию с адмиралом Греем, — продолжила она, и её веер лениво коснулся плеча. — Вы с удивительной страстью рассуждали о… сушёной говядине. Скажите, этот ваш таинственный немец, герр Мюллер… в его бумагах речь шла только о грубой солдатской пайке? Или там найдется что-то для более… утончённого вкуса?

Вопрос был задан светским тоном, но глаза графини смотрели цепко. Она искала выгоду. Не для флота, для своего стола.

Я улыбнулась уголками губ.

— Наука беспристрастна, миледи. Ей всё равно, чей голод утолять — матроса или герцога. Принципы одни и те же: сохранить, скажем… персики в сиропе так, чтобы подать их к столу в феврале, будто их только что сорвали с ветки.

Брови леди Уэстморленд взлетели вверх. Персики зимой — это был символ немыслимой роскоши.

— Персики в феврале? — переспросила она, и веер в её руке замер. — Звучит почти как колдовство или как очень дорогой эксперимент.

— Скорее как наука, приправленная терпением, — парировала я уклончиво. — Но есть нюансы, которые я ещё уточняю. Возможно, когда я закончу опыты, мне будет чем вас удивить.

Она помолчала, разглядывая меня с новым интересом.

— Интригующе… — Графиня чуть наклонилась ко мне, понизив голос до доверительного шепота. — Вы непременно должны заглянуть ко мне на чай, леди Сандерс. Я питаю слабость к женщинам, чьи интересы простираются дальше вышивки и чужих альковных тайн.

— Буду рада, миледи, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё ликовало.

Леди Уэстморленд наградила меня лёгкой улыбкой, кивнула и поплыла к группе дам у камина. Я проводила её взглядом, медленно, осторожно выдыхая воздух, который, казалось, застрял в лёгких.

Приглашение на чай от графини Уэстморленд. Это была не просто светская любезность. Это была виза. Входной билет в высшее общество, который только что проштамповали у меня на глазах.

Я сделала крошечный глоток, чтобы смочить пересохшее горло, и позволила взгляду скользнуть по залу и замерла.

Чуть поодаль, у колонны, обвитой гирляндами, стояла женщина. Высокая, статная, в платье из серебристого шёлка, которое сияло в свете свечей, как рыбья чешуя. Тёмные волосы уложены в сложную, скульптурную причёску, на шее нить крупного, идеального жемчуга. Её лицо было спокойным и непроницаемым, как дорогая фарфоровая маска. Она ни с кем не разговаривала. Она просто присутствовала, и этого было достаточно, чтобы вокруг неё образовалась почтительная пустота.

Наши взгляды встретились. Она смотрела на меня долго: секунду, две, три. В её глазах не было ни тепла, ни холода, только взвешивание, а потом она медленно, едва заметно наклонила голову.

Один кивок, без улыбки, без жестов, но у меня перехватило дыхание.

Я узнала её. Бентли описал мне её ещё три дня назад, когда готовил к этому приёму, настраивая меня, как сложный музыкальный инструмент перед концертом.

«В зале будет Эмилия Стюарт, леди Каслри, — говорил он тогда. — Вы узнаете её сразу. Она будет единственной женщиной, которая не пытается никому понравиться. Если вы ей приглянетесь — считайте, что двери Лондона открыты».

И она заметила меня, дала добро.

Сердце ухнуло куда-то вниз, а потом забилось с удвоенной силой. Пальцы сжали ножку бокала так, что костяшки побелели, но я удержала лицо. Не отвела глаз, просто кивнула в ответ с тем же достоинством, с той же ледяной вежливостью.

Леди Каслри развернулась и, не оглядываясь, растворилась в толпе.

Я с шумом выдохнула и отставила бокал на поднос. Прислонилась бедром к буфетному столу, чувствуя, как ноги становятся ватными. Накатила волна облегчения, смешанного со свинцовой усталостью.

Экзамен сдан.

Я поискала глазами Бентли. Он уже покинул ломберный стол и теперь стоял у входа в галерею, небрежно опираясь плечом о косяк. На лице маска светской скуки, но я знала: за этим ленивым спокойствием скрывалось торжество. Он чуть приподнял свой бокал с вином — жест, понятный только нам двоим.

Салют, партнер.

Я едва заметно склонила голову в ответ.

Больше мне здесь делать было нечего. Я вышла на сцену, отыграла свою партию, доказала, что не являюсь безумной фурией, и даже сорвала аплодисменты. Оставаться дальше значило искушать судьбу. Один неверный шаг, одно неосторожное слово на фоне усталости — и хрупкая победа рассыплется в прах.

Уходить надо на пике.

Поймав взгляд лакея, я тихо попросила найти мне наёмный экипаж. Он поклонился и бесшумно исчез. Я направилась к выходу, несколько голов повернулось в мою сторону, их взгляды были уже не пустыми, а любопытными, но никто меня не окликнул.

В прихожей было прохладно. Лакей накинул мне на плечи шаль, и я зябко поёжилась, прощаясь с душным теплом бального зала.

У крыльца уже ждала тёмная карета. Лошади фыркали, выпуская пар в сырой ночной воздух. На брусчатке блестели чёрные лужи от недавнего дождя.

Я спустилась по ступеням, придерживая подол, и нырнула в тёмное нутро экипажа. Дверца хлопнула, отрезая меня от музыки и света. Карета качнулась и с грохотом тронулась.

Я откинулась на жёсткое, пахнущее старой кожей сиденье и закрыла глаза. Тишина, только ритмичный цокот копыт по булыжникам, скрип рессор да шум далёких голосов за окном.

«Одна битва», — подумала я, глядя, как за окном проплывают тусклые фонари Лондона.

Адмирал заинтригован технологией. Леди Каслри признала моё существование. Леди Уэстморленд позвала на чай. Это великолепно, но это лишь разминка. Я села за этот стол не ради вежливых улыбок. Я собиралась сорвать банк.

Третье утро после приема началось так же, как и два предыдущих: с липкой, тягучей тревогой ожидания, которая грызла изнутри, не давая покоя даже во сне.

Я открыла глаза рано. За окном, захлебываясь от восторга, свистела какая-то пичуга, совершенно не к месту в моем мрачном настроении. Майское солнце уже било в щели штор, разрезая полумрак комнаты пыльными золотыми полосами.

Я сбросила одеяло, поежившись от утренней прохлады. Накинув шаль на плечи, я подошла к окну и резким движением раздвинула портьеры. Яркий свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. Внизу на мостовой, уже кипела жизнь, шумная и безразличная. Лондон проснулся: грохот колес по булыжникам смешивался с криками разносчиков и запахом угольной гари.

В гостиной было чуть теплее благодаря стараниям Мэри, огонь в камине уже весело потрескивал, пытаясь разогнать сырость старого дома. На столе меня ждал завтрак, такой же унылый, как и мои мысли: остывающая овсянка, ломтик вчерашнего хлеба и чайник.

— Доброе утро, госпожа. — Проговорила Мэри, наливая мне в кружку чай, — посыльный был. Еще затемно, до молочника. Сунул записку в руку, буркнул, что ответа не надо, и был таков.

— Где она?

Мэри, торопливо пошарив в кармане передника, вытащила сложенный вчетверо лист. Бумага была плотной и дорогой. Я развернула лист. Почерк был под стать бумаге: крупный, размашистый, уверенный. Почерк человека, который привык отдавать приказы, а не писать любовные послания. Всего одна строка, без вежливых обращений и подписи:

«Буду у вас в три часа пополудни. Бентли».

Я перечитала записку дважды, медленно складывая её обратно. Не «прошу разрешения навестить вас». Не «надеюсь, вам будет удобно принять меня». Просто констатация факта, не терпящая возражений. Он придёт, потому что решил прийти, и моё мнение по этому поводу его не интересует.

Но граф не из тех, кто заглядывает на чай ради светской беседы о погоде и театральных премьерах. Если он тратит время на дорогу в Блумсбери, а это полчаса пути от Гросвенор-сквер, значит, есть причина.

Хорошая или плохая — вот в чём вопрос.

Остаток времени прошел в лихорадочных попытках придать гостиной жилой вид. Мы с Мэри метались по комнате: смахивали пыль, поправляли выцветшие шторы, двигали кресла, пытаясь прикрыть пятна на ковре. Старый дом сопротивлялся, выставляя напоказ свои шрамы, но мы не сдавались.

Ровно в три часа пополудни раздался стук в дверь. Я выпрямилась, расправила складки платья, сделала глубокий вдох. Мэри выскочила из кухни, вытирая руки о передник, бросилась в прихожую. Я слышала, как скрипнул засов, как распахнулась дверь.

— Лорд Бентли, — произнёс низкий мужской голос, спокойный, не нуждающийся в представлениях.

— П-прошу, милорд, — пролепетала Мэри.

Через мгновение в коридоре раздались тяжёлые шаги, дверь распахнулась, и на пороге возник граф.

Его появление в моей убогой гостиной выглядело почти гротескно. Безукоризненный чёрный сюртук из тончайшего сукна и белоснежный шейный платок, повязанный с небрежной элегантностью, казались насмешкой над окружающей нищетой. Вместе с ним в комнату ворвался запах дорогого табака и свежего ветра, мгновенно перебивший затхлый дух старого дома.

За его спиной маячила бледная как мел Мэри, прижимая руки к груди.

Бентли шагнул внутрь, и пространство гостиной мгновенно сжалось. Он огляделся — медленно, методично, с безжалостностью оценщика, которому пытаются продать подделку. Его взгляд не просто скользил по предметам, он вскрывал каждый изъян: выцветший бархат штор, предательскую трещину на потолке, пятно на ковре, которое я тщетно пыталась прикрыть креслом. Лицо графа осталось бесстрастным, но я заметила, как едва уловимо дрогнул уголок его рта. Брезгливость? Или жалость? И то и другое было одинаково унизительно.

— Вот здесь вы принимаете гостей? — осведомился он наконец. В его голосе звучало искреннее недоумение, словно он не мог поверить, что разумный человек способен существовать в таких условиях.

Я выпрямилась, вздернув подбородок:

— Здесь я живу, милорд. А гостей пока не принимала. — Мэри, чай, — бросила я через плечо, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Служанка кивнула и выскользнула за дверь, будто спасаясь от пожара.

Бентли прошел к камину и осторожно, словно боясь испачкаться, опустился в кресло. Перчатки он снимать не стал. Этот жест кольнул меня сильнее любых слов.

Закинув ногу на ногу, он перевел взгляд на меня. Теперь объектом оценки стала я сама: простое муслиновое платье, гладкая прическа, дешевая камея на груди.

— Вы не можете здесь оставаться, леди Сандерс, — произнёс он ровно, без предисловий.

Я села напротив, на жесткий диван, чувствуя себя школьницей, которую отчитывает строгий директор.

— Это не выбор, милорд, это необходимость, — парировала я, глядя ему в глаза. — Вы забываете моё положение. Я беглая жена. По закону я пустое место. У меня нет прав ни на имущество, ни на деньги, ни даже на собственное имя. Любой пенни в этом доме Колин может объявить украденным у него, и суд будет на его стороне.

Бентли слушал молча, постукивая пальцами по подлокотнику кресла.

— Я могу ссудить вам сумму на аренду приличного дома, — предложил он ровно, словно обсуждал покупку лошади. — В Сент-Джеймсе или Мэйфэре. Вы вернёте долг, когда выиграете дело.

Я качнула головой, не раздумывая ни секунды.

— Рано или поздно люди узнают, кто мой благодетель, и пойдут слухи. Беглая жена виконта Сандерса, живущая на средства графа Бентли. Как быстро меня назовут вашей любовницей? Неделя? Две? Эти слухи нам сейчас не нужны, милорд. Они уничтожат мою репутацию быстрее, чем объявления Колина в газетах.

Бентли замолчал, внимательно разглядывая меня, затем коротко кивнул.

— Разумно. Вы видите поле боя целиком, а не только фигуры перед носом.

В этот момент вошла Мэри. Она поставила поднос на стол, звякнув фарфором, расставила чашки и молча вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Я разлила чай. Бентли принял чашку, но даже не поднес к губам — держал её на весу, продолжая изучать меня поверх поднимающегося пара. Я же сделала глоток — горячая, крепкая заварка обожгла горло, возвращая силы.

— Зачем вы приехали, милорд? — спросила я, опуская чашку.

Граф вернул свой чай на блюдце нетронутым. Затем полез во внутренний карман сюртука и небрежно бросил на столик между нами увесистую пачку конвертов, перевязанную голубой лентой. Узел не выдержал удара, лента ослабла, и письма веером рассыпались по полированной столешнице.

Их было много. Десять, двенадцать, может, больше. Плотная бумага: кремовая, белая, голубоватая. Сургучные печати в основном алые, темно-бордовые, одна цвета старого вина. В спертом воздухе гостиной тотчас поплыл едва уловимый, чужеродный здесь аромат дорогих духов и сургуча.

— Что это?

— Приглашения, — отозвался он равнодушно, откидываясь в кресле. — Поскольку никто не знает, где вы живете, хозяйка вечера указала мой адрес для всей вашей корреспонденции.

Я взяла один конверт. Тяжелый, почти картонный, с гербовой печатью, которую я не узнала. Отложила, взяла другой.

— Так много?

— Вы их заинтриговали, — в голосе Бентли проскользнула ирония. — Женщина, рассуждающая о температурах сушки и прусской химии — редкий зверь в наших гостиных. Вы для них экзотика, леди Сандерс. Диковинка, которую хочется рассмотреть поближе.

Он выдержал паузу, и взгляд его стал жестче.

— Пока что.

— А потом? — С усмешкой спросила я, уже зная ответ.

— А потом либо вы докажете, что чего-то стоите, либо вас забудут на следующий же день. Лондон жесток к тем, кто не оправдывает ожиданий.

Слова были жестокими, но честными. Я молча кивнула, принимая правила игры.

— Вы их просмотрели?

— Разумеется, — ответил он с таким спокойствием, словно это входило в его прямые обязанности. — И отложил те, на которые вам стоит ответить в первую очередь.

Он наклонился вперёд, перебрал конверты длинными пальцами и выбрал три. Положил их передо мной отдельной стопкой.

— Леди Уэстморленд. Графиня Лидсфорд. И леди Уилск… она кстати недавно получила в наследство небольшой дом на Кинг-стрит, близ Сент-Джеймс-сквер. От покойной тётушки, скончавшейся минувшей зимой. Насколько мне известно, планирует его продать, но слуг ещё не распустила.

Он ненадолго замолчал, позволяя мне осмыслить сказанное.

— Леди Уилск обожает драму. Она коллекционирует чужие несчастья так же страстно, как другие фарфоровых кукол. И, к слову, она главная сплетница Лондона. Если вы правильно подадите ей свою историю: гонимая жена, жестокий муж, необходимость скрываться в… — он брезгливо обвел перчаткой мою гостиную, — … в этих трущобах Блумсбери, она растрогается до слёз. И предложит вам временно занять дом тётушки. Из чистого сострадания, разумеется.

Я смотрела на него, медленно осознавая изящество этой схемы.

— А заодно разнесёт по всему Лондону историю о том, какая я несчастная жертва обстоятельств.

— Именно, — подтвердил он с холодной усмешкой. — Вы получите приличный адрес на Кинг-стрит, меблированный дом, штат слуг и при этом ваша репутация не только не пострадает, но и укрепится. Вы станете объектом сочувствия, а ваш супруг станет объектом презрения.

Я откинулась на спинку дивана, обдумывая план. Он был хорош, даже гениален. Он решал сразу несколько проблем: давал мне приличное жильё, укреплял мою позицию в обществе и одновременно подрывал репутацию Колина.

— Я последую вашему совету, милорд, — произнесла я спокойно.

Бентли кивнул, словно этого и ожидал. И снова полез в карман, достал ещё несколько сложенных листов, протянул мне через столик.

— Ещё кое-что.

Я взяла письма, развернула первое. Почерк был неровным, чернила местами смазаны, словно писавший торопился.

«Милорд! Адмирал требует от меня результатов в кратчайшие сроки. Прошу вас связать меня с леди Сандерс немедленно. С глубоким уважением, главный интендант Адмиралтейства, сэр Уильям Бейтс».

Я перечитала письмо дважды, потом подняла глаза на Бентли.

— Адмирал всё же заинтересовался?

— Заинтересовался — слабо сказано, — отозвался Бентли, и в голосе его прозвучала холодная удовлетворённость. — Он потребовал от интенданта предоставить решение проблемы снабжения немедленно. Если сэр Бейтс не предоставит результат, он лишится своей должности. А главный интендант Адмиралтейства, леди Сандерс, это не просто титул. Это влияние, связи, доступ к казне. Потерять такую должность — значит потерять всё.

Он наклонился ближе, и серые глаза его стали острыми, как лезвие ножа.

— От вашей помощи буквально зависит его карьера. Он отчаянно нуждается в вас, а отчаянные люди, как известно, готовы на всё.

Он выдержал паузу, позволяя словам осесть.

— Война — прибыльное дело, леди Сандерс. Контракты с Адмиралтейством приносят состояния. Те, кто снабжает флот, богатеют за несколько лет. Интендант это знает, он готов платить. Много платить, лишь бы спасти свою шкуру.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри разгорается азарт, смешанный с осторожностью.

— Что вы предлагаете?

— Не сдерживайте себя, — произнёс он жёстко. — Торгуйтесь. Требуйте долю от каждого фунта сушёных овощей, поставленных на флот. Требуйте гарантий в письменном виде, заверенных печатью Адмиралтейства. И не раскрывайте метод полностью, пока не получите всё, что вам нужно.

Он откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди.

— Надеюсь, вы знаете, о чём говорили на приёме?

— Разумеется, знаю.

— Тогда действуйте. Встретьтесь с интендантом, обсудите детали. Но помните: как только вы раскроете метод полностью, вы потеряете рычаг давления. Давайте информацию порциями, пусть они зависят от вас, а не вы от них.

Я аккуратно сложила письма в стопку, выравнивая края.

— Благодарю за совет, милорд.

Бентли поднялся и направился к выходу. Я встала следом, намереваясь проводить его, но у самого порога он вдруг замер и резко обернулся.

— Ещё одно, леди Сандерс. Завтра к вам прибудет человек. Рекомендации безупречные, вид внушительный. Официально он займет должность вашего лакея, но его настоящая задача — ваша тень.

Я хотела возразить, но он перебил жестким, нетерпящим возражений тоном:

— Будь я на месте вашего мужа, я бы пустил все средства, чтобы найти вас. И сделал бы так, чтобы вы замолчали навсегда. Вы слишком опасны для него, а мертвые, как известно, исков не подают.

— Благодарю за… предусмотрительность, — отозвалась я, стараясь, чтобы сарказм не звучал слишком явно.

Разумеется, я все поняла. Телохранитель — это щит. Но щит, который смотрит внутрь. Этот «лакей» будет докладывать Бентли о каждом моем вздохе, о каждом посетителе. Я получала охрану в комплекте с надзирателем, но выбора действительно у меня не было.

Бентли чуть прищурился, явно считав мои мысли, и кивнул, принимая вынужденное согласие.

— И последнее. На следующей неделе леди Джерси дает свой знаменитый весенний бал. Там соберутся все законодатели мод. Приглашение вам доставят. Быть там обязательно. Свет — это ярмарка, леди Сандерс. Нельзя продать товар, спрятанный под прилавком. Вы сейчас главная сенсация сезона, и этот интерес нужно обратить в звонкую монету, пока он не остыл.

Его взгляд снова скользнул по мне, в серых глазах мелькнуло откровенное неодобрение.

— С учетом обстоятельств, я настаиваю на ссуде. Лондон не прощает промахов, а леди Джерси тем более. Появиться на её балу в платье, которое свет уже видел на прошлой неделе — это не просто дурной тон. Это личное оскорбление, которое вам не простят.

— Я ценю ваше предложение, милорд, но мой гардероб — это моя забота, — отчеканила я, глядя ему прямо в глаза. — Пока я справляюсь сама.

Бентли коротко, без веселья усмехнулся, словно оценил упрямство зверька, попавшего в капкан.

— Как пожелаете. Гордость — дорогое удовольствие, леди Сандерс. Надеюсь, она вам по карману.

Он вышел. Я слышала, как Мэри семенит за ним в прихожую, как щелкнул замок, и тяжелые шаги стихли на мостовой.

Тишина навалилась мгновенно. Я смотрела на пачку конвертов, оставленную графом. Разноцветные прямоугольники на темном дереве стола казались разложенным пасьянсом. Каждый был шансом или ловушкой.

В комнату вернулась Мэри. Она с ужасом обвела взглядом нашу гостиную, будто слова Бентли сняли с её глаз пелену привычки, и теперь она видела только убожество: выцветшие пятна на обоях, потертый ковер, повидавшую жизнь мебель…

— Он прав, госпожа, — прошептала она, нервно комкая передник. — Этот дом… Сюда нельзя звать знатных дам. Если кто-то вроде леди Уилск увидит эту обстановку…

Она запнулась, не смея произнести вслух то, что мы обе понимали.

— Знаю. Поэтому мы должны действовать быстро. Как только получу ответ от леди Уилск, нанесу ей визит.

Служанка судорожно выдохнула, цепляясь за эту мысль, и поспешила на кухню.

Оставшись одна, я огляделась. Солнце било в стекло с безжалостной яркостью. Вместо того чтобы радовать, этот свет только раздражал — он выворачивал наизнанку всю убогость моего убежища. В полумраке комната казалась просто старой, а сейчас, под прямыми лучами, она выглядела жалкой. Каждая царапина на мебели, каждое пятно на ковре буквально кричали о том, что здесь живут неудачники.

А Лондон за окном жил по закону джунглей: слабых здесь не жалеют — их добивают. Моя демонстративная бедность никого не разжалобит. Наоборот, она станет сигналом для атаки. Хищники вроде леди Уилск чуют уязвимость за милю.

Если я хочу выжить, мне придется надеть броню. И эта броня должна сиять так, чтобы ни у кого не возникло желания проверить её на прочность.

Я перевела взгляд на стол. Среди пестрой кучи конвертов один выделялся сразу, и я первым вытянула его из стопки.

Тяжелая, гладкая бумага цвета слоновой кости. Алый сургуч с вензелем «WH» — яркий, как капля свежей крови. Даже пахло от него иначе: лавандой и дорогими духами. Так пахнут деньги.

Я поддела печать ногтем. Воск сухо хрустнул. Внутри лежал лист, исписанный размашистым, уверенным почерком. Лиловые чернила — каприз женщины, которая привыкла, что мир вращается вокруг неё.

' Дорогая леди Сандерс,

Я присутствовала на приёме у леди Лидсфорд и была бесконечно заинтригована вашей беседой с адмиралом Греем. Редко встретишь даму, чьи интересы простираются за пределы вышивки и пустых сплетен.

Мне бы хотелось познакомиться с вами лично в более спокойной обстановке. Не соблаговолите ли вы посетить меня в среду, к четырём часам пополудни, на чай? Я живу на Харли-стрит, дом номер двенадцать, недалеко от Кавендиш-сквер.

С искренним уважением и надеждой на скорую встречу,

Элеонора Уилск'.

Я перечитала письмо медленно, обдумывая каждое слово, каждую фразу. Среда. Послезавтра. Время есть. Достаточно, чтобы подготовиться.

Не теряя времени, я придвинула к себе чернильницу.

Как ответить? Слишком тепло — сочтет заискиванием. Слишком холодно — высокомерием. Нужна золотая середина: достоинство, но без гордыни.

Перо заскрипело по бумаге, выводя ровные строки:

'Дорогая леди Уилск,

Благодарю вас за столь любезное приглашение. Буду рада принять ваше гостеприимство в среду, к четырём часам пополудни. С нетерпением ожидаю нашей встречи.

С глубоким уважением,

Катрин Сандерс'.

Коротко и сдержанно. Именно то, что нужно.

Я посыпала письмо песком, чтобы чернила высохли, потом аккуратно сложила лист, капнула воском и прижала его монетой. Печати у меня не было, но это не имело значения. Леди Уилск поймёт: у беглой жены нет фамильного герба.

Отложив ответ, я потянулась к следующему конверту.

Он отличался от первого. Бумага была плотнее, с тиснением, и пахло от неё иначе. Не сладкими будуарными духами, а чем-то строгим и терпким — вербеной и сандалом.

Я взломала печать.

'Дорогая леди Сандерс,

Ваше выступление на приёме у леди Лидсфорд было поистине незаурядным. Редко встретишь женщину, способную поддержать столь интеллектуальную беседу…'

Остаток дня я провела за столом, который нещадно скрипел при каждом моём движении. Передо мной лежала гора приглашений, пестрое море дорогой бумаги, заполнившее пространство между треснувшей чернильницей и кружкой с недопитым чаем.

Я вскрывала их одно за другим, и по комнате разносился коктейль ароматов: мускус, фиалка, тяжелые восточные масла. Каждое письмо было верхом изящества, и каждое источало одно и то же — липкое, жадное любопытство. Они не звали меня как равную. Они звали меня как редкую бабочку, которую хочется приколоть булавкой к бархатной подложке и рассматривать под лупой, потягивая херес.

Бентли был прав. Я сейчас для высшего света Лондона неведомая зверушка, диковинка, которую хочется рассмотреть, пощупать, обсудить за ужином. А также лорд был прав и в том, что этот дом не подходит для ответных визитов. Если хоть одна из этих дам увидит облупившиеся обои, потёртый ковёр, трещину на потолке их сочувствие мгновенно сменится презрением, а презрение в их мире — смертный приговор.

Но он ошибался в методах. Его схема с леди Уилск казалась мне не просто унизительной, а стратегически неверной. Стать «игрушкой» главной сплетницы Лондона? Жить в её доме из милости, под вечным прицелом её оценивающего взгляда? Сегодня она дает тебе кров, а завтра, если ты наскучишь ей или не оправдаешь ожиданий, выставит за дверь, предварительно облив помоями в каждом салоне.

Нет, благотворительность мне не нужна. В этом мире уважают только два типа силы: древнюю кровь и звонкое золото. Раз крови Катрин Сандерс было недостаточно, чтобы защитить её от побоев мужа, значит, я поставлю на золото.

Стопка приглашений отправилась в сторону. Я придвинула к себе чистый лист и обмакнула перо в чернильницу:

'Сэр Уильям Бейтс,

Благодарю вас за интерес к моему методу. Предлагаю встретиться завтра, в десять часов утра, в конторе моего поверенного, мистера Томаса Финча. Адрес: Докторс-Коммонс, дом 14, второй этаж.

Обсудим детали возможного сотрудничества.

С уважением,

леди Катрин Сандерс'.

Второе письмо Финчу. Перо снова заскрипело по бумаге, выводя буквы быстрее и увереннее.

'Мистер Финч,

Завтра, в десять часов утра, в вашей конторе состоится встреча с сэром Уильямом Бейтсом, главным интендантом. Речь пойдёт о контракте на поставку сушёных продуктов для флота.

Прошу подготовить помещение и быть готовым к составлению договора.

Катрин Сандерс'.

— Мэри! — Мой голос прозвучал в тишине дома неожиданно властно.

Она появилась мгновенно, будто подслушивала за дверью.

— Нужно отправить их сегодня же, — я протянула ей письма. — Найди надёжного посыльного. Не мальчишку с улицы, который за пенни продаст их первому встречному, а человека с жетоном почтовой службы.

— Будет сделано, госпожа, — отозвалась она, накинула шаль и быстро вышла.

Я проводила её взглядом до двери. Когда щелкнул замок, я подошла к окну. Лондон внизу гудел, как потревоженный улей. Огромный, грязный, безжалостный город, который либо пережует тебя и выплюнет в канаву, либо склонится перед твоей наглостью.

Мэри вернулась через полчаса, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы и сырого лондонского воздуха, запыхавшаяся, но с видом триумфатора, вернувшегося с поля боя. Она буквально влетела в комнату, принося с собой запах уличной сырости.

— Нашла, госпожа! — объявила она с гордостью, стягивая шаль и комкая её в руках. — Парнишка с медным жетоном на груди, номерной, всё как положено. Стоял на углу у рынка, прямо возле мясных лавок. Божился, что надежнее него только Банк Англии. Письма доставляет быстро, ни одного еще не растерял. Я дала ему шесть пенсов, по три за каждое. Обещал, что до полуночи обе записки будут в руках у господ.

— Молодец, Мэри. Спасибо. Иди передохни.

Когда за окном окончательно сгустились синие лондонские сумерки, Мэри накрыла на стол. Наш ужин был простым и сытным, типичным для среднего класса того времени, чьи доходы не позволяли излишеств, но требовали основательности. На фаянсовых тарелках дымился «пастуший пирог» — густое рагу из остатков вчерашней говядины, прикрытое золотистой шапкой запеченного картофельного пюре. Рядом на блюде лежали ломти свежего хлеба и пара соленых огурцов, пахнущих укропом. Венчал стол кусок сыра — островатого и крошащегося, — и небольшой кувшинчик эля, который в этом городе был куда безопаснее сырой воды.

Мы поужинали молча. Мэри сидела напротив, время от времени бросая на меня беспокойные взгляды, но не решаясь заговорить. Я доела пирог, отломила кусок хлеба, запила элем и, поблагодарив, поднялась на второй этаж.

Я легла поздно, но сон не шёл. В темноте спальни ночные звуки города казались пугающе отчетливыми: далёкий лай собак, редкий грохот одинокого экипажа по булыжникам, пьяные выкрики и чей-то надрывный, почти истеричный смех в переулке.

Мысли роились, заставляя меня раз за разом прокручивать в голове каждую фразу, каждый аргумент и каждый возможный поворот завтрашнего разговора. Бейтс наверняка попытается давить авторитетом. Этот человек привык к беспрекословному подчинению, к тому, что перед ним лебезят и заискивают. Но я не собиралась быть одной из многих просительниц. Я шла предлагать спасение.

Лишь когда за окном начало светать, окрашивая небо в бледно-розовые и серые полосы, я провалилась в тяжёлое, беспокойное забытье.

Проснулась я внезапно от резкого стука в дверь. Вскочив с кровати, я первым делом выглянула в окно, осторожно раздвинув штору. На улице стоял экипаж, ничего примечательного, потёртый, с облупившейся краской на дверцах, идеально сливающийся с серостью лондонского утра. А у крыльца моего дома застыл человек. Высокий, широкоплечий, в тёмном сюртуке и шляпе с широкими полями, отбрасывающей глубокую тень на лицо.

Я быстро натянула на себя серое, домашнее платье и поспешила вниз, на ходу приглаживая волосы руками.

Когда я спустилась в холл, Мэри уже открыла дверь и замерла на пороге, разглядывая незнакомца с нескрываемым любопытством, смешанным с опаской.

Мужчина уже снял шляпу, обнажив коротко стриженные седеющие волосы. Лицо его было жёстким, обветренным до бронзового оттенка, с глубокими морщинами у глаз и рта, прожитыми линиями человека, видевшего слишком многое.

— Леди Сандерс? — голос был низким, хрипловатым, как у человека, который привык больше молчать, чем говорить.

— Да.

— Дик Дорс. Граф Бентли прислал меня вас сопровождать.

— Входите.

Он шагнул внутрь, но остался стоять в прихожей, держа шляпу в больших мозолистых руках. Спина прямая, ноги слегка расставлены — поза солдата, привыкшего в любой момент реагировать на угрозу.

Мэри метнулась на кухню, бормоча что-то о завтраке, но я её остановила, схватив за локоть:

— Не нужно, Мэри. Времени нет. Помоги мне переодеться.

Мы поспешно поднялись на второй этаж. Я выбрала платье из муслина глубокого хвойного оттенка, лишенное всякого кокетства, но безупречно сидящее по фигуре. Мэри быстро, привычными движениями уложила мне волосы в простой узел на затылке, закрепила шпильками, несколько раз уколов меня в процессе.

— Как я выгляжу? — спросила я, вглядываясь в свое отражение. Потускневшее, покрытое мутными пятнами зеркало неохотно явило мне женщину с прямой спиной и решительным взглядом.

— Как леди, госпожа, — твердо ответила Мэри. В её голосе звучало убеждение, которое я сама разделяла лишь наполовину.

Спустившись вниз, я кивнула Дику:

— Готова.

Он молча водрузил шляпу на голову, одним уверенным движением распахнул тяжелую дверь и отступил, пропуская меня вперёд.

У кэба Дик протянул мне руку, помогая забраться внутрь. Прежде чем зайти в полумрак экипажа, я задержалась на мгновение и посмотрела на него сверху вниз.

— Вы служили в армии?

Он перевёл на меня взгляд, чуть прищурившись, словно взвешивая: достоин ли вопрос ответа или это просто дамская болтовня.

— Да, мэм. Тридцать второй пехотный полк. Ирландия сначала, потом Египет.

— Давно вернулись?

— Три года назад. После Абукира, — коротко бросил он и, не дожидаясь продолжения, закрыл за мной дверцу. Разговор явно не входил в его обязанности; он был здесь, чтобы защищать, а не развлекать меня светской беседой.

Через секунду я услышала, как он забрался на козлы рядом с кучером. Экипаж качнулся, и колёса загрохотали по неровным булыжникам.

Я откинулась на спинку сиденья, глядя в окно на проплывающий мимо Лондон. Мы уже выехали из Блумсбери, миновали шумный Холборн и теперь углублялись в хитросплетение узких улочек Сити, направляясь к Докторс-Коммонс.

Спустя некоторое время кэб затормозил у высокого кирпичного здания. Дик спрыгнул на мостовую прежде, чем экипаж полностью остановился. Он на мгновение замер, оценивая взглядом пустые окна напротив и проулки, и только потом распахнул дверцу, подавая мне руку.

Мы вошли в здание и прошли по тускло освещённому коридору, пахнувшему старой бумагой и сыростью. Дик шёл за мной, не отставая ни на шаг.

Едва мы подошли к нужной двери, она резко, почти с грохотом распахнулась. На пороге возник Финч, и вид у него был такой, будто он только что выбрался из эпицентра бури.

Адвокат выглядел не просто взволнованным, он был на грани паники. Редкие волосы растрёпаны, галстук съехал набок, а на лбу, несмотря на утреннюю прохладу, крупными каплями блестела испарина. Было очевидно, что последний час он провел, меряя кабинет шагами и терзая воротник.

— Леди Сандерс! Входите, входите! — он торопливо отступил вглубь, едва не споткнувшись о собственный порог. Его взгляд на мгновение зацепился за внушительную фигуру Дика, а затем испуганно вернулся ко мне. — Ваш… сопровождающий?

— Да. Он останется у двери.

Финч поспешно закивал, нервно сглотнув. Дик же, не проронив ни слова, занял позицию снаружи. Он прислонился к косяку и сложил руки на набалдашнике трости — неподвижный, как гранитное изваяние.

Стоило мне войти в кабинет и только коснуться завязок шали. В этот же момент в коридоре раздались тяжёлые шаги, а затем требовательный стук в дверь. Финч вздрогнул всем телом, метнулся к двери, едва не опрокинув по пути стул, и распахнул её так широко, будто приглашал внутрь целую армию.

На пороге стоял интендант.

— Сэр Уильям! — Финч согнулся в поклоне, почти раболепно вжимаясь в стену, чтобы освободить дорогу. — Прошу вас, входите!

Бейтс шагнул внутрь, одарив тесный кабинет порцией нескрываемого презрения, и лишь затем удостоил вниманием меня. Интендант смотрел оценивающе и недоверчиво: его взгляд скользнул по моему зеленому муслину, простой прическе и, наконец, замер на моем лице. В складках его губ затаилась насмешливая ухмылка.

— Леди Сандерс, — протянул он, скорее констатируя факт моего присутствия, чем здороваясь.

— Сэр Уильям. Благодарю за пунктуальность.

Он лишь фыркнул. Стянув перчатки, он небрежно бросил их на стол Финча, словно это была его собственность.

— Пунктуальность? У меня нет времени на любезности, мадам, так что давайте обойдёмся без церемоний.

Не дожидаясь приглашения, он опустился на стул, расстегнул верхнюю пуговицу сюртука и шумно вытер лоб платком. Финч, окончательно потеряв голову от суеты, бросился пододвигать стул для меня, в процессе едва не смахнув локтем открытую чернильницу. Я села, выпрямив спину и спокойно сложив руки на коленях.

Некоторое время Бейтс молча буравил меня тяжелым, испытывающим прищуром. От него буквально исходило раздражение, граничащее с открытой враждебностью.

— Вы утверждаете, что владеете секретом длительного хранения продуктов. Методом некоего немецкого химика, — наконец заговори он, вкладывая в слово «химик» столько скепсиса, сколько смог.

— Я не утверждаю, я владею этим методом, — отозвалась я с той бесстрастной уверенностью, которая не допускает возражений. — Разница между этими понятиями — сохранность флота.

— Весьма дерзко для дамы, — хмыкнул Бейтс, удивленно вскинув брови.

— Правдиво для человека, который знает себе цену, — парировала я спокойно. — Вы здесь не из праздного любопытства, сэр Уильям. Я могу вам помочь, но только если вы готовы меня выслушать без предвзятости.

Лицо его потемнело, челюсти сжались так, что на щеках вздулись желваки. Он явно не привык, чтобы с ним так говорили, тем более женщины. Но я не отвела взгляда. Я держала его, не моргая, давая понять: я не испуганная просительница, пришедшая умолять о крохах со стола Адмиралтейства. Я партнёр по сделке. Равный партнер.

Бейтс тяжело выдохнул и откинулся на спинку стула, которая тотчас протестующе скрипнула под его весом.

— Говорите, — бросил он коротко.

Я сделала паузу, выстраивая аргументы в голове, как полководец выстраивает оборону перед боем. Это был ключевой момент. Покажи я слабость, и он раздавит меня авторитетом, вытянет всё, что мне известно, не заплатив ни пенни. Переборщи я с напором, он развернётся и уйдёт, предпочтя привычную ложь гневу адмирала.

— Метод Мюллера основан на строгом температурном контроле, — начала я, тщательно подбирая слова. — Ошибка всего в пять градусов и мясо сгниёт в бочках, не успев пересечь Ла-Манш. Продукт нужно предварительно выдержать в рассоле строго определённой концентрации: соль, селитра, можжевельник, лавровый лист. Пропорции критичны, сэр Уильям. Слишком много соли и мясо станет несъедобным, превратится в подошву. Слишком мало и гниение начнется уже к концу первой недели.

Бейтс слушал, нахмурившись, а его взгляд замер на чернильном пятне на столе Финча.

— Затем продукт высушивается, — продолжала я, набирая темп. — Для каждого вида свой режим. Капуста требует ста сорока градусов по Фаренгейту и двадцати часов непрерывной сушки. Морковь той же температуры, но уже в течение тридцати часов. Мясо же требует особого подхода: сорок восемь часов с постоянным отводом влаги. Если воздух застаивается — появится плесень, которая уничтожит всю партию. Если пересушить — продукт превратится в камень, который невозможно будет размочить даже в кипятке.

Я замолчала, давая ему осознать сложность процесса.

— Вы можете попытаться сделать это самостоятельно, сэр Уильям, — произнесла я жёстко. — Можете поручить своим клеркам найти кого-то, кто что-то слышал об опытах в Пруссии. Но когда первая партия протухнет в море, а вторая окажется ядовитой, и матросы продолжат умирать от цинги… адмирал Грей найдет виновного. И боюсь, он не ограничится выговором. Я же предлагаю вам готовую технологию. С моим личным контролем на каждом этапе.

Наступила тишина. Интендант долго переваривал услышанное, и только его пальцы, нервно постукивающие по подлокотнику, выдавали внутреннюю бурю. Он понимал: я не блефую. Я называла цифры и нюансы, которые невозможно выдумать на ходу.

— Допустим, — проговорил он наконец хрипло, — допустим, ваш метод работает. Но даже если это так, у меня нет времени на постройку особых помещений. Адмирал Грей не даст мне и месяца. Я не успею возвести здание, установить печи и запустить производство.

Я чуть улыбнулась, впервые за весь разговор.

— Нам не нужно строить, сэр Уильям. Нам нужно купить то, что уже работает.

Он резко вскинул голову, глаза его сузились.

— Что вы имеете в виду?

— Пивоварню.

— Пивоварню? — переспросил он недоверчиво.

— Именно, — подтвердила я. — В каждой крупной пивоварне есть солодовни — печи для сушки ячменя. Они уже устроены так, чтобы работать при высоких температурах, в них продумана вентиляция для отвода влаги. Они идеально подходят для нашей цели. Там есть чаны для вымачивания продуктов, доступ к воде, склады… всё необходимое. Остаётся лишь найти убыточное заведение, переоборудовать печи под нужный нам жар, а это дело нескольких дней, и запустить производство немедленно.

Бейтс молчал. Я видела, как за его лбом шестерни бюрократического аппарата начали вращаться в другую сторону. В его глазах медленно разгоралась искра того самого спасительного облегчения, которое чувствует утопающий, завидев берег. Я не просто продавала ему технологию, я предлагала готовую схему, которая снимала с него груз ответственности за сроки.

Он выпрямился, поправил галстук и впервые за встречу посмотрел на меня не как на досадную помеху, а как на человека, удерживающего его над пропастью.

— Хорошо. Интендантский совет найдет средства на выкуп подходящего объекта. — Он чуть помедлил и добавил уже более деловым, сухим тоном: — Каковы ваши условия, леди Сандерс?

— Первое. Для эффективного контроля производства мне нужен дом в приличном районе, — начала я, глядя ему прямо в глаза. — Я не могу позволить себе тратить часы на дорогу. Мне известно, что на Кинг-стрит, в Сент-Джеймсе, сейчас пустует дом леди Уилск. Интендантство оплатит его аренду напрямую владелице как часть представительских расходов проекта.

Бейтс поморщился, его губы обиженно вытянулись в ниточку. Он явно хотел возразить, напомнить о скромности и приличиях, но, взглянув на мою непоколебимую позу, лишь раздражённо махнул рукой.

— Ладно. Аренда жилья за счёт казны. Что ещё?

— Мой поверенный, мистер Финч, будет официально управлять предприятием, — я слегка указала рукой на замершего адвоката. — Он будет получать пятнадцать процентов от суммы каждого заказа, размещённого Советом. Из них пять процентов остаются мистеру Финчу как вознаграждение за управление, а десять он обязан перечислять на счёт моей помощницы, мисс Мэри Браун. Она будет вести учёт всех расходов проекта.

Бейтс замер, медленно наливаясь пунцовым цветом. Он приоткрыл рот, словно ему не хватало воздуха.

— Пятнадцать процентов⁈ — выдохнул он, и его голос сорвался на тот самый знакомый визг.

— Пять мистеру Финчу, десять моей помощнице, — чеканя каждое слово, повторила я, не меняя позы. — Вы получаете технологию, которой нет ни у кого в Европе. Вы получаете производство, готовое к запуску через неделю. Вы получаете мою гарантию качества. Пятнадцать процентов — это пыль по сравнению с тем, что вы теряете ежедневно на гнилых поставках.

Бейтс молчал, тяжело и шумно дыша. На его висках вздулись жилы, пульсируя в такт его яростным мыслям. Я видела, как он лихорадочно считает в уме. Пятнадцать процентов — внушительная сумма, но для бюджета ведомства не смертельная. Наверняка он сам привык к куда более жирным откатам. А здесь перед ним лежал спасательный круг, за который нужно было просто заплатить казенными деньгами.

— Контракт на какой срок? — спросил он наконец хрипло.

— Год. С правом продления по обоюдному согласию.

Бейтс провёл ладонью по лицу, размазывая пот, и на мгновение закрыл глаза. В кабинете воцарилась такая тишина, что было слышно, как на улице кричит разносчик газет. Затем он медленно, очень медленно кивнул.

— Хорошо. Согласен. Составляйте договор.

Я выдохнула, стараясь сохранить на лице маску ледяного спокойствия, хотя внутри всё дрожало от осознания масштаба победы. Я плотнее прижала руки к коленям, скрывая дрожь в пальцах под складками муслина. Финч, замерший за столом, казался изваянием; он сжимал перо так сильно, что костяшки пальцев побелели. В его широко распахнутых глазах застыло оцепенение человека, который в одно мгновение превратился из скромного стряпчего в управляющего государственным контрактом.

— Мистер Финч, — обратилась я к нему. Мой голос прозвучал неожиданно громко и отчетливо в наступившей тишине. — Составьте договор со всеми условиями, которые мы только что оговорили.

Финч дёрнулся, словно очнувшись от транса, и часто заморгал, возвращаясь в реальность.

— Да… да, разумеется! Немедленно!

Он лихорадочно схватил чистый лист. Перо нырнуло в чернильницу так резко, что несколько тёмных капель брызнули на заваленный бумагами стол. В кабинете снова воцарилась тишина, но на этот раз напряженная, рабочая. Слышно было лишь, как металлическое остриё с надрывным скрипом выводит строку за строкой. Время от времени адвокат замирал, вчитываясь в написанное, качал головой и, решительно зачеркнув фразу, переписывал её заново, добиваясь юридической безупречности.

Двадцать минут тянулись, как густая патока. Наконец он отложил перо, бережно вытер его о тряпку и шумно выдохнул, расслабляя плечи.

— Готово, леди Сандерс. Прошу вас.

Он взял лист обеими руками, словно боясь уронить хрупкую драгоценность, и протянул его мне.

Я медленно и вдумчиво читала, вникая в каждое слово, в каждую формулировку и каждую запятую. Это был не просто контракт на поставку провизии. Это был мой единственный щит, способный защитить мои деньги и мою свободу от Колина. Каждое условие, спрятанное за сухими юридическими терминами, было еще одним кирпичом в стене, которую я возводила между собой и прошлым.

'Настоящим договором устанавливается следующее:

Первое. Интендантство Адмиралтейства Его Величества, в лице главного интенданта сэра Уильяма Бейтса, обязуется выкупить пивоваренное предприятие в Саутуорке для организации производства сушёных продуктов долгосрочного хранения.

Второе. Управление предприятием, наём рабочих и контроль качества производства поручается мистеру Томасу Финчу, действующему как управляющий проектом.

Третье. Интендантство оплачивает аренду дома на Кинг-стрит, Сент-Джеймс, занимаемого леди Катрин Сандерс для нужд проекта, сроком на один год с правом ежегодного продления на весь период действия контракта. Арендная плата вносится Интендантством напрямую владелице дома.

Четвёртое. Вознаграждение в размере пятнадцати процентов от стоимости каждого заказа, размещённого Интендантством, выплачивается мистеру Томасу Финчу. Из этой суммы десять процентов подлежат перечислению на счёт мисс Мэри Браун, распорядительницы по учёту проекта, в течение трёх дней после получения платежа. Остальные пять процентов остаются у мистера Финча за управление предприятием.

Пятое. Договор заключается сроком на год с возможностью продления по обоюдному согласию сторон.

Шестое. Все расходы на закупку сырья, оборудование, наём и содержание рабочей силы несёт Интендантство Адмиралтейства Его Величества'.

— Всё верно, — произнесла я, протягивая лист интенданту.

Бейтс лишь мельком пробежался взглядом по пунктам договора. Его не заботило, чьи имена стоят в графах выплат; для него всё это было лишь досадной ценой за спасение собственной головы. Главным оставалось мясо, которое должно было перестать гнить в трюмах.

Финч тем временем, не теряя ни секунды, принялся за работу. В кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь лихорадочным скрипом пера. Он спешно, но аккуратно переписывал текст, создавая две идентичные копии. Время словно загустело, пока мы с Бейтсом сидели друг напротив друга, не обменявшись ни единым словом. Наконец последняя точка была поставлена. Финч аккуратно просушил листы песком и с почтительным поклоном разложил их перед интендантом.

— Прошу вас, сэр Уильям.

— Где подписывать? — буркнул тот, не скрывая своего раздражения.

Финч указал пальцем на строку внизу страницы. Бейтс взял перо и размашисто, почти небрежно вывел свою подпись, добавив дату крупными цифрами. Пока он доставал из внутреннего кармана тяжелую круглую печать, Финч уже поднес к бумаге палочку сургуча, плавя её над огнем свечи. В воздухе поплыл резкий, горьковатый аромат дыма. Бейтс с силой прижал печать к вязкой алой капле.

— Готово, — бросил он, резким движением отодвигая бумаги к центру стола.

Финч осторожно придвинул договора к себе и поставил свою подпись ниже. Моя подпись не требовалась, я не была стороной контракта. Официально я вообще не существовала в этой сделке.

Бейтс поднялся, с усилием натягивая перчатки и по-прежнему не глядя на нас.

— Завтра я пришлю вам документы на право управления пивоварней и вексель на первоначальные расходы. Всё на ваше имя, Финч. Имейте в виду: через три недели я хочу видеть первую партию готовой к отправке.

Он развернулся и направился к выходу, не утруждая себя прощальным кивком. Я видела в дверном проёме неподвижную фигуру Дика, который молча посторонился, освобождая дорогу. Бейтс вышел, тяжело ступая по коридору, и хлопнул входной дверью так, что в кабинете жалобно звякнули стёкла.

Финч остался сидеть за столом, не сводя взгляда с подписанного договора. Он смотрел на листы бумаги так, словно перед ним лежало Священное Писание, способное в один миг перекроить всю его жизнь. Наконец он медленно, как во сне, поднял голову и посмотрел на меня.

— Леди Сандерс… вы понимаете, что мы только что сделали? — его голос сорвался, превратившись в хриплый, благоговейный шёпот.

Я устало усмехнулась и откинулась на спинку стула. Напряжение последних часов медленно отступало, оставляя после себя странную, звенящую пустоту.

— Мы обезопасили моё будущее, мистер Финч. И ваше тоже.

— Адмиралтейство закупает провиант на сотни тысяч фунтов ежегодно… — адвокат заговорил быстрее, его голос едва не перешел в крик, который он с трудом подавил. — Пятнадцать процентов от таких сумм… Пять мне, десять вам… Боже милостивый, это же целое состояние.

Я поднялась, чувствуя, как на плечи наваливается свинцовая тяжесть усталости. Подойдя к столу, я оперлась о край и наклонилась к Финчу, заглядывая ему прямо в глаза.

— Завтра же вы дадите мисс Мэри Браун рекомендательное письмо в банк. Это первое, что нужно сделать.

Финч заторможено кивнул, переваривая услышанное.

— Понял. Счёт на имя Мэри Браун. Я всё подготовлю.

— И помните, мистер Финч: если хоть один пенни из этих десяти процентов не дойдёт до счёта Мэри, я узнаю. И тогда контракт с Адмиралтейством развалится. Потому что без моего контроля за технологией ваше производство не проработает и недели. Первая же партия сгниёт, и Бейтс разорвёт договор, а вы останетесь ни с чем.

Финч побледнел, но взгляд его стал неожиданно твердым.

— Всё будет исполнено в точности, леди Сандерс. Даю слово. Каждый пенни окажется на счёте мисс Браун.

— Отлично, — я выдохнула, чувствуя, что могу ему доверять, хотя бы из чувства его собственного самосохранения. — Тогда у меня к вам предложение. Станьте моим постоянным управляющим. Оставьте мелкие иски, семейные склоки и долговые расписки. Теперь ваша жизнь — это контракты с государством, закупки сырья и управление производством. У меня большие планы, мистер Финч, и мне нужен надежный человек.

Финч молчал, разглядывая меня так, словно видел впервые. Затем он медленно расправил плечи, и казалось, этот контракт добавил ему и роста, и веса.

— Я с вами, леди Сандерс.

— Тогда за работу. Завтра получите бумаги от Бейтса и первый вексель. Отведите Мэри в банк, откройте на её имя счёт, а затем готовьтесь к поездке в Саутуорк. Нам нужно осмотреть пивоварню и начать нанимать людей. У нас всего три недели до первой поставки.

Я кивнула Финчу, закрепляя наш негласный союз, и направилась к дверям. Дик при моем появлении лишь молча оттолкнулся от косяка и, не дожидаясь распоряжений, двинулся впереди меня к выходу из здания.

Стоило нам покинуть душный холл, как в лицо ударило яркое полуденное солнце. Воздух, пронизанный запахами реки и лондонской пыли, показался мне необычайно сладким. Я села в кэб, откинулась на жесткое сиденье и на мгновение прикрыла глаза.

Триумф смешивался с изнеможением. Я сделала это. Я переиграла их всех: паникующего Бейтса, закон, превращавший замужних женщин в тени, и самого Колина с его неоспоримым правом на моё имущество. Я получила дом через Интендантский совет, деньги через Мэри и власть через Финча. Я выстроила свою идеальную комбинацию, оставаясь при этом официально невидимой.

Спустя час кэб затормозил у дома с привычным скрипом рессор. Дик спрыгнул с козел прежде, чем колёса окончательно замерли, и распахнул дверцу, подставляя руку для опоры. Я ступила на мостовую, машинально отряхивая дорожную пыль со складок платья, и на мгновение задержалась, глядя на замершую фигуру своего телохранителя.

— Дорс, в чём именно заключается ваша работа?

— Всегда быть рядом, мэм, — ответил он коротко.

— Тогда заходите в дом, — я кивнула на дверь. — Не стоять же вам на улице всю ночь. Спать будете в гостиной, на диване.

Дик молча последовал за мной внутрь, и едва я переступила порог, как из глубины прихожей вынырнула Мэри. Её лицо в тусклом свете свечи казалось почти прозрачным, а голос, сорвавшийся на полушёпот, дрожал от плохо скрываемого волнения:

— Госпожа! Как всё прошло? Интендант… он согласился?

— Да, Мэри. Контракт подписан. Завтра мистер Финч откроет тебе счёт в банке.

— Мне? — переспросила осторожно, будто боялась, что слова рассыплются, если произнести их слишком громко. — Счёт… в банке?

— Тебе, — подтвердила я, проходя в гостиную и опускаясь в глубокое кресло у камина. — По закону я, как замужняя женщина, не имею права владеть имуществом. Любой шиллинг, заработанный мной, принадлежит Колину. Он может явиться в любой момент и потребовать всё до последнего пенни, и закон будет на его стороне.

Мэри побледнела еще сильнее, если это вообще было возможно.

— Но ты незамужняя, — продолжала я. — Закон о покрытии на тебя не распространяется. Поэтому десять процентов от каждого заказа Интендантства будут перечисляться на твой счёт. Официально ты распорядительница по учёту проекта. Фактически ты хранишь мои деньги там, куда мой муж не сможет дотянуться.

Мэри опустилась на краешек стула, прижав ладони к груди, словно пытаясь унять бешеное сердцебиение.

— Я… я не знаю, что сказать, госпожа.

— Скажешь спасибо, когда увидишь первую выплату, — усмехнулась я, чувствуя, как усталость наконец берет свое. — А пока накрой ужин. И для Дорса тоже. С этой ночи он остаётся в доме.

Мэри вскочила, часто закивала и заторопилась на кухню, бормоча что-то невнятное. Дик остался стоять у двери, держа шляпу в руках. Спина прямая, ноги слегка расставлены, всё та же застывшая солдатская стойка, готовая в любой момент среагировать на угрозу.

— Располагайтесь, Дорс, — кивнула я на диван. — Это ваше место на ночь.

Он медленно склонил голову, но сесть не решился, оставшись стоять, как часовой на посту.

Ужин принесли быстро. Мэри накрыла стол в гостиной: всё то же скромное меню — остатки пастушьего пирога, ломоть хлеба, кусок сыра и кувшинчик эля. Для себя и Дика она накрыла на кухне. Оттуда доносились звуки суеты, звяканье посуды и её тихий голос, она пыталась завязать беседу, но Дик отвечал односложно, если вообще считал нужным открывать рот.

Оставшись в одиночестве, я развернула газету, купленную по дороге у уличного разносчика. «Morning Post» — одна из немногих газет, сохранивших остатки независимости. Заголовки пестрели привычными темами: дебаты в Парламенте о хлебных пошлинах, очередные слухи о возможном мире с Бонапартом и громкий скандал в высшем свете, некая леди Х. сбежала с молодым офицером, оставив мужа и троих детей. Светская хроника смаковала подробности с тем особым цинизмом, который присущ людям, обсуждающим чужое падение.

Я дочитала статью, отпила эля и взялась за еду. Пирог был суховат, сыр крошился, но голод брал свое. Я методично управлялась с ужином, продолжая перелистывать страницы: объявления о продаже поместий, реклама чудодейственных эликсиров от всех недугов и краткое извещение о публичной порке вора на Тауэр-Хилл.

Когда с ужином было покончено, я отодвинула тарелку и позвала:

— Мэри! Иди сюда. Будем учиться расписываться.

Она появилась мгновенно, на ходу вытирая руки о передник. Глаза её расширились, в них отразилось смятение, смешанное с благоговением.

— Сейчас, госпожа?

— Сейчас, — отрезала я, поправляя фитиль у свечи. — Завтра тебе в банк. Без подписи счёт не откроют, а ставить крестик в документах Адмиралтейства мы не станем. Это дурной тон для моей распорядительницы.

Мэри робко прошла в гостиную и присела на самый край стула напротив меня. Следом бесшумно, как тень вошёл Дик. Он занял свое место в углу, на стуле у окна, и замер, скрестив руки на груди.

Я пододвинула к себе чистый лист, обмакнула перо в чернильницу и крупно, разборчиво вывела: Mary Brown.

— Смотри, — я повернула лист к ней. — Вот так пишется твоё имя. Сначала попробуй просто обвести буквы. Привыкни к тому, как перо лежит в руке.

Мэри взяла перо так, точно это была раскалённая кочерга. Пальцы её заметно дрожали, и первая попытка вышла комом: буквы расползлись по бумаге, чернила капнули, оставив жирную кляксу.

Она вскинула на меня отчаянный, почти виноватый взгляд.

— У меня не получается, госпожа! Перо меня не слушается!

— Получится, — ответила я твёрдо, не давая ей пасть духом. — Попробуй ещё раз. Медленнее, не дави на кончик так сильно, иначе расщепишь его и забрызгаешь всё вокруг. Просто веди линию.

Она кивнула, закусила губу и снова склонилась над столом так низко, что её чепец едва не коснулся чернильницы. Вторая попытка была чуть увереннее. Третья еще лучше. В тишине гостиной был слышен только скрип пера о бумагу и мерное дыхание Дика в углу.

К десятой попытке рука Мэри наконец перестала дрожать, и буквы выстроились в относительно ровную, пусть и слегка неуклюжую линию. Это была уже не просто мазня чернилами, а её первое заявление о правах на собственную жизнь, скрепленное пером.

Я украдкой бросила взгляд на Дика. Он по-прежнему сидел неподвижно, но вся его напускная безучастность исчезла. Взгляд солдата был намертво прикован к столу, к листам бумаги и тем таинственным знакам, что выводила служанка. Его брови сошлись у переносицы, губы чуть приоткрылись, он всматривался в линии с таким напряжением, будто пытался разглядеть противника в густом тумане, но смысл от него ускользал.

Он не умеет читать.

Дик Дорс — ветеран тридцать второго пехотного, прошедший Ирландию и выживший в песках Египта, человек, не раз смотревший в лицо смерти, был беспомощен перед клочком бумаги. Для меня, привыкшей к поголовной грамотности своего времени, это осознание было почти физически болезненным, здесь же оно являлось нормой. Зачем простолюдину буквы? Чтобы пахать землю, таскать тюки или ровно держать мушкет в строю, умение читать не требовалось.

Я молча взяла несколько чистых листов и, обмакнув перо, начала выписывать алфавит. Крупно, четко, оставляя между строками побольше места.

— Мэри, — сказала я чуть громче, чем требовала обстановка, — теперь повторим буквы. Вслух.

Она послушно кивнула, не понимая перемены в моем голосе, но доверяя мне безоговорочно.

— A, — я ткнула пальцем в первую букву, — повтори.

— A, — эхом отозвалась Мэри.

— B.

— B.

— C.

— C.

Мы продвигались по алфавиту медленно. Я произносила каждый звук громко и отчётливо, задерживая палец на плотной бумаге. Мэри старательно вторила мне, вкладывая в каждое повторение почти религиозное усердие.

А Дик… Дик слушал. Я видела, как он едва заметно шевелит губами, беззвучно копируя наши голоса. Его взгляд неотрывно следовал за моим пальцем, запоминая изломы линий, связывая звук с изображением. В этой душной гостиной, при свете оплывающей свечи, солдатская выправка оставалась прежней, но в глазах его отражалась работа ума, столкнувшегося с неведомой прежде силой.

Мы дошли до Z. Я отложила перо, и в комнате воцарилась гулкая тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине.

— На сегодня хватит, — объявила я, разрывая оцепенение. — Мэри, ты молодец. Завтра продолжим.

Она шумно выдохнула, расслабляя плечи, и потёрла затёкшую шею.

— Спасибо, госпожа. Я правда… я очень постараюсь всё выучить.

— Знаю, — кивнула я. — Иди спать, завтра большой день.

Мэри поднялась, присела в коротком реверансе и поспешила наверх, её шаги быстро стихли на лестнице.

Я собрала исписанные листы в аккуратную стопку, но не стала убирать их в ящик. Оставила на краю стола, на самом видном месте, подставив под гаснущий свет, потом обернулась к Дику.

Он смотрел на меня настороженно, так смотрят на что-то непонятное и потенциально опасное, что может навсегда изменить привычный мир.

— Дорс, — сказала я тихо, — если вам интересно, можете взять эти листы, они останутся здесь.

Пауза повисла тяжёлая, густая, как лондонский туман. Он не произнёс ни слова, лишь едва заметно склонил голову, но этого было достаточно.

Я направилась к лестнице. Уже поднимаясь на второй этаж, я не удержалась и обернулась. Дик всё ещё сидел на стуле, застывший, как каменное изваяние. Но он не отрывал глаз от стола, где белели листы с алфавитом. И в этом безмолвном противостоянии солдата и бумаги я увидела начало ещё одной победы…

Проснулась я рано, когда небо над Лондоном только начало светлеть, окрашиваясь в бледные серо-розовые полосы. Спустившись в гостиную, я обнаружила Дика на его привычном посту. Он стоял, заложив руки за спину и глядя на пустую улицу; в рассветных сумерках его фигура казалась тёмным монолитом, чётко прорисованным на фоне серого окна.

При моем появлении он обернулся и коротко кивнул.

— Доброе утро, Дорс, — сказала я.

— Доброе утро, мэм.

Я подошла к столу. Листы с алфавитом лежали в идеальном порядке, но я сразу заметила, что край стопки сдвинут на дюйм влево, а верхний лист слегка выгнут, будто его долго держали в больших ладонях.

Я ничего не сказала, лишь едва заметно улыбнулась про себя.

Через несколько минут в гостиной появилась Мэри и принялась бесшумно накрывать на стол.

Мой завтрак сегодня выглядел чуть богаче обычного, Мэри явно старалась подбодрить меня перед важным днем. На фаянсовой тарелке дымилась густая овсянка, сдобренная щедрым куском сливочного масла и ложкой темной патоки. Рядом лежали два ломтя поджаренного хлеба и небольшой глиняный горшочек с прошлогодним джемом из крыжовника. Крепкий черный чай источал терпкий аромат, смешиваясь с запахом подтаявшего воска.

Я ела в одиночестве, глядя в окно на просыпающийся город. В доме было необычно шумно: с кухни доносилось негромкое звяканье ложек о фаянс, плеск воды и приглушенные голоса. Я слышала, как Мэри что-то быстро говорит, и как ей в ответ глухо и коротко рокочет Дик.

Я отставила чашку как раз в тот момент, когда Мэри вернулась, чтобы убрать со стола.

— Мэри, оставь поднос. Собирайся, — велела я, поднимаясь. — Мы едем к модистке. Нам обеим нужны достойные платья.

Она так и замерла с протянутой к тарелке рукой. Её глаза округлились, а пальцы вцепились в край подноса.

— Мне тоже, госпожа?

— Тебе тоже, — подтвердила я, расправляя манжеты. — Отныне ты моя компаньонка, Мэри. Ты будешь сопровождать меня повсюду, и твой вид должен соответствовать твоему новому положению.

Мэри часто закивала, её лицо вспыхнуло от радостного возбуждения, и она едва не бегом бросилась наверх, забыв про грязную посуду. Я проводила её взглядом и посмотрела на Дика. Тот даже не обернулся, но я была уверена, что он не пропустил ни слова.

Спустя полчаса мы уже сидели в кэбе. Дик занял место на козлах рядом с извозчиком, а мы с Мэри устроились на жестком сиденье внутри экипажа. Колёса с грохотом покатились по булыжной мостовой, унося нас прочь от сонных улочек Блумсбери в сторону Бонд-стрит — сияющего сердца лондонской роскоши.

Мастерская мадам Лефевр располагалась в изящном здании с высокими витринами, за стеклами которых застыли манекены, демонстрируя последние парижские моды. Стоило нам переступить порог, как навстречу вышла сама хозяйка — невысокая, сухопарая женщина лет сорока. У неё были острые черты лица и взгляд настолько проницательный, что казалось, она видит не только фасон моего платья, но и содержимое ридикюля.

— Мадам, добро пожаловать! — она окинула нас оценивающим взглядом. Её внимание на мгновение задержалось на Мэри, брови едва заметно дрогнули, но мадам тут же вернула лицу маску профессиональной любезности. — Чем могу быть полезна?

— Мне нужен гардероб, — сказала я без лишних вступлений. — Три повседневных платья из тонкого муслина, простого и безупречного кроя. И три парадных для вечерних выходов: тяжёлый шёлк, современный силуэт, но сдержанные цвета.

Мадам Лефевр понимающе кивнула, ловко вынимая из кармана блокнот.

— Разумеется. А для мадемуазель? — она кончиком карандаша указала на замершую у входа Мэри.

— Для мисс Браун, — подтвердила я. — Два строгих повседневных платья из качественной шерсти и одно выходное.

Мэри вспыхнула до корней волос, став под цвет пунцовых лент на ближайшей шляпке, но я проигнорировала её смущение.

Хозяйка ателье повела нас вглубь мастерской, где на столах, застеленных сукном, лежали отрезы тканей, а на стенах висели эскизы.

— Сейчас все подражают античным модам, мадам, — поясняла она, разворачивая перед нами листы с рисунками. — Высокая талия под самую грудь, струящийся прямой силуэт и минимум украшений.

— Хорошо, но никаких кричащих оттенков, — я коснулась края нежно-серого шелка. — Выбирайте лавандовый, кремовый или бледно-зелёный.

— Превосходный вкус, — одобрила мадам Лефевр, делая пометку. — Для вечерних выходов рекомендую этот шёлк: дымчато-серый с серебряным шитьем или приглушённый голубой. Это подчеркнёт достоинство, не создавая лишнего шума.

— Подойдёт, но мне нужно одно парадное платье к среде.

Мадам Лефевр нахмурилась, прикусив губу и быстро прикидывая сроки.

— Среда… это крайне мало времени, мадам. Моим швеям придётся работать при свечах всю ночь. За спешность придётся добавить пять гиней к обычной стоимости.

— Я согласна.

Мадам Лефевр удовлетворенно улыбнулась и властным жестом пригласила нас к высоким зеркалам.

— В таком случае, приступим к снятию мерок.

Следующие несколько часов прошли в суете, наполненной шорохом тканей и мерным перестуком каблучков. Мадам и её помощницы обмеряли нас с Мэри, записывая цифры в длинные узкие реестры, прикладывали образцы шелка и муслина к лицу, обсуждая тончайшие детали отделки.

Мэри стояла как истукан, боясь лишний раз вздохнуть и густо краснея всякий раз, когда чужие руки касались её плеч или талии. Я же спокойно утверждала эскизы, проверяя фактуру тканей на ощупь.

Наконец все формальности были улажены. Мадам назвала итоговую и весьма внушительную сумму, но вполне оправданную скоростью и качеством. Я расплатилась, небрежно отсчитывая золотые монеты. Деньги на это были. После продажи секрета жженого солода пивоварам, оставалась приличная сумма, а вскоре мой бюджет должен был пополниться первыми выплатами от Интендантства.

— Парадное платье будет готово во вторник после полудня, — пообещала мадам Лефевр, лично провожая нас до порога. — Остальные в течение двух недель.

— Превосходно. Благодарю.

Мы вышли на залитую солнцем Бонд-стрит. Дик уже ждал у кэба, всё такой же бдительный и молчаливый. Стоило нам забраться внутрь, как экипаж тронулся в обратный путь к Блумсбери.

Когда мы подъехали к дому, у крыльца обнаружился мальчишка-посыльный лет двенадцати. В потрёпанной куртке и кепке, из-под которой торчали всклокоченные волосы, он нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Завидев нас, он резво шагнул вперёд, протягивая запечатанную записку.

— Для леди Сандерс! От мистера Финча!

Я приняла письмо, сунула сорванцу пенни, и тот умчался, явно довольный заработком. Сломав печать, я быстро пробежала глазами по строкам:

«Леди Сандерс, жду мисс Браун в банке „Куттс и Ко“ сегодня в два часа пополудни. Т. Финч».

Я сложила лист и взглянула на притихшую Мэри.

— Мы едем в банк «Куттс».

Она заметно побледнела и вцепилась пальцами в складки своего платья.

— Я… я же не одна поеду, госпожа?

— Разумеется, нет, — успокоила я её. — Мы поедем вместе.

Банк «Куттс и Ко» на Стрэнде встретил нас массивными колоннами и латунными табличками, начищенными до зеркального блеска. Внутри царила атмосфера респектабельности и вековой тишины, нарушаемой лишь сухим скрипом перьев и шелестом гербовой бумаги. За высокими конторками склонились клерки в черных сюртуках, методично заполняя необъятные гроссбухи.

Финч уже ждал нас в вестибюле. Завидев нас, он порывисто поднялся и отвесил глубокий поклон.

— Леди Сандерс. Мисс Браун. Прошу за мной, всё подготовлено.

Он провел нас в небольшой кабинет, обшитый темными дубовыми панелями. За массивным столом восседал управляющий, степенный господин с седеющими бакенбардами. Он окинул нас взглядом, в котором читалось явное недоумение.

— Мистер Финч, — проговорил он, задерживая взгляд на Мэри. — Вы утверждали, что счёт открывается для мисс Браун. Это… она?

Управляющий смотрел на мою помощницу так, будто перед ним предстало невиданное диво, случайно зашедшее в храм финансов.

— Именно так, мистер Харрисон, — невозмутимо подтвердил Финч. — Мисс Браун будет вести финансовый учёт по крупному государственному контракту.

Управляющий нахмурился, а в его голосе прорезалась холодная чопорность:

— Нам нужны твердые гарантии, сэр. Мы не открываем счета подобным лицам на основании одних лишь заверений.

Финч, не меняясь в лице, достал из портфеля договор с Интендантством, развернул его и плавно положил перед управляющим.

— Вот ваши гарантии, сэр. Контракт с печатью главного интенданта Адмиралтейства. Пункт четвертый: десять процентов от суммы каждого заказа перечисляются непосредственно на счёт мисс Мэри Браун.

Харрисон придвинул документ ближе к свече, вчитываясь в сухие строки. Его брови медленно поползли вверх. Он перечитал абзац еще раз, а затем перевел взгляд на Мэри, уже с совершенно иным выражением, в котором смешались подозрительность и вынужденное почтение. Против печати Адмиралтейства в этой стране никто не шел.

— Весьма… необычно, — выдавил он наконец. — Но раз Интендантство выступает гарантом…

Он вызвал клерка и велел принести необходимые бланки.

Следующий час прошёл в оформлении бумаг. Мэри, заметно волнуясь, поставила свою подпись. Рука её чуть дрожала, буквы вышли не идеально ровными, но вполне разборчивыми. Уроки не прошли даром.

Наконец управляющий протянул ей небольшую книжечку в дорогом кожаном переплете.

— Ваш пассбук, мисс Браун. Все операции по счету должны вноситься сюда нашими клерками. Берегите его — это подтверждение вашего капитала.

Мэри приняла её обеими руками, как величайшую святыню. Я видела, как в уголках её глаз предательски блеснули слезы.

Мы вышли из банка в молчании. Дик ждал у входа, небрежно прислонившись к колонне и внимательно отслеживая поток прохожих. Финч проводил нас до самого кэба.

— От Бейтса пока новостей нет, — вполголоса сообщил Финч, когда мы подошли к экипажу. — Обещал прислать все документы и вексель к утру, но курьера до сих пор не было.

Финч помог нам забраться в кэб и уже собирался закрыть дверцу, когда я жестом заставила его помедлить.

— Как только бумаги на пивоварню окажутся у вас, — я понизила голос, — проставьте в расписке о получении фактическую дату и время. Не позволяйте Бейтсу подставить нас за нарушение обязательств. Помните, Финч: в этой игре время — наше единственное оружие.

— Непременно, леди Сандерс.

Дверца захлопнулась. Экипаж вздрогнул и покатился по Стрэнду, медленно вклиниваясь в плотный поток повозок и экипажей.

Я откинулась на жесткую спинку сиденья, чувствуя, как напряжение дня сменяется глухой усталостью. Мэри сидела напротив, судорожно прижимая к груди новенькую банковскую книжку. Она не смотрела в окно; её взгляд был устремлен в пустоту, а губы едва заметно шевелились, должно быть, она снова и снова проговаривала свое имя, выведенное чернилами в конторе Харрисона. Для неё этот клочок бумаги с неровной подписью стал первым в жизни осязаемым доказательством собственного существования.

За окном тем временем неспешно проплывал Лондон. Огромный, многоликий город, где холодный блеск золота в сейфах Банка Англии соседствовал с беспросветной гнилью трущоб Саутуорка, куда нам предстояло отправиться уже совсем скоро.

Мы вернулись из банка в тот час, когда послеполуденное солнце стояло в самом зените, заливая ослепительным светом узкие улицы Блумсбери. Воздух здесь, в отличие от просквоженного ветрами Сити, казался плотным и неподвижным; он был густо настоян на запахе разогретого камня и тяжелых кухонных ароматах, доносившихся из цокольных этажей. Кэб замер у дома с протяжным, жалобным скрипом. Дик, спрыгнув с козел, привычным скупым жестом распахнул дверцу, выпуская нас наружу.

Едва коснувшись мостовой, я на ходу отряхнула дорожную пыль, осевшую в складках юбки, и обернулась к Дорсу.

— Подождите здесь. Мне нужно лишь сменить платье, и мы немедленно отправимся на Харли-стрит.

Дик ответил коротким кивком и остался у экипажа. Мы же с Мэри поспешили скрыться в прохладной тишине дома. Она всё ещё пребывала в каком-то лихорадочном оцепенении: судорожно прижимала к груди банковскую книжку, вцепившись в неё побелевшими пальцами. В её глазах, блестевших от восторга и испуга, читалась наивная вера в то, что это хрупкое сокровище может раствориться в воздухе, стоит ей хоть на миг ослабить хватку.

— Мэри, — окликнула я её, возвращая в реальность, — помоги мне переодеться, у меня всего лишь сорок минут.

Она вздрогнула, точно очнувшись от транса, сунула книжку глубоко в карман платья и заторопилась следом за мной на второй этаж.

В спальне я первым делом распахнула старый сундук, стоявший у стены. Стоило крышке откинуться, как комнату наполнил густой, успокаивающий аромат сушёной лаванды. Там лежало моё лучшее платье из Кента. Тёмно-синий муслин, безупречно строгий крой, полное отсутствие кружев или легкомысленных бантов. Это было платье «благородной бедности» — чистое, добротное, лишённое столичного лоска. Именно то, что нужно, чтобы вызвать сочувствие, не роняя достоинства.

Я быстро стянула запылённое дневное платье, бросив его на изножье кровати. Мэри помогла мне облачиться в синее, расправляя каждый шов и подтягивая ленты. Ткань приятно холодила кожу, ложась мягкими складками, которые придавали фигуре необходимую стать.

— Волосы, — велела я, опускаясь на жесткий стул перед зеркалом.

Мэри взялась за работу с молчаливым усердием. Она скрутила их в простой, но изящный узел на затылке, закрепила шпильками и, чуть помедлив, добавила тонкую синюю ленту, идеально подходящую к платью. Никаких локонов, никаких кокетливых завитков, которые могли бы выдать во мне желание понравиться, всё было почти монашески.

Я оглядела своё отражение в мутноватом стекле. Женщина, смотревшая на меня оттуда, выглядела безупречно в своей строгости. Скромная, но не жалкая. Пострадавшая, но сохранившая внутренний стержень. Именно такой меня и должны были увидеть в гостиной на Харли-стрит.

— Готово, — выдохнула я, поднимаясь. — Спасибо, Мэри.

Она ответила глубоким, старательным и оттого немного неуклюжим реверансом. Получив должность будущей распорядительницы, Мэри уцепилась за эту возможность мертвой хваткой, и теперь она при каждом удобном случае подчеркивала свой новообретенный статус. Я не стала поправлять её, в глазах девушки горел огонь честолюбия, который был мне только на руку. Напротив, я позволила себе едва заметно улыбнуться в ответ, закрепляя в ней эту уверенность.

И больше ни слова не сказав, я накинула на плечи лёгкую шаль и, подхватив ридикюль, направилась к выходу.

Дик всё так же стоял у кэба, не сдвинувшись ни на дюйм. Завидев меня, он молча распахнул дверцу, и я забралась в прохладный полумрак экипажа. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отсекая звуки улицы. Через секунду карета качнулась под тяжестью вскочившего на козлы Дорса, и колёса загрохотали по неровным булыжникам.

Поездка заняла чуть менее получаса. Я смотрела в окно, наблюдая, как сонные улочки Блумсбери сменяются шумными перекрестками, а затем чинными кварталами Мэрилебона. Здесь шум города затихал, уступая место респектабельному спокойствию, нарушаемому лишь перестуком копыт породистых лошадей.

Вскоре мы въехали на Харли-стрит. Улица встретила нас ровными рядами особняков, стоявших плечом к плечу с безупречной симметрией. Фасады из тёмного кирпича смотрели на мир строгими рядами высоких окон, и в этом единообразии читалась уверенная власть старых денег.

Экипаж замедлил ход и плавно остановился у дома номер двенадцать. Он ничем не выделялся среди соседей, кроме, пожалуй, исключительной чистоты белокаменных ступеней и входной двери, выкрашенной в глянцево-чёрный лак.

Я выбралась из кэба, на мгновение задержавшись, чтобы поправить шаль, и решительно направилась к дверям. Но не успела я поднять руку к тяжёлому кольцу в пасти латунного льва, как дверь бесшумно распахнулась, и на пороге возник лакей в безупречной ливрее.

— Леди Сандерс? — осведомился он с той ледяной учтивостью, которая приличествует слуге в подобном доме.

— Да.

— Прошу вас, мадам. Леди Уилкс ожидает.

Он отступил в сторону, приглашающим жестом указывая на прохладную глубину холла. Я шагнула внутрь, и мои каблуки глухо застучали по безупречно вымытому мрамору. Однако я не успела сделать и трех шагов, как в дальнем конце коридора зашуршало платье, и из тени навстречу мне почти вылетела невысокая, но величественная матрона.

Её статус угадывался мгновенно: ни одна экономка не позволила бы себе платье цвета бордо с такой богатой кружевной отделкой, а уж тем более массивный гребень с аметистами, венчавший седые волосы. Леди Уилкс, а это могла быть только она, казалась воплощением непоколебимой власти. Острые черты её лица смягчались живым блеском проницательных серых глаз, в которых сейчас читалось нетерпеливое ожидание.

— Леди Сандерс! — её голос, звучный и глубокий, мгновенно заполнил пространство холла. — Какая радость!

Она порывисто протянула мне обе руки, но стоило моим пальцам коснуться её ладоней, как она тут же перехватила меня под локоть. Одним решительным движением увлекла меня в сторону подальше от любопытных ушей лакея и доверительно понизила голос:

— Представьте, леди Сандерс… Всего два часа назад! Ко мне явился клерк из самого Интендантства. Они арендовали мой дом на Кинг-стрит для вас на целый год! Сказали, что вы оказываете неоценимую помощь нашей армии в борьбе с этим проклятым корсиканцем.

Её глаза сияли таким восторгом, будто я только что в одиночку захватила французский флот. Она явно наслаждалась сопричастностью к большой тайне.

— Какое благородное дело, дорогая! Я так рада, что могу внести свою лепту в защиту Британии!

Я позволила себе слабую, исполненную достоинства улыбку, стараясь выдержать нужный настрой: смесь патриотической гордости и женской скромности.

— Да, леди Уилкс. Долг перед Англией превыше любых личных невзгод.

Она сжала мою руку с неожиданной силой. В этом жесте было не только одобрение, но и своего рода присяга на верность.

— Вы героиня, дорогая моя! Настоящая героиня! — Она на мгновение замолчала, жадно вглядываясь в моё лицо, а затем придвинулась ещё ближе, и её слова стали едва различимы. — Но сейчас ни слова об этом. У меня гостьи — дамы весьма уважаемые, но, увы, совершенно не умеющие держать язык за зубами. Им не следует знать о королевских делах, вы понимаете…

Она многозначительно подмигнула мне, и я едва сдержала ответную улыбку. Было очевидно: леди Уилкс видела себя по меньшей мере придворной интриганкой эпохи Тюдоров, и эта секретность доставляла ей едва ли не большее удовольствие, чем сама аренда дома.

— Разумеется, — кротко кивнула я.

— Пойдёмте же, я вас представлю.

Она по-хозяйски взяла меня под руку, и мы направились через холл к высоким двустворчатым дверям, за которыми уже слышался приглушённый звон чайных ложечек о фарфор.

Гостиная леди Уилкс была воплощением элегантности и комфорта. Высокие окна, затянутые тончайшими кружевными занавесками, смягчали яркий дневной свет, наполняя комнату ровным золотистым сиянием. Стены, обитые кремовым шёлком, служили идеальным фоном для потемневших от времени портретов предков в тяжёлых рамах. Воздух здесь был пропитан дорогим табаком, ароматом свежей выпечки и едва уловимым духом старого дерева. У камина, где в глубокой тишине уютно тлели угли, стояли мягкие кресла, обитые изумрудным бархатом, а в центре этого полукруга красовался низкий столик, уставленный сервизом из прозрачного, как яичная скорлупа, фарфора.

За столом сидели три дамы, и все три мгновенно повернулись ко мне, едва мы с леди Уилкс переступили порог. Их взоры скользнули по моему платью, причёске, лицу — быстрая, цепкая оценка, которую светские дамы производят в первые секунды знакомства.

— Дорогие мои, — торжественно объявила леди Уилкс, подводя меня ближе к кругу кресел, — позвольте представить вам леди Катрин Сандерс.

Женщина лет сорока пяти, высокая и статная, лишь слегка склонила голову в приветствии, не выпуская из рук веера. Её платье из тяжёлого тёмно-синего шёлка и острый, высоко поднятый подбородок выдавали натуру высокомерную и крайне проницательную.

— Леди Сент-Джон, — представила её хозяйка. В голосе незнакомки, когда она произнесла ответное приветствие, слышалась сталь, но внимательный прищур выдавал скорее любопытство, чем враждебность.

Сидевшая рядом дама чуть помоложе, с пышными формами и явным избытком жемчуга на шее, ответила мне коротким наклоном корпуса. В её улыбке сквозило живое, почти детское желание первой узнать все подробности моего скандального переезда.

— Миссис Чамли, — прозвучало имя.

Последней отозвалась женщина лет пятидесяти с благородной сединой в волосах. Она единственная сделала движение, будто собиралась подняться мне навстречу, но в итоге лишь отложила на столик своё рукоделие и мягким жестом указала на свободное кресло рядом с собой. На её лице годы оставили следы не столько возраста, сколько пережитых интриг.

— Графиня Эшер, — закончила представление леди Уилкс.

— Присаживайтесь ближе к огню, дорогая, — голос графини звучал располагающе и тепло. — В Лондоне сейчас так суетно, а вы, должно быть, совершенно измотаны.

Я опустилась в глубокое бархатное кресло, чувствуя, как напряжение в спине, наконец, начинает отпускать. Леди Уилкс тем временем уже занялась чайником. Тонкий аромат бергамота поплыл по комнате, смешиваясь со сладковатым запахом бисквитов и свежих сэндвичей с огурцом, аккуратно разложенных на блюдах.

— Сахар, леди Сандерс? — осведомилась хозяйка, занеся серебряные щипчики над хрустальной сахарницей.

— Один кусочек, благодарю вас.

Она ловко опустила кубик в мою чашку и протянула её мне. Я приняла чашку, ощущая пальцами живое тепло, и сделала первый глоток. Горячий, крепкий напиток с благородной горчинкой был именно тем спасением, в котором я нуждалась после этого бесконечного дня.

— Какая ужасная сырость в этом году, не находите ли? — начала миссис Чамли, явно стараясь растопить лёд светской неловкости. — Мой муж утверждает, что такой промозглой весны Лондон не видел уже доброе десятилетие.

— О да, — со вздохом поддержала леди Сент-Джон. — Мой садовник в полном отчаянии. Розы стоят в бутонах и никак не зацветают, боюсь, майские туманы их погубят.

— А у меня в поместье сад превратился в болото, — графиня Эшер печально качнула головой. — Пришлось нанимать людей, чтобы прорыть дополнительные стоки, иначе к лету мы останемся без аллей.

Разговор плавно перетёк от капризов погоды к парижским модам. Леди Уилкс с воодушевлением принялась описывать новые фасоны шляпок, которые, несмотря на войну, всё же просачивались в английские лавки.

— Вы ведь были у мадам Лефевр, леди Сандерс? — миссис Чамли слегка подалась вперёд.

— Да. Ткани в этом сезоне изумительны. Мадам предложила мне несколько отрезов муслина совершенно необыкновенных, легких, почти воздушных.

— О, муслин! — вздохнула графиня Эшер. — Я обожаю эту ткань, но она так капризна. Стоит один раз присесть, и платье измято. Скажите, как в Кенте справляются с этой бедой? Есть ли секрет, как дольше сохранить его свежесть?

— Моя горничная всегда заворачивает муслиновые платья в тонкое хлопковое полотно, которое я велю слегка пропитывать лавандовой водой. Это не только оберегает от насекомых, но и, как мне кажется, помогает ткани дышать, не теряя при этом форму.

— Лаванда… — задумчиво повторила леди Сент-Джон. — Это весьма разумно. И, должно быть, аромат куда приятнее камфоры, от которой только тяжелеет голова.

Она откусила кусочек бисквита и, чуть прищурившись, добавила:

— А какие духи вы предпочитаете, леди Сандерс?

— Я недавно открыла для себя лавандовую воду с цитрусовыми нотами, — ответила я, стараясь говорить непринуждённо. — Нужно взять сушёную лаванду и настоять её на крепком светлом вине или хорошем бренди в тёмном месте, а после добавить несколько капель масла бергамота. Получается аромат удивительной свежести, не такой приторный, как тяжёлые восточные масла, но он держится на ткани поразительно долго.

Миссис Чамли даже затаила дыхание.

— Какая прелесть! Я непременно велю своей горничной попробовать. Мои парижские духи почти закончились, а новые сейчас не достать, проклятая война делает нас заложницами старых запасов.

— О, если говорить о свежести, — подхватила графиня Эшер, — то я не могу не отметить ваш цвет лица. Чем вы пользуетесь, дорогая? Неужели кентская вода обладает волшебными свойствами?

Я отставила чашку, чувствуя, как внимание всех дам сосредоточилось на мне.

— Это очень просто, — начала я спокойным, уверенным тоном. — Я использую настой розмарина. Розмарин пробуждает жизнь в коже, заставляет кровь бежать быстрее. Нужно лишь заварить свежие веточки с вечера и дать им настояться, а затем выставить кувшин на ночной воздух или спустить в самый холодный угол погреба. Разумеется, чем ближе вода будет к ледяному состоянию, тем заметнее станет результат. Если протирать лицо таким настоем по утрам, кожа оживает сама по себе, и никакие румяна не требуются.

— Ледяная вода? — миссис Чамли в недоумении приподняла брови. — Разве это не опасно? Мой аптекарь утверждает, что лицо должно быть в тепле.

— Напротив, — мягко возразила я. — Холод делает кожу упругой, как будто вы только что вернулись с долгой прогулки на свежем воздухе. Главное — не тереть лицо слишком сильно, а лишь касаться его смоченным лоскутом тонкого льна.

Леди Сент-Джон одобрительно кивнула. Практичность моего совета явно пришлась ей по душе.

— А от примет времени есть ли какое-нибудь средство? — спросила она чуть тише.

— Есть старый способ очищения, — продолжала я. — Нужно взять мелко смолотую овсяную муку и смешать её со свежими сливками до состояния густой пасты. Если осторожно втирать такую смесь в кожу, а затем смыть тёплой водой, овсянка заберёт с собой всю пыль и усталость, а сливки напитают и смягчат лицо. Делать это нужно не чаще раза в неделю.

Дамы переглянулись, и я увидела в их глазах не просто любопытство, а искреннее уважение. Для них я теперь была не «несчастной жертвой обстоятельств», а женщиной, владеющей секретами, которые не купишь ни у одного парижского лавочника.

— А в кулинарных искусствах, леди Сандерс, вы столь же сведущи? — спросила леди Уилкс, грациозно наполняя свою чашку во второй раз.

— Немного, — ответила я с легкой улыбкой. — В Кенте я часто заглядывала на кухню, когда была совсем маленькой. Наша старая кухарка была привязана ко мне и со временем доверила несколько фамильных рецептов.

— О, молю вас, расскажите! — воскликнула миссис Чамли, даже подавшись вперед. — Мой повар совсем заскучал, готовит одно и то же изо дня в день.

Я на мгновение задумалась, словно выбирая из множества вариантов самый достойный.

— Есть один десерт, который я особенно ценю. Мы называем его «Кентским лимонным кремом», — произнесла я негромко, доверительным тоном хранительницы фамильной тайны. — Нужны самые свежие лимоны, их сок смешивают с яичными желтками, сахаром и небольшим количеством отборного сливочного масла.

Я сделала паузу, дожидаясь, пока дамы внимательнее вслушаются в рецепт.

— Секрет в том, что смесь нельзя ставить на открытый огонь. Её нужно томить на водяной бане, постоянно помешивая деревянной ложкой. Главное терпение: массе нельзя давать закипеть, иначе желтки свернутся. Но когда она густеет, становясь гладкой и нежной, её переливают в чашку и охлаждают. Получается десерт с тончайшим ароматом лимонной цедры. Его можно подавать к чаю в маленьких вазочках или наполнять им легкие пирожные.

— Боже мой, какая изысканность! — выдохнула миссис Чамли, и в её глазах уже читалось распоряжение повару. — Совсем без муки? Это должно быть невероятно легко!

— Звучит по-французски, — заметила графиня Эшер. — В этом чувствуется истинный вкус.

— Возможно, когда-то корни рецепта и были французскими, — согласилась я, — но в Кенте он прижился так давно, что стал своим.

Леди Сент-Джон медленно отставила чашку, и выражение её лица внезапно переменилось. Она обменялась короткими, многозначительными взглядами с остальными дамами, и я почувствовала, как уютная атмосфера в гостиной мгновенно переменилась. Наступил момент, ради которого мы все здесь собрались.

— Леди Сандерс, — начала она осторожным, почти торжественным тоном, слегка наклоняясь ко мне. — Леди Бентли уже поведала нам вашу печальную историю. Я понимаю, как невыносимо тяжело касаться подобных тем… Но знайте: мы считаем, что вы поступили как истинная леди, и женщина безупречных правил, покинув кров, где воцарился такой… — она на секунду запнулась, и её губы брезгливо дрогнули, — такой немыслимый грех.

Я тотчас почувствовала на себе тяжесть всеобщего внимания, но не вздрогнула и не отвела глаз. Просто замерла, глядя в свою чашку, где на дне ещё дрожали остатки чая. Я молчала. Не плакала, не искала оправданий — я позволила тишине работать на меня. В этой паузе, повисшей над чайным столиком, было всё: и оскорблённое достоинство, и тихая скорбь, и та непреклонность, которую свет уважает куда больше, чем самые громкие жалобы.

— Господи, что вы, должно быть, пережили! — миссис Чамли сокрушенно покачала головой, прижав ладонь к груди, отчего её жемчуга негромко звякнули. — Я бы не смогла… Просто не смогла бы дышать с ним одним воздухом. Жить под одной крышей с человеком, который так осквернил свою семью…

Графиня Эшер прикрыла глаза, и в её глубоком вздохе читалось искреннее негодование.

— Мой покойный супруг всегда говорил: мужчины бывают слабы перед искушениями, — она понизила голос до доверительного, почти драматического шёпота. — Завёл бы он любовницу — ну что ж, таков наш мир, мы умеем закрывать на это глаза ради мира в семье. Но родная сестра жены? Это не просто грех, это мерзость перед Богом и людьми!

Леди Сент-Джон выпрямилась, и в её осанке появилось нечто карающее, а стук её чашки о блюдце прозвучал как приговор.

— Я сразу рассказала обо всем мужу. Сэр Артур был в полной ярости. Он непременно поддержит ваш акт в Парламенте, леди Сандерс. Мы обсуждали это вчера за ужином. Такие дела нельзя оставлять безнаказанными, ведь это угроза самим устоям нашего общества.

— Мой супруг тоже не останется в стороне, — горячо добавила миссис Чамли. — Он прямо сказал: будь это актриса, или какая-нибудь танцовщица, это было бы предосудительно, но объяснимо. Но сестра! Это же противоестественно!

Я медленно подняла голову, сохраняя лицо спокойным, но позволяя дамам прочесть в моих глазах затаённую боль.

— Благодарю вас, — произнесла я. — Ваша поддержка… это значит для меня больше, чем я могу выразить. Это действительно было нелегко, но я не могла поступить иначе. Оставаться там означало бы разделить этот позор.

Леди Уилкс, сидевшая ближе всех, протянула руку и крепко сжала мою ладонь.

— Вы поступили как истинная леди, дорогая моя. И Лондон это оценит, поверьте мне.

Внутри меня в этот момент всё ликовало. Колин проиграл, даже не успев начать сражение. Мужчины этого города могли бы простить ему любые интрижки на стороне, долги или незаконнорождённых детей, но их жёны — истинные хранительницы порогов — никогда не простят инцестуозный скандал. Теперь мой путь через Парламент был расчищен их руками.

Напряжение постепенно начало спадать. Разговор плавно перетёк в более привычное русло: сплетни о последних скачках, обсуждение бала у герцогини Девонширской и свежие слухи о том, что принц Уэльский снова погряз в немыслимых долгах. Я слушала, изредка кивала и вставляла короткие, взвешенные реплики, стараясь более не выделяться, позволяя дамам чувствовать себя моими защитницами.

Наконец, когда часы на каминной полке пробили половину шестого, я сочла момент для ухода идеальным.

— Благодарю вас за гостеприимство, леди Уилкс, — я поднялась, и дамы ответили мне благосклонными кивками. — Но мне пора.

Хозяйка тут же встала, выражая готовность проводить меня лично. Мы вышли из уютного тепла гостиной в прохладный холл. У самых дверей она на мгновение задержала мою руку и заговорила шепотом, в котором деловитость мешалась с заговорщицким азартом:

— Я лично прослежу, чтобы дом на Кинг-стрит был готов к вашему визиту, Катрин. Мебель, серебро, бельё — я велю всё проверить. Вы сможете въехать уже послезавтра.

Я ответила ей легким, исполненным признательности поклоном.

— Вы проявляете необыкновенную доброту к человеку, оказавшемуся в столь непростом положении.

— Мы должны поддерживать друг друга, — многозначительно улыбнулась она. — Особенно когда речь идёт о чести леди… и о служении Англии. Это наш общий долг.

Я попрощалась и вышла на ступени. Воздух Лондона стал заметно холоднее, а туман гуще. Дик стоял у кэба, придерживая дверцу. Я забралась в пахнущую кожей глубину экипажа, и мы тронулись, оставляя позади чопорную роскошь Харли-стрит.

Когда мы вернулись в Блумсбери, город уже погрузился в густые синие сумерки. Уличные фонарщики только начинали свой обход, и дом встретил меня мягким светом свечей в окнах.

Едва я переступила порог, как из кухни выбежала Мэри. Её чепец слегка сбился набок, она замерла передо мной, не сводя с меня глаз.

— Госпожа! Ну как всё прошло?

— Более чем успешно, Мэри, — я стянула шаль, чувствуя, как домашнее тепло обволакивает плечи. — Собирай вещи. Через два дня мы переезжаем в Сент-Джеймс, на Кинг-стрит.

Горничная ахнула, всплеснув руками.

— О, госпожа! Неужели правда? В такой район!

— Да, Мэри, — я довольно улыбнулась, глядя на её сияющее лицо. — А теперь давай поужинаем. День выдался таким долгим, что, кажется, я не ела целую вечность.

Она радостно кивнула и поспешила на кухню, а я прошла в гостиную и обессиленно опустилась в кресло. В камине потрескивали угли, отдавая комнате последнее тепло, и я на мгновение прикрыла глаза. Усталость навалилась тяжёлым грузом, но это была та редкая, согревающая усталость, которая приходит вслед за большой победой.

Через двадцать минут Мэри пригласила меня к столу. Она явно старалась угодить: на тарелке дымилась жареная курица, чья золотистая кожица была густо посыпана сушеным тимьяном и шалфеем. Рядом лежали ломти свежего хлеба, ещё хранившего тепло печи, и запеченные в меду пастернак и морковь. На десерт Мэри подала яблочный пирог, от которого исходил густой аромат корицы.

Я ужинала в одиночестве, наслаждаясь тишиной и вкусом простой домашней еды. Из глубины дома доносилось приглушенное бормотание — Мэри что-то оживленно пересказывала Дику, и его редкое, басовитое ворчание в ответ лишь подчеркивало её неуемную энергию. Эти звуки жизни за стеной не мешали, а напротив создавали ощущение безопасности.

Когда с ужином было покончено, я поняла, что у меня нет сил даже на то, чтобы развернуть свежую газету. Поднявшись к себе, я будто в полусне скинула легкое муслиновое платье и оставила его на стуле, зная, что утром заботливые руки Мэри приведут его в порядок. На смену шелестящей ткани пришла мягкая прохлада ночной сорочки.

Комната была наполнена зыбкими тенями. Я задула свечу, наблюдая, как тонкая струйка дыма тает в темноте, и едва голова коснулась подушки, как реальность окончательно отступила. Сон накрыл меня плотной, тёплой волной, унося прочь все тревоги этого бесконечного дня.

Стук в дверь был не просто громким, он был бесцеремонным. Я вздрогнула, вырываясь из вязкого утреннего сна, и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок. В комнате было уже совсем светло; солнце, поднявшееся над крышами Блумсбери, высвечивало каждую пылинку в воздухе и окрашивало обои в теплый, золотистый цвет.

Когда удары повторились, заставив дребезжать оконные стекла, внизу началось движение. Тяжелые, размеренные шаги Дика гулко отозвались в пустоте коридора. Я накинула халат, торопливо затягивая пояс, и вышла на лестничную площадку. Холодный воздух прихожей мгновенно выветрил остатки сна. Внизу лязгнул засов, и дверь распахнулась, впуская в дом резкий запах уличной гари и утренней сырости.

На пороге стоял Финч.

Он выглядел так, будто прошел пешком через пол-Лондона или вовсе не ложился. Галстук сбился в сторону, измятый сюртук висел мешком, а лицо казалось серым под слоем дорожной пыли. Дик, оценив состояние гостя, молча отступил, позволяя ему войти. Финч поднял голову, и наши взгляды встретились.

— Леди Сандерс! — голос его был сиплым, надтреснутым. — Простите, что так рано, но дело не терпит отлагательства!

Я осталась на верхней ступени, сжимая перила. Мне следовало бы вернуться в спальню и привести себя в порядок, прежде чем предстать перед мужчиной, но вид взмыленного адвоката заставил забыть о приличиях.

— Говорите, Финч.

Он похлопал себя по карману сюртука, где глухо звякнули ключи, и крепче прижал к груди папку, перевязанную красной тесьмой.

— Пивоварня, — выдохнул он. — Всё подписано. Бейтс прислал бумаги, едва солнце коснулось крыш. Здание перешло в наше полное распоряжение.

Я почувствовала укол торжества, но он тут же сменился тревогой. Финч не выглядел как человек, принесший добрую весть, он переминался с ноги на ногу, избегая моего взгляда.

— Но? — я прищурилась.

— Интендантство не желает ждать, — он понизил голос, словно Бейтс мог подслушивать за дверью. — Они уже отправили первый обоз. Две туши говядины и телегу с овощами. Всё это будет у ворот пивоварни сегодня к полудню.

— Сегодня?

— Да.

— К полудню.

— Да, леди Сандерс.

— Этот человек либо опасно глуп, либо ведет свою игру, — процедила я сквозь зубы. — Он хочет, чтобы мясо испортилось, а потом он пришёл к адмиралу Грею и сказал: «Видите? Я же говорил, что женщина не способна вести такое дело».

Финч побледнел ещё сильнее, если это вообще было возможно.

— Леди Сандерс, я не думаю, что сэр Уильям…

— Не думайте, Финч, — оборвала я его, разворачиваясь в сторону комнаты. — Дорс, готовьте кэб, немедленно. Мы едем в Саутуорк.

Я поспешила обратно в спальню, на ходу скидывая халат. Из сундука на свет появилось темно-серое платье из плотного калико. Ночная сорочка полетела на кровать следом за халатом, и на мгновение жесткая, не успевшая согреться ткань платья обожгла кожу холодом, заставляя окончательно проснуться. Волосы я скрутила в жесткий жгут, безжалостно втыкая шпильки; мне было плевать, как я выгляжу, лишь бы пряди не лезли в лицо.

Когда я спустилась, Финч всё так же стоял в прихожей, вцепившись в свою папку и едва не подпрыгивая от нетерпения. Мэри уже хлопотала рядом: она успела поставить на столик чашку с горячим чаем, а когда я подошла, сунула мне в руку небольшой сверток, обернутый в чистую салфетку.

— Возьмите, госпожа. Здесь пирог с вечера остался.

Я кивнула, благодарная ей за заботу. Перехватила чашку, сделала жадный глоток, обжигающая жидкость прокатилась по горлу, но голова мгновенно прояснилась. Пирог я сунула в карман платья и, не теряя больше ни секунды, шагнула к выходу.

Дик уже стоял у кэба, придерживая дверцу. Я забралась в душный полумрак экипажа, Финч неловко втиснулся следом и устроился напротив. Резкий стук захлопнувшейся двери разом отсек нас от утреннего затишья улицы. Экипаж вздрогнул, колеса с грохотом ударили по булыжной мостовой, и мы набрали ход.

Лондон уже не спал. Тихие кварталы Блумсбери быстро остались позади, сменившись деловитым, грубым гулом проснувшегося гиганта. Город не раскачивался — он бурлил, подхватывая наш кэб и неся его в общем потоке. За окнами мелькали телеги зеленщиков и тяжелые фургоны, груженные углем; грохот копыт по камням сливался в единый монотонный шум, не дающий сосредоточиться на мыслях.

Воздух, врывавшийся в приоткрытое окно, постепенно становился плотным и тяжелым. К привычному дыму печных труб примешивалась едкая вонь сточных канав и железный, острый запах мясных лавок. Саутуорк приветствовал нас своим особым духом: тяжелой смесью перебродившего сусла, дубленой кожи и сырого речного тумана.

Спустя некоторое время грохот колёс по мостовой стал ещё резче, кэб несколько раз подпрыгнул на разбитой дороге, заставляя нас с Финчем хвататься за поручни. Наконец, экипаж начал замедлять ход, пока окончательно не замер у обочины.

Я выглянула в окно.

Перед нами высились массивные деревянные ворота. Дерево давно почернело от влаги, краска облупилась, а ржавые петли выглядели так, словно держались на одном лишь честном слове. Над створками криво висела вывеска с едва различимыми буквами: «Harwell Sons. Брюэрс».

— Это бывшая пивоварня Харвелла, — подал голос Финч, поправляя съехавший набок галстук. — Интендантство выкупило её у вдовы.

— Посмотрим, что нам досталось в наследство, — ответила я и толкнула дверцу.

Первое, что я увидела, была толпа. У ворот стояло человек пятнадцать — хмурые, небритые мужчины в засаленных куртках и кепках, которые давно потеряли форму. Они переминались с ноги на ногу, кто-то пускал дым из короткой глиняной трубки, кто-то лениво сплёвывал под ноги. При моём появлении разговор оборвался разом. В этой внезапной тишине я кожей почувствовала их тяжёлый, недоверчивый взгляд, с той самой долей мужской насмешки, которую я ожидала встретить.

Финч выбрался следом, суетливо оправляя сюртук и пытаясь придать лицу серьёзное выражение.

— Это рабочие пивоварни, леди Сандерс, — шепнул он мне на ухо, стараясь не привлекать лишнего внимания. — Нам повезло, что они остались при деле.

Я едва заметно кивнула, продолжая рассматривать мужчин. В их хмуром молчании была своя правда: они знали это здание и эти котлы, а я для них была лишь досадным недоразумением в женском платье. Что ж, притирка — это роскошь, которой у нас не было. Им придётся подчиниться, и лучше бы им понять это до того, как прибудет мясо.

Я уже собиралась подойти к рабочим, но в этот момент массивные ворота соседнего участка распахнулись с протяжным, неприятным скрипом. И на улице возник человек, чью необъятную фигуру было невозможно не узнать.

Таббс.

Он стоял у ворот своей пивоварни и разглядывал суету у соседних ворот. Маленькие глазки, затерянные в складках щек, цепко фиксировали каждое наше движение. По тому, как он замер, я поняла: он уже прикидывает, сколько прибыли или убытков сулит ему это соседство.

— Эй! — гаркнул он, и его высокий, почти писклявый голос неприятно резанул слух.

Он двинулся к нам, тяжело переваливаясь с ноги на ногу. В каждом его жесте чувствовалась уверенность человека, который привык считать этот квартал своей собственностью.

— Что за шум у ворот Харвелла? Кто вы такие?

Я обернулась медленно, заставляя его ждать. Внутри всё невольно сжалось, я слишком хорошо помнила нашу прошлую встречу. Тогда я была парнишкой в мужском сюртуке, с лицом, перепачканным угольной пылью, и чужим, ломаным говором. И сейчас передо мной стоял человек, которого я обвела вокруг пальца, но он об этом пока не подозревал.

По праву своего положения я могла бы вовсе не удостоить его ответом — его тон был на грани допустимого, а само присутствие здесь излишним. Но Саутуорк не Блумсбери; здесь глупо начинать дело с открытой вражды с соседом, каким бы неприятным он ни был. Лучше сразу обозначить границы, не опускаясь до перепалки.

— Леди Сандерс, — ответила я так сухо, что мой голос, казалось, мог резать стекло. — Это здание выкуплено Интендантством. Мы здесь по распоряжению Адмиралтейства.

Таббс остановился в двух шагах. Я почувствовала тяжелый запах застоявшегося сусла и дешевого табака. Он прищурился, и его взгляд, бесцеремонный и липкий, прошелся по моему лицу, задержался на руках, а затем снова вернулся к глазам. Он явно пытался понять, что дама делает в подобном месте.

— Интендантство? — он причмокнул пухлыми губами. — Здесь? В Саутуорке? Да ещё в старой развалюхе Харвелла? И что, позвольте полюбопытствовать, намерено делать высокое Интендантство Его Величества в этой дыре?

— Сушить мясо и овощи для флота, — ответила я, выдерживая его взгляд.

Таббс помолчал, обдумывая ответ. На его лице медленно расплылась ухмылка, обнажив неровные, потемневшие зубы.

— Соседи, значит. Что ж, добро пожаловать в Саутуорк. Только имейте в виду: если от вашего заведения пойдет дурной запах и испортит мне партию портера, я этого так не оставлю. Мои заказчики привыкли к качественному товару, а не к вони тухлятины.

— Запаха не будет, — отрезала я.

Таббс хмыкнул, неопределенно качнул головой и, развернувшись, направился обратно к своим воротам. Я смотрела в его широкую, обтянутую жилетом спину, пока тяжелая створка не захлопнулась за ним с глухим ударом.

Он не узнал меня. Напряжение понемногу начало отпускать, но я не позволила себе расслабиться. Повернулась к адвокату и протянула руку.

— Ключи.

Он выудил из глубокого кармана тяжелую связку. Ключи были потертыми, со следами свежего масла, видимо, вдова Харвелла следила, чтобы замки не заедало до самой продажи. Я выбрала самый крупный, вставила в скважину и повернула. Механизм сработал послушно, отозвавшись лишь коротким, сухим щелчком. Створка ворот оказалась тяжелой, но подалась плавно, открывая нам путь во двор.

Внутри царила гулкая, непривычная для производства тишина. Двор был чисто подметен, лишь у стены сиротливо жались пустые бочки, приготовленные к чистке. В центре стояла добротная телега, оставленная так, будто возчик отошел на минуту и вот-вот вернется. Здание пивоварни смотрело на нас закрытыми ставнями, сохраняя внутри дух последних варок.

Дверь в само здание тоже открылась без боя. В лицо пахнуло густым, тяжелым запахом солода, дрожжей и влажного дерева. Этот дух въедается в стены десятилетиями, и никакое проветривание его не возьмет.

Я шагнула в варочный цех.

В полумраке зала тускло поблескивали бока медных чанов. Они были потемневшими от времени и пара, но еще хранили следы недавней чистки. На длинных дубовых столах лежала лишь тонкая пыль, успевшая осесть на гладкое дерево за дни простоя. Пол, выложенный камнем, был аккуратно выскоблен; в углах стояли ровные стопки пустых лотков для солода и лежали смотанные бухты веревок. Печи в дальнем конце зала казались спящими великанами: заслонки были плотно закрыты, в воздухе еще витал едва уловимый аромат остывшей золы.

Справа обнаружилась дверь в кабинет. Обивка из потертой кожи на ней местами потемнела от частых прикосновений рук. Я заглянула внутрь. На столе лежали стопки счетов, прижатые медным пресс-папье, и чернильница с засохшим пером. Все выглядело так, будто хозяин просто вышел за порог, заперев за собой жизнь этого места.

Я вернулась в зал. Рабочие уже ввалились следом за Диком и Финчем. Они стояли плотной кучкой у входа, не решаясь нарушить тишину, и их настороженные, изучающие взгляды перекрещивались на мне.

Я обернулась к Финчу.

— Который час?

Он суетливо полез во внутренний карман, выудил часы на цепочке и щелкнул крышкой.

— Половина девятого, леди Сандерс.

— Значит, у нас осталось чуть больше трех часов, — произнесла я. Три часа на то, чтобы отмыть цех, запустить печи и встретить обоз. Времени почти не осталось.

Я вышла на середину зала, чувствуя на себе взгляды полутора десятков мужчин. Они не двигались, ожидая, что скажет женщина, так внезапно вклинившаяся в их привычный рабочий уклад.

— В полдень здесь будет обоз, — я старалась говорить спокойно, но так, чтобы голос достигал самых дальних углов цеха. — Две туши говядины и овощи. Это заказ Адмиралтейства. Если мясо начнет портиться до того, как мы его разделаем, интендантство расторгнет контракт. Для вас это значит только одно: пивоварня закрывается, и вы окажетесь на улице без единого шиллинга.

Мужчины переглянулись. Кто-то шумно выдохнул, кто-то поправил кепку, но смешков не последовало. Угроза голода в Саутуорке была весомее любых предрассудков.

— Но если мы справимся, — я понизила тон, и монеты в кошельке Финча в моем кармане тяжело звякнули, — каждый из вас получит сегодня двойную плату. Наличными, как только закончим. Кто не желает подчиняться женщине — ворота открыты, я никого не держу. Остальные за работу.

Тишина стала вязкой. Несколько секунд они буравили меня взглядами, взвешивая гордость против звонкой монеты. Наконец, рыжебородый парень, стоявший ближе всех, сплюнул и коротко кивнул. Никто не двинулся к выходу.

— Значит, договорились. — Я указала на троих мужчин. — Ты, ты и ты — подойдите ко мне.

Рыжий, тощий мужик в драной куртке и коренастый со шрамом на всю щеку шагнули вперед. Финч, словно предугадав мой жест, уже лез в свою пухлую папку. Он выудил три листка — копии приказа, которые, видимо, успел сделать еще на рассвете, едва курьер доставил оригиналы. Чернила на них еще казались свежими, но печати Интендантства были перенесены с дотошной четкостью.

— Твоя задача, — я взяла первую копию и протянула её рыжему, — ножовщик на Тулей-стрит. Купишь тридцать ножей для разделки. Бери широкие лезвия, сталь должна быть острой. Покажешь это, скажешь, что для нужд флота, пусть выставляет счет на адрес пивоварни. Бегом.

Парень кивнул и, не тратя времени на слова, сорвался с места. Его тяжелые шаги гулко прогремели по двору.

— Ты, — я повернулась к тощему, отдавая второй листок, — доставишь сюда бочку щелока и бочку уксуса. Ищи мыловара или красильщика, здесь их в каждом переулке полно. Повторяй то же самое: Королевский заказ, счет сюда.

Мужчина спрятал бумагу и выданные монеты в карман и мгновенно исчез за дверью. Я не опасалась, что они сбегут, прихватив деньги на кэб. Несколько шиллингов на извозчика были сущим пустяком по сравнению с возможностью зацепиться за работу на государственном контракте. В Саутуорке знали: тот, кто ворует у Интендантства, кормит рыб в Темзе, а тот, кто служит ему верно, всегда будет с куском хлеба.

— А у тебя самое важное, — я обратилась к шрамоватому, вручая ему последнюю копию. — Две бочки крупной соли, двадцать фунтов селитры, пять фунтов черного перца и десяток свежих яиц. Соль ищи на причалах. Если торговцы заупрямятся — покажи им бумагу. Если откажут — иди в аптеку, переплати, но достань. Всё на счет Интендантства. Повтори.

Он нахмурился, шевеля губами.

— Соль на причалах, селитра у мясников или в аптеке. Перец, яйца. Счет на Интендантство.

— Правильно. Вот деньги на извозчика. Главное — скорость.

Когда шаги последнего гонца затихли во дворе, я обернулась к оставшимся. Несколько пар глаз угрюмо следили за каждым моим движением, с тем ленивым ожиданием, которое всегда предшествует работе под началом нового человека.

Я медленно обвела взглядом мужчин, задерживаясь на каждом чуть дольше, чем того требовали приличия, затем сделала шаг вперед и объявила:

— Остальные за работу! Кто из вас управлялся с печами?

Из толпы вышел старик. Его лицо, исчерченное глубокими морщинами, казалось высеченным из старого дуба. Он стянул засаленную кепку и скомкал её в огромном, узловатом кулаке.

— Джим Коллинз, миледи. Двадцать лет здесь топлю, ещё при старом хозяине работал.

— Отлично, Коллинз. — Я кивнула ему. — Твоя задача: запустить все печи. Мне нужно, чтобы к полудню здесь было сухо и жарко, как в доброй пекарне. Выгоняй сырость из углов, не жалей угля. Справишься?

— Сделаем, — коротко бросил старик, нахлобучивая кепку. Он развернулся и зашаркал к печам.

— Теперь вода. Котлы на огонь, вёдра на огонь — всё, что держит воду, ставьте греться. Как только закипит, ошпариваем каждый дюйм: столы, чаны, лотки. Мясо грязи не терпит. Если хоть одна туша пойдет пятнами, Интендантство нам выставит счёт. Живо к колодцу!

Они зашевелились медленно и неохотно. Послышалось ворчание, которое всегда сопровождает начало тяжелого и, по их мнению, бессмысленного труда. Двое потащили вёдра к колодцу, остальные принялись греметь котлами, но в их движениях сквозила ленивая небрежность. Они терли столешницы так, словно боялись их поцарапать, едва касаясь дерева мокрыми тряпками.

Я понимала: если я сейчас просто буду стоять и указывать пальцем, они провозят эту грязь до самого полудня. Для них я была лишь «госпожой» в чистом платье, которая понятия не имеет, как отмывается вековой налет.

Поэтому я решительно закатала рукава до локтей, а в углу нашлась тяжелая щетка с жесткой щетиной и кусок грубого холста.

— Смотрите сюда! — выкрикнула я, перекрывая гул растапливаемых печей.

Подошла к ближайшему столу, набрала в горсть песка из ящика у стены, плеснула воды и с силой прижала щетку к дереву. Я терла так, что заныли плечи, вычищая серую пыль и старые пятна из каждой трещины, пока древесина не начала светлеть.

— Вот так это делается! — я выпрямилась, тяжело дыша и глядя прямо на притихших рабочих. — Берите щетки, ищите тряпки, какие здесь найдете, и приступайте. Каждый стол должен быть белым, как свежий холст! Живо!

Мой пример подействовал лучше любых приказов. Увидев, что женщина не боится испортить руки и знает, как управляться с песком, мужчины словно очнулись. Скепсис в их глазах сменился деловым интересом. Один из них молча подхватил вторую щетку, другой принялся с остервенением драть соседний стол.

Финч, до этого стоявший у стены бледной тенью, дернулся было ко мне:

— Леди Сандерс, вы же не собираетесь…

— Работать? Собираюсь, Финч, — отрезала я, не глядя на него. — И вы тоже. Или помогайте, или отойдите и не мешайте.

Он открыл рот, поправил свои бумаги и, обреченно вздохнув, начал снимать сюртук.

Вскоре работа в зале приобрела ритм.

Никто не остался в стороне. Я видела, как Финч, оставшись в одной жилетке, неумело, но усердно трет тряпкой решетчатые лотки. Его лицо раскраснелось, рукава рубахи прилипли к телу, но он не останавливался, стараясь не отставать от рабочих. Дик и остальные мужчины таскали чаны, обливая кипятком старое дерево столов; зал наполнился скрежетом щеток и тяжелым сопением людей, ведущих бой с многолетней грязью.

Коллинз тем временем затопил печи. Он взялся за дело со знанием опытного истопника: когда дрова только занялись, густой сизый дым вырвался из заслонок и заполнил пространство, заставляя всех нас кашлять и вытирать слезящиеся глаза. Но стоило тяге наладиться, как едкое облако ушло в трубы, и цех начал наполняться сухим, гудящим жаром.

Воздух над печами задрожал. Огонь ревел в топках, облизывая старый кирпич, и Коллинз лишь успевал подкидывать поленья, превращая холодный зал в раскаленное нутро кузницы. Пот градом катился по спинам мужчин, лица их пунцовели от жара, но работа не прекращалась ни на секунду.

Котлы с водой закипели один за другим, выбрасывая клубы влажного пара. Мужчины таскали чаны к столам, обливая кипятком старое дерево и решетчатые лотки, на которых когда-то сушили солод. На мгновение зал превратился в туманное облако, где люди двигались как тени, а дерево лотков жадно впитывало горячую воду, отдавая запахи прошлых варок.

Прошел час, за ним другой. Напряжение нарастало с каждой минутой, пока тишину двора не нарушил быстрый топот.

Первым вернулся рыжий. Он буквально влетел в цех, таща на плече тяжелый мешок, из которого доносился металлический лязг.

— Тридцать штук, мэм! — выпалил он, сбрасывая ношу. — Ножовщик едва успевал точить. Сказал, счет подаст к вечеру.

— Хорошо. Выкладывай, только осторожно, не бейте лезвия друг о друга.

Он принялся раскладывать ножи ровными рядами. Широкие, тяжелые с крепкими рукоятями, они тускло блестели в свете, пробивавшемся сквозь высокие окна.

Следом во двор въехала телега тощего. Две пузатые бочки покачивались на досках, и от них исходил резкий, кислый дух, от которого перехватывало дыхание.

— Щелок и уксус! — доложил он, спрыгивая на булыжники. — У мыловара всё забрал, еле уговорил счет выписать.

— Разгружайте! Тащите внутрь, прямо к чанам! — скомандовала я.

Шрамоватый появился последним, когда солнце уже стояло высоко. Его телега осела под тяжестью мешков, а кони были в мыле.

— Всё здесь, — он вытер лоб засаленным рукавом. — Соль, селитра, перец. И яйца в корзине, целехоньки. Мясник на мосту даже глазом не моргнул, услышав про Интендантство.

Я подошла к мешкам, вспорола один ножом. Крупная белая соль рассыпалась по ладони холодными кристаллами. В бочонке обнаружилась селитра — серый, тяжелый порошок. Перец в холщовом мешке обдал резким ароматом, а яйца аккуратно покоились в гнездах из сухой соломы.

— Несите к печам, чтобы соль не набрала влаги, — распорядилась я, переводя взгляд на бочку со щелоком.

Я сама взялась разводить его в большом деревянном ведре. Едкий, мыльный запах ударил в нос, заставляя отвернуться и зажмуриться, но я продолжала мешать жидкость длинной палкой, пока она не стала маслянисто-белой.

— Теперь моем полы! — мой голос эхом разнесся под сводами. — Щёлок не жалеем, льём щедро! Нужно вытравить всё до самого камня!

Мужчины взялись за работу с новой силой. Они драили полы яростно, с каким-то остервенением, словно смывали не просто грязь, а грехи всей своей жизни. Вода становилась чёрной почти мгновенно, её выливали во двор, набирали новую. Потом шли с уксусом, протирая столы, чаны, стены — всё, к чему могло прикоснуться мясо.

К одиннадцати часам утра пивоварню было не узнать. Каменный пол блестел, столы были вычищены до белизны, а лотки стояли стройными рядами у печей, впитывая жар и окончательно просыхая. В воздухе стояла резкая смесь запахов уксуса, щелока и раскаленного кирпича.

Я стояла в центре зала, тяжело дыша и опираясь на край стола. Руки ныли, платье потемнело от пота и брызг воды, но внутри горело холодное торжество. Мы успели.

В этот момент снаружи донесся тяжелый рокот колес и крики возчиков. Я выпрямилась, отбрасывая в сторону мокрую тряпку.

— Они здесь! — крикнула я, размашистым шагом выходя во двор.

Два огромных воза медленно въезжали в ворота, колёса скрипели под тяжестью груза. На первом возу лежали две туши говядины, уже разделанные на четверти, но ещё с костями и толстыми пластами жира, частично накрытые брезентом, из-под которого сочилась кровь, оставляя красные подтёки на досках. На втором громоздились ящики и мешки — капуста, морковь, лук, — от которых шёл запах земли и свежести.

Возчики спрыгнули с козел, вытирая руки о штаны.

— Для леди Сандерс, — объявил старший из них, здоровенный мужик с бородой лопатой. — От Интендантства Адмиралтейства.

Он сунул мне бумагу, и я быстро пробежала глазами. Печать Адмиралтейства была отчетливой, а размашистая подпись Бейтса выглядела как личный вызов.

— Подождите здесь, — бросила я возчику, забирая бумагу.

Я быстро направилась в кабинет бывшего хозяина. В маленькой комнате пахло пылью и старым табаком. На столе Харвелла стояла массивная каменная чернильница; я заглянула внутрь, на донышке еще блестела темная влага.

Рядом лежало несколько гусиных перьев. Я выбрала то, что выглядело покрепче, и обмакнув перо в остатки чернил, размашисто поставила свою подпись. Дождалась пару секунд, пока чернила впитаются в пористую бумагу, и вышла обратно к воротам.

— Вот, — я вернула бумаги извозчику и оборачиваясь к своим людям, приказала. — Разгружайте. Мясо внутрь, на чистые столы! Несите аккуратно. Не вздумайте ронять или волочить по камням. Овощи пока оставьте здесь во дворе, в тени, ими займемся позже.

Четверо мужчин, натужно кряхтя, подхватили первую четверть. Она была тяжелой, скользкой и еще хранила животное тепло. Я шла следом, придерживая дверь, и следила, чтобы они не задели косяки. В цехе пахло разогретым кирпичом и щелоком, и в этом чистом, жарком воздухе запах свежей крови показался особенно острым.

Когда мясо уложили на выбеленные столешницы, я замерла на секунду, прикидывая объем. Двести килограммов мяса, может, больше, и всё это нужно было превратить в тонкие полоски до того, как в душном жару от печей мясо начнет задыхаться.

Я шагнула к столу, на ходу подкатывая рукава, и выбрала широкий нож с массивной рукоятью. Сталь была холодной и безупречно острой — то, что нужно для быстрой работы. Рабочие тут же обступили стол, глядя на меня с нескрываемым любопытством; в их глазах читалось ожидание, смешанное с тем первым, еще хрупким уважением, которое заслуживает только человек дела.

Положив ладонь на одну из четвертей, я почувствовала, что мясо еще сохранило живое тепло. Оно было упругим под пальцами. Чуть надавила, нащупывая направление волокон, и примерила лезвие для первого надреза.

— Смотрите внимательно. Ведем лезвие только вдоль волокон. Нам нужны ровные полосы, а не лохмотья.

Одним уверенным движением я отделила длинную ленту говядины — чистую, без единой зазубрины. Перевернула её и короткими, точными взмахами срезала пласт жира. Белый скользкий кусок отлетел в сторону.

— Режем полосками не толще полудюйма, — я показала заготовку, удерживая её за край. — Весь жир убираем дочиста. Он прогоркнет в печах и испортит мясо. Кости складывайте отдельно. Поняли?

Мужчины молчали, разглядывая разделанный кусок.

— Я спрашиваю: всё ясно⁈

— Ясно, мэм, — нестройно отозвались они.

— Тогда за ножи. Времени у нас немного.

Они начали разбирать инструменты. В цехе воцарилась рабочая тишина, нарушаемая лишь сухим перестуком ножей и гулким ревом печей. Я видела, как в глазах мужчин проступает азарт, теперь это была не просто уборка, а настоящая работа. Я резала наравне со всеми, стараясь не отставать. Спина ныла от постоянного наклона, ладони горели, но я работала почти механически, чувствуя, как нож становится продолжением руки.

Когда первая четверть превратилась в гору аккуратных полос, я выпрямилась.

— Тащите чаны! Медные, варочные! Ставьте здесь, в центре.

Двое рабочих подкатили к столам массивный чан, который с тяжелым грохотом отозвался на камнях пола. Пока ведро за ведром чистая вода с плеском лилась в медь, я уже стояла у раскрытого мешка.

Когда чан заполнился на три четверти, я начала зачерпывать соль обеими руками — горсть за горстью, щедро рассыпая её по поверхности. Белые кристаллы с тихим, едва слышным шипением уходили на дно, растворяясь в прозрачной глубине и превращая воду в крепкий рассол.

— Мешать! — велела я подошедшему мужчине, и тот, подхватив длинное деревянное весло, принялся размеренно ворошить воду, поднимая со дна мутные белые облака нерастворенной соли.

В цехе стало заметно тише; рабочие с нескрываемым любопытством следили за моими странными действиями. Я достала из корзины свежее яйцо и аккуратно разжала пальцы, опуская его в воду. Оно качнулось, описало ленивый круг и камнем ушло на дно. Рассол был еще слишком слаб.

— Продолжай мешать, — скомандовала я, высыпая в чан еще одну щедрую порцию соли и следя за тем, как в водовороте исчезают последние крупинки.

Вторая проверка далась воде с трудом: на этот раз яйцо неохотно приподнялось, зависло в толще воды, но тут же снова утонуло. Я продолжала сыпать соль, пока над мутной, белесой поверхностью наконец не показался округлый бок величиной с шиллинг. Теперь яйцо уверенно покачивалось, словно поплавок.

— Достаточно, — пробормотала я, вытирая руки о фартук и переходя к мешку с селитрой.

Я отмерила несколько горстей серого порошка, отправляя его вслед за солью. Следом в чан ушел молотый перец, и вода окончательно потемнела, наполнившись едким, пряным ароматом.

— Опускайте мясо! Полоса к полосе, следите, чтобы не слиплись!

Я сама начала погружать длинные ленты говядины в темный тузлук, подавая пример мужчинам. Куски тонули, вытесняя воду к краям чана, а я внимательно следила, чтобы полосы расправлялись и рассол пропитывал каждое волокно.

— Два часа в рассоле, — объявила я, оглядывая зал. — Этого хватит. А мы пока беремся за вторую тушу.

Работа продолжалась без перерыва. Чаны наполнялись один за другим; я не отходила ни на шаг, проверяя каждый рез и поправляя тех, кто работал небрежно и следила, чтобы жир был срезан полностью.

Овощи оставались на потом, они могли подождать, в отличие от мяса.

Когда два часа истекли, я велела вынимать первую партию. Говядина заметно изменилась: полосы стали плотными и тяжелыми, напитавшись солью, и приобрели глубокий багровый оттенок, а густой запах перца теперь перебивал в цеху все остальные ароматы.

— Раскладывайте на лотки! — командовала я, указывая на решетчатые настилы, уже просохшие у жара печей. — В один слой. Между кусками должен гулять воздух, иначе они слипнутся в один бесполезный комок.

Полосы багрового мяса ложились на дерево ровными рядами, не касаясь друг друга, и вскоре первый штабель был готов.

— В печь! Осторожно, берегите руки!

Коллинз распахнул заслонки, и оттуда мгновенно вырвалась волна густого, сухого тепла. Угли в глубине топки уже подернулись седым пеплом, отдавая ровный и спокойный жар. Лотки один за другим плавно уходили внутрь, занимая свои места на кирпичных полках.

— Заслонки не закрывай полностью! — крикнула я Коллинзу через плечо. — Пар должен выходить наружу, иначе мясо просто сварится, а не высушится!

Старик молча кивнул, точными движениями регулируя тягу так, чтобы горячий воздух постоянно циркулировал внутри.

Работа затянулась до глубоких сумерек. Партия за партией уходила в нагретое нутро печей, и я то и дело подходила к устьям, проверяя температуру по старинке: если ладонь терпела жар в течение трех секунд — значит, всё шло верно. Это было то самое «томление», которое медленно вытягивает влагу, оставляя мясо плотным и сухим, но не позволяя краям поджариться.

Если же рука не выдерживала и мгновения, я подавала знак Коллинзу, и старик тут же прикрывал заслонку поддувала. Лишний воздух отсекался, не давая углям разгораться слишком яростно, и печь начинала медленно остывать, пока жар не становился терпимым. При этом верхнюю щель мы всегда оставляли открытой — через неё наружу уходил тяжелый, влажный дух сохнущего мяса.

Когда последний лоток, наконец, скрылся в печи, я почувствовала, как по телу разливается свинцовая тяжесть. Ноги больше не держали, и я медленно опустилась на грубую лавку, чувствуя, как гудит в ушах от долгого напряжения.

Рабочие начали собираться у выхода, но не спешили уходить, выжидающе поглядывая в мою сторону. Я кивнула Финчу, и тот, поняв всё без слов, достал кошелек.

— Как и обещала, — мой голос охрип от жара печей и бесконечных команд. — За сегодня двойная плата каждому. Финч, рассчитайся с людьми.

Пока адвокат отсчитывал монеты, я указала на тяжелые чаны, где громоздились кости и срезанный жир.

— Это тоже забирайте, — я обвела рукой мясные остатки. — Дик, помоги им разделить всё поровну. Кости, жир, обрезки — всё ваше. Нам для сушки это не годится, а вашим семьям дома будет не лишним.

В цеху на мгновение повисла такая тишина, что стало слышно, как уютно трещат угли в глубине печей. Мужчины переглянулись. В каждом куске жира и каждой кости они видели наваристый бульон, жареную картошку на говяжьем жире… сытость для детей. Угрюмые лица дрогнули, а спины невольно выпрямились.

— Благослови вас Бог, миледи, — негромко произнес шрамоватый, первым принимая свою долю.

Они расходились в тишине, но это была другая тишина. Измотанные, они молча поправляли кепки, прощаясь со мной почтительно. В их взглядах больше не осталось и следа от утреннего пренебрежения. Теперь там было только тяжелое мужское признание: эта леди не просто выстояла смену наравне с ними — она знала цену их труду.

Финч, который весь день честно сражался с грязью и сыростью наравне со всеми, подошёл ко мне. Вид у него был такой, будто он только что пережил землетрясение: рукава рубашки были заляпаны серой пеной, а на лбу красовался мазок сажи.

— Леди Сандерс, — начал он осторожно, — вы понимаете, что так каждый день вы не выдержите? Вам необходима помощь. Кто-то образованный, способный вести счета, принимать обозы и, что важнее, держать этих людей в узде.

— Знаю, Финч. Знаю.

Я закрыла глаза, прислонившись затылком к стене. Рабочие подчинились мне сегодня, потому что видели во мне госпожу и хозяйку кошелька. Но любой нанятый со стороны управляющий-мужчина рано или поздно начнет оспаривать мою волю просто потому, что не привык слушать женщину. Мне нужен был кто-то другой.

Не Мэри, в ней еще слишком много от тихой преданной горничной, и её мягкость рабочие мигом примут за слабость.

В памяти всплыло строгое лицо с тонкими, вечно поджатыми губами. Мисс Эббот. Моя соседка по пансиону. Женщина, в которой образованность сочеталась с железной гордостью, закаленной многолетней нуждой. Она привыкла отстаивать свое достоинство, имея лишь несколько шиллингов в кармане и безупречные манеры. Она именно тот человек, кто не даст рабочим расслабиться и будет вести учет с точностью до последнего фунта соли.

Мысли о надежной опоре прервал настойчивый голод. Рука невольно скользнула в складки платья, где я вдруг нащупала забытую тяжесть. Засунув руку в карман, я вытащила сверток, который Мэри сунула мне еще на рассвете. Салфетка за день засалилась, но стоило мне развернуть ткань, как по залу, перебивая едкий дух соли и дыма, поплыл уютный аромат домашней выпечки.

— Держите, Финч. Дик, подойди, — я аккуратно разломила пирог на три части. Тесто было плотным и совсем остывшим, но здесь, в цеху, оно казалось настоящим сокровищем.

— О, леди Сандерс… благодарю вас, — пробормотал Финч. Голод окончательно победил остатки его адвокатского достоинства: он принял свою долю и тут же вгрызся в нее, на мгновение забыв о всяких манерах. Дик молча взял свою часть, коротко кивнул и исчез в тени у входа, не сводя глаз с ворот.

Я последовала их примеру. Первый же укус принес почти физическое наслаждение. Пирог был с мясом и пряностями — простой, сытный, именно то, в чем нуждалось мое измученное тело. Я жевала медленно, глядя, как в полумраке зала мерцают отсветы углей и как над печами дрожит раскаленный воздух.

Первый опыт сушки требовал неотлучного присутствия. Любая ошибка Коллинза с тягой и весь наш дневной труд превратился бы либо в уголья, либо в склизкое, испорченное варево. Старик, казавшийся двужильным, медленно прохаживался вдоль кирпичных сводов, то и дело заглядывая в узкие щели заслонок. Трое рабочих, оставшихся на ночную смену, понуро сидели на корточках в тени, ожидая команды подбросить дров.

Я доела последний кусочек, аккуратно стряхнула крошки с испачканного платья и снова привалилась к холодному кирпичу. Нужно было выждать еще пару часов, прежде чем я смогу доверить эту работу Коллинзу и уехать домой, чтобы окончательно смыть с себя этот бесконечный день.

Дорогие читатели, сегодня глава получилась большой. Я честно хотела её порезать, но рука не поднялась отделять технологию от стратегии. Так что запасайтесь чаем, сегодня чтения будет много! Но это не значит, что все последующие главы будут такими же «тяжеловесными».

Приятного чтения!

Я не помню, как уснула. Помню только, что прислонилась виском к холодному кирпичу стены, подтянув колени к груди и обхватив себя руками, потому что в цехе, несмотря на раскалённые печи, по полу тянуло зябкой речной сыростью.

Просыпалась я рывками, от каждого звука. То скрежетнет заслонка, то ухнет в топке просевшее полено, то кто-то из ночных дежурных закашляется в углу, и этот гулкий, простуженный кашель разносится под сводами цеха, как пушечный выстрел. Я вскидывалась, таращилась в полумрак, где багровые отсветы углей плясали на закопчённых стенах, и пока сердце не переставало колотиться, сидела неподвижно, вслушиваясь в дыхание печей.

Финч уехал ещё засветло, бормоча извинения и судорожно натягивая перчатки. Дик же никуда не делся. Он устроился на перевернутом ящике у ворот, и время от времени обходил двор, проверяя засовы. Его тяжёлые шаги то приближались, то удалялись, и в этом мерном ритме было что-то успокаивающее, как в ходе маятника больших часов.

Около полуночи я заставила себя подняться и подойти к печам. Коллинз дремал на табурете, привалившись спиной к кирпичной кладке, но стоило мне ступить на камни, нагретые до того, что жар пробивался сквозь подошвы башмаков, старик распахнул глаза с мгновенной, звериной настороженностью.

— Всё в порядке, Коллинз, — просипела я, и собственный голос показался мне чужим, севшим от дыма и усталости. — Дайте посмотреть.

Он молча приоткрыл заслонку ближайшей печи. Изнутри дохнуло сухим, пряным жаром, густо настоянным на соли и перце. Я сощурилась, вглядываясь в полумрак топки. На решетчатых лотках лежали потемневшие полосы говядины; они заметно усохли, съёжились, потеряв добрую половину объёма, и приобрели глубокий, красновато-бурый оттенок.

— Хороший жар, ровный, — одобрила я, протянув ладонь к устью. Кожу приятно покалывало, но терпеть можно было без труда, значит, температура не превышала ста пятидесяти по Фаренгейту. — Не подбрасывайте больше. Пусть угли догорают сами.

Коллинз кивнул и снова прикрыл заслонку, оставив наверху узкую щель для выхода влажного пара.

Я вернулась на свою лавку. Прикрыла глаза, но сон больше не шёл. В голове тяжело ворочались мысли, цепляясь одна за другую: сколько партий мы сможем выпускать в неделю, где брать дрова в таких количествах, не дешевле ли перейти на уголь, и выдержат ли старые печи Харвелла непрерывную работу…

Около двух часов ночи я снова поднялась. Печи гудели тише, ровнее; угли в топках подёрнулись толстым слоем белёсого пепла, отдавая последнее тепло. Я обошла все шесть устий, заглядывая в каждое, ощупывая лотки через щели. Мясо продолжало сохнуть, и воздух над решётками был уже не влажным, а сухим, почти колючим от соли.

К четырём часам утра, когда за высокими окнами цеха едва-едва начала проступать мутная, грязно-серая полоса рассвета, я приняла решение.

— Достаточно, — объявила я, выпрямляясь и расправляя затёкшие плечи. — Заслонки откройте полностью. Пусть мясо остывает в печах вместе с кирпичом, так оно досохнет само, не пригорая.

Коллинз исполнил молча, одну за другой распахивая тяжёлые чугунные дверцы. Из глубины топок повалил густой, терпкий дух, пропитанный дымком; он заполнил весь цех и выплеснулся во двор, смешиваясь с предрассветной сыростью.

Трое ночных дежурных уже стояли у выхода, переминаясь с ноги на ногу. В тусклом свете их лица казались серыми от усталости и копоти, но в глазах я прочла не раздражение, а то упрямое, молчаливое терпение, которое отличает людей, привыкших к тяжёлому ремеслу.

— Все свободны до полудня, — произнесла я. — Отсыпайтесь. К двенадцати жду здесь каждого. Сегодня возьмёмся за овощи.

Они разошлись быстро, растворившись в предутренних сумерках Саутуорка. Я проводила взглядом последнюю сгорбленную спину, исчезнувшую за поворотом, и обернулась к Дику. Тот уже запирал ворота, продевая тяжёлый засов сквозь кованые скобы. Замок лязгнул, и пивоварня Харвелла затихла, оставленная на попечение догорающих углей и густого, пряного полумрака.

— Едем, — сказала я, чувствуя, что ноги слушаются меня лишь из последних сил.

Кэб ждал у ворот. Извозчик дремал на козлах, натянув на уши воротник сюртука. При нашем появлении он встрепенулся, зыркнул заспанными глазами на мою фигуру в заляпанном платье и, ни слова не сказав, щёлкнул вожжами.

Экипаж тронулся, и я откинулась на спинку сиденья, ощущая каждой косточкой эту блаженную неподвижность. Копыта выбивали по булыжникам ленивую, убаюкивающую дробь. Саутуорк за окном ещё спал: закрытые ставни, пустые мостовые, лишь изредка мелькнёт тощая фигура ночного сторожа с фонарём или прошмыгнёт бродячая собака, обнюхивая кучи мусора у водостоков.

Я прикрыла глаза, но вместо сна в голову полезли неотвязные, цепкие мысли, как саутуоркские крысы. Производство нужно было ставить на поток. Одна партия мяса, какой бы удачной она ни вышла, ничего не решала. Бейтсу требуется регулярные поставки, десятки пудов сушёной говядины и овощей каждую неделю, а у меня пока нет ни графика, ни учёта, ни даже порядочных термометров, чтобы не тыкать ладонью в раскалённые печи, как средневековая знахарка.

Мысли скользнули по знакомой колее, и я с горькой усмешкой подумала, что однажды уже проходила всё это. Обычно я запрещала себе оглядываться, боясь, что если начну ворошить прошлое, то захлебнусь в тоске по тому, чего больше не существует. Но сейчас воспоминание поднялось из глубины само, без усилия, пробивая выставленные мной заслоны, будто кто-то сорвал резьбу на кране. И прошлая жизнь хлынула обжигающим, болезненным потоком, но почему-то странно утешительным.

Мне было двадцать, когда я впервые ступила на немецкую землю. Третий курс технологического, программа обмена, четыре месяца в Мюнхене: лекции по биохимии брожения, лабораторные работы в учебной пивоварне при университете и бесконечные дегустации, на которых нас учили различать двадцать шесть оттенков солодового привкуса. Я возвращалась в квартиру с гудящей головой, исписывала тетради формулами и засыпала, утыкаясь носом в учебник Кунце по технологии пивоварения.

После диплома я уехала туда снова, уже на практику. Два года на баварском заводе, где всё было отлажено с немецкой одержимостью порядком: каждый клапан пронумерован, каждая температурная кривая выверена до десятых долей градуса, каждый рабочий знал свой манёвр, как солдат на плацу. Я впитывала эту систему жадно, запоминая не только рецептуры и режимы, но и саму философию производства, где нет мелочей, а есть только параметры, которые ты либо контролируешь, либо они контролируют тебя.

Потом я вернулась в Россию. Устроилась технологом на старый пивзавод в Подмосковье. Пять лет я латала дыры, выбивала из руководства деньги на новое оборудование, воевала с поставщиками, которые норовили подсунуть прогорклый солод, и спорила с главным инженером, убеждённым, что «раньше варили и без твоих немецких фокусов, и ничего, народ пил».

А потом мне предложили возглавить производственный отдел на новой пивоварне. С нуля. Пустое здание, голые стены, ни одного чана, ни одного человека в штате. Только бизнес-план на сорока страницах и инвестор, который каждую неделю звонил узнать, когда же польётся первое пиво.

Господи, сколько я тогда провела переговоров… Поставщики оборудования из Чехии, которые дважды срывали сроки и один раз прислали не те фильтры. Строители, укладывавшие плитку в варочном цехе с такой кривизной, что вода стояла лужами вместо того, чтобы уходить в стоки. Электрики, перепутавшие фазы на щите так, что при первом пуске вышибло автоматы во всём здании. Кадровики, присылавшие мне «опытных пивоваров», которые путали верховое брожение с низовым и не знали, чем отличается лагер от эля.

И повсюду, на каждом этапе, одно и то же: недоверчивые взгляды, снисходительные ухмылки, уклончивое «ну, давайте попробуем, раз вы так настаиваете», за которым прятались саботаж и надежда, что баба провалится и на её место поставят нормального мужика. Желающих обмануть было столько, что я перестала удивляться и начала проверять каждый счёт, каждую накладную, каждый сертификат качества с параноидальной дотошностью, которая в итоге спасла проект от разорения.

Впрочем, в двадцать первом веке, с юристами, с электронным документооборотом и камерами видеонаблюдения, закулисные игры были куда изощрённее. Здесь, в тысяча восемьсот первом году, всё было грубее, проще, зримее: либо тебе подчиняются, либо плюют в спину и уходят. И в этой грубой простоте была своя честность, к которой я, как ни странно, начинала привыкать.

Кэб дёрнулся, колёса наскочили на выбоину, и я очнулась, осознав, что задремала с открытыми глазами. За окном уже проступали знакомые очертания Блумсбери: кирпичные фасады, бельевые верёвки, протянутые между домами, ранние торговцы молоком.

Экипаж замер у крыльца. Дик спрыгнул с козел и отворил дверцу. Я шагнула на мостовую и пошатнулась; ноги, казалось, были набиты ватой вместо костей. Ступени крыльца дались мне с таким трудом, словно я поднималась на Альпы. Рука нашарила дверную ручку, повернула, и я буквально ввалилась в прихожую.

Мэри выскочила из кухни, вытирая руки о передник, и замерла.

— Госпожа, — выдохнула она, вперившись в меня расширенными глазами.

Я представила, как выгляжу со стороны: платье в потёках засохшей крови и серых разводах сажи, волосы давно выбились из узла и висели слипшимися космами. На подоле платья белела корка высохшего рассола, а от меня, должно быть, несло как от мясной лавки в жаркий день.

— Завтракать будете, госпожа? — пролепетала Мэри.

— Нет, — я покачала головой и, опершись о стену, принялась стаскивать башмаки. — Спать.

Мэри кинулась было помогать, но я лишь отмахнулась. Силы уходили из тела с каждой секундой. Я поднялась на второй этаж, цепляясь за перила, добрела до спальни, не раздеваясь, рухнула на кровать и провалилась в тёмную, беззвучную пустоту…

Проснулась я от солнца, которое било прямо в лицо, прорываясь сквозь неплотно задёрнутые шторы. Луч лежал поперёк подушки, горячий и настырный, и я несколько секунд просто щурилась на потолок, не понимая, где нахожусь и который час. Тело ломило так, будто по мне проехала гружёная телега. Плечи гудели, руки саднили, а на ладонях я обнаружила красные, вздувшиеся полосы от щётки и ножей.

Из-за двери доносились приглушённые звуки: тяжёлые, размеренные шаги, плеск воды и тихое бормотание Мэри. Я проснулась окончательно, и, преодолевая ломоту в теле, поднялась и босиком подошла к двери. Бесшумно потянув за ручку, я оставила узкую щель, чтобы посмотреть, что за суета поднялась в коридоре.

Дверь в коморке Мэри была приоткрыта, а у стены, стояла медная лохань, до половины наполненная водой. В этот момент из коридора показался Дик. Он шел, едва не задевая плечами косяки, и держал в каждой руке по огромному ведру, от которых валил густой белый пар. Мэри семенила следом, бестолково указывая ему на лохань и при этом так густо алея, что щёки её сделались почти свекольного цвета. Она пыталась не смотреть ему в лицо, отводя глаза всякий раз, когда Дик, наклоняясь, оказывался слишком близко, и нервно поправляла чепец, который и без того сидел безупречно.

Дик же вёл себя так, словно заносил ведра в пустую казарму. Он опрокинул воду в лохань двумя точными движениями, выпрямился, коротко кивнул Мэри и вышел.

Мэри перевела дух, прижав ладони к пылающим щекам и только тут заметив меня, вздрогнула и всплеснула руками.

— О, госпожа, простите! Мы не хотели вас будить! Уже десятый час, я подумала, что ванна… что вам будет…

— Спасибо, Мэри. Иди вниз, я справлюсь сама.

Она присела в торопливом реверансе и выскользнула за дверь. Я, не мешкая, прошла в её каморку и заперлась изнутри. Стянула через голову вчерашнее, безнадёжно испорченное платье, бросила его на пол скомканным тряпьём и осторожно опустилась в лохань. Горячая вода тотчас обняла измученное тело, и я зажмурилась от острого, почти болезненного наслаждения. Мышцы, стянутые в тугие узлы, начали нехотя расслабляться, и я несколько минут просто сидела неподвижно, позволяя теплу делать свою целительную работу.

Потом я быстро вымылась, не тратя времени на нежности. Обтёрлась грубым полотенцем, натянула чистое бельё и простое утреннее платье из серого хлопка. Волосы закрутила в узел, пришпилила кое-как и спустилась вниз.

Завтрак уже ждал на столе в гостиной. Густая овсянка с маслом и патокой, два яйца, сваренных вкрутую, ломоть хлеба с маслом и большая кружка крепчайшего чая, от которого по комнате плыл терпкий, бодрящий аромат. Я набросилась на еду с жадностью голодного зверя, удивляясь, как стремительно исчезает содержимое тарелки. Вчерашний кусок пирога, разделённый на троих в пустом цеху, был последним, что попало мне в желудок за минувшие сутки.

Мэри появилась, когда я допивала вторую кружку.

— Госпожа, посыльный принёс записку от мистера Финча, — она протянула мне чуть помятый конверт.

Я надорвала бумагу. Почерк Финча, обычно аккуратный и мелкий, сегодня скакал по строчкам вкривь и вкось, выдавая спешку.

«Леди Сандерс, сегодня весь день проведу в Докторс-Коммонс. Церковный суд назначил заседание по вашему делу о разделении стола и ложа. Необходимо подготовить бумаги и согласовать показания свидетелей. Буду у вас с отчётом завтра утром. Т. Финч».

Я сложила листок, чувствуя, как внутри разливается холодная сосредоточенность. Маховик запущен, и теперь, когда Финч вступил в игру с церковным судом, мне важно было закрепиться среди знати и стать своей в свете.

Но это означало бесконечные визиты, приёмы и светские мероприятия, пропускать которые было нельзя. Совмещать роль безупречной леди с ежедневным надзором за сушкой мяса и овощей в Саутуорке было физически невозможно. Поэтому мне срочно требовался человек, способный стать моими глазами и руками в цеху.

Я отставила кружку и решительно придвинула к себе чистый лист бумаги. Перо скрипнуло по шероховатой поверхности, и я принялась выводить строки, тщательно подбирая каждое слово.

'Мисс Эббот,

Обращаюсь к Вам с деловым предложением, которое, смею надеяться, покажется Вам достойным внимания.

В настоящий момент мне требуется помощница для управления делами на производственном предприятии. Данное место предполагает строгую отчетность, умение распоряжаться людьми и готовность уделять делам столько времени, сколько того потребуют обстоятельства. Своей же стороны я гарантирую вознаграждение, более чем соответствующее Вашим трудам и способностям.

Если Вы заинтересованы, прошу Вас явиться по адресу: бывшая пивоварня Харвелла, Тулей-стрит, Саутуорк, сегодня не позднее трех часов. Все подробности мы обсудим при личной встрече.

К. Сандерс'.

Коротко и сухо, ровно столько, сколько нужно, чтобы заинтересовать, но не настолько много, чтобы вызвать подозрения, попади письмо в чужие руки.

— Мэри, — позвала я, посыпая чернила песком. — Доставишь это лично мисс Эббот, в пансион. Помнишь адрес?

— Да, госпожа.

— Отдашь ей в руки, никому больше и будь осторожна. У Колина могут быть люди, которые следят за нашим старым домом. Если заметишь что-нибудь подозрительное, кого-то, кто слоняется без дела, разглядывает окна или слишком пристально смотрит на прохожих, не подходи. Пройди мимо и вернись другой дорогой, отдашь письмо позже.

— Поняла, госпожа.

Она накинула шаль, спрятала письмо в карман передника и торопливо вышла. Я проводила её взглядом через окно: невысокая фигурка в тёмном платье быстро затерялась в потоке прохожих на Блумсбери-сквер. Затем подхватила шаль, перчатки и вышла в прихожую, где Дик уже стоял у двери, застёгивая сюртук.

— Едем в Саутуорк, Дорс.

Дорога заняла обычное время, но показалась мне короче: я была слишком занята мыслями, чтобы замечать проплывающие за окном улицы. В голове складывался список дел, длинный и безжалостный, как реестр грехов на Страшном суде. Термометры, без них работа останется гаданием на ладони. Шумовки и большие проволочные сита, чтобы вылавливать мясо из кипящего рассола, а не макать его холодным, как я была вынуждена сделать вчера за неимением инструмента. И ещё десяток мелочей, каждая из которых по отдельности казалась пустяком, а вместе складывалась в непреодолимую стену.

Кэб свернул на Тулей-стрит, и я увидела ворота пивоварни. Они были закрыты, засов на месте, но перед ними, прямо на мостовой, толпились люди.

Их было больше, чем вчера. Я насчитала человек двадцать, и среди знакомых лиц вчерашних рабочих мелькали новые: пять или шесть мужчин стояли чуть поодаль, настороженно озираясь и явно чувствуя себя чужаками.

Я вышла из кэба, и гул голосов мгновенно стих. Рыжебородый, успевший за один день стать кем-то вроде неформального старосты, шагнул вперёд.

— Утро доброе, мэм. Ребята привели подмогу. Вы ж говорили, овощи будут?

— Будут, — подтвердила я, окидывая взглядом новичков. Крепкие, немолодые мужчины с крепкими на вид руками и тем голодным выражением лиц, которое отличает людей, давно не имевших постоянного заработка. — Условия те же, что и вчера. Кто согласен, за мной. Кто нет, ворота открыты… никто не ушёл.

Дик тем временем отодвинул засов на воротах, пропуская толпу во внутренний двор, и я направилась к главному входу в здание. Вставила ключ в замок массивной двери, и когда тяжелая створка нехотя поползла внутрь, на нас буквально выплеснулся густой, пряный дух, скопившийся за ночь. В нем смешались ароматы подсохшего мяса, остывшей древесной золы и резкая нотка уксуса.

Шагая по цеху к печам, я на ходу прикидывала порядок сегодняшних работ. Столы, слава богу, мы вчера отмыли дочиста и облили уксусом; на них можно было сразу резать овощи. А вот ножи и чаны после мяса следовало ошпарить заново, кровь и жир не должны были попасть на капусту и морковь.

Надо бы выделить отдельную каморку для хранения инструментов, и ещё одну для чанов, чтобы всё лежало по местам, а не валялось в общей куче, как вчера. Шумовки, шумовки, о них я вспоминала каждые пять минут, большие шумовки и проволочные сита, чтобы бланшировать мясо как положено, погружая его в кипящий рассол и вылавливая, а не замачивая холодным способом, который я была вынуждена применить от безысходности. Впрочем, нутром я чувствовала, что и холодная засолка сработала: мясо было молодым, полоски тонкими, а рассол крепким. Однако надеяться на удачу в каждой партии было преступной глупостью.

Я подошла к ближайшей печи. Коллинз, которого я не заметила в толпе у ворот, оказался уже здесь: он стоял у открытой заслонки, принюхиваясь к воздуху с выражением опытного гончара, проверяющего обжиг.

— Ну? — спросила я коротко.

Старик вместо ответа вытащил из топки один лоток и протянул мне. Я взяла полоску мяса, повертела в пальцах. Оно было лёгким, сухим и твёрдым, как щепка. Цвет ровный, глубокий, тёмно-коричневый, без малейших пятен плесени или непросохших участков. Я поднесла кусок к носу: чистый запах сушёной говядины, перца и лёгкий, едва уловимый дымок.

Согнула полоску. Она не сломалась с хрустом, а слегка спружинила и медленно подалась, что означало: мясо высохло, но не пересушилось, сохранив в глубине волокон крошечный остаток влаги, ровно столько, чтобы впоследствии набухнуть в кипятке.

— Отлично, — выдохнула я, и Коллинз позволил себе кривую, скупую усмешку, обнажившую пеньки тёмных зубов.

Я обернулась к толпе, ожидавшей в дверях цеха. Повязала вокруг талии передник, который прихватила у Мэри, холщовый, грубый, но чистый, и мысленно добавила в свой бесконечный список: сшить мужчинам рабочую одежду, чтобы переодевались в чистое при входе в цех. Немыслимое требование по здешним меркам, но я слишком хорошо знала, чем грозит грязь на производстве.

И ещё нужна комната отдыха, подумала я, оглядывая помещение. Какой-нибудь закуток, где можно поставить лавки и стол. И кухарку нанять, женщину, которая будет варить обед на всю артель. Вчерашний день, когда мы работали на голодный желудок до самой ночи — не считая черствых пирогов, за которыми парнишка сбегал в лавку уже ближе к вечеру, — повторять было нельзя. Голодные люди делают ошибки, а ошибки здесь означали испорченную партию.

— Все сюда! — скомандовала я. — Сегодня берёмся за овощи. Капусту, морковь, лук — всё это нужно перебрать, вымыть и нарезать. Ящики во дворе, тащите к столам!

Мужчины загудели и потянулись наружу. Ящики с овощами, оставленные вчера в тени навеса, сохранились прекрасно: прохладная ночь уберегла их от порчи. Капустные кочаны были тугими и свежими, морковь крепкой, с налипшими комьями влажной земли. Лук золотился, источая острый, щиплющий нос запах.

— Начинаем с мытья, — объявила я, встав у стола, где уже были приготовлены чаны с чистой водой. — Каждый овощ отмывать до скрипа.

Я взяла морковь, окунула её в первый чан и тщательно потерла, смывая налипшие комья земли. Затем сполоснула в соседней, и лишь когда поверхность стала чистой, я быстрыми, короткими движениями ножа сняла кожуру. Тонкая оранжевая стружка посыпалась на стол. Следом я окунула уже очищенный корнеплод в третью бадью с чистой водой, смывая мельчайшие остатки песка, и только после этого выложила его на сухую доску.

— Режем вот так, — я разделила морковь вдоль на четыре части, затем каждую нашинковала на ломтики толщиной в четверть дюйма. Не тоньше, иначе в печи рассыплется в труху. Не толще — не просохнет.

Я продемонстрировала то же самое с капустой, разрезав кочан на четвертинки и нашинковав каждую длинными, ровными полосками.

— Лук, — я вооружилась луковицей, срезала макушку и донце, стянула шелуху и рассекла головку на кольца. — Кольцами, в палец толщиной. Внутренние тонкие слои не выбрасывать, они высохнут быстрее.

Мужчины смотрели внимательно, и я заметила, что новички, пришедшие сегодня, держались чуть позади, опасливо косясь на вчерашних, будто ожидая подвоха. Но стоило мне раздать ножи, и работа закипела. Двор наполнился всплеском воды, стуком лезвий о дерево, хрустом капустных кочанов и всхлипываниями от лукового едкого духа, который вышиб слёзы даже у самых суровых.

Я переходила от стола к столу, поправляя нарезку, следя за толщиной ломтиков. Кто-то шинковал слишком крупно, кто-то кромсал неровно; я молча забирала нож, показывала правильное движение и возвращала. Мужчины слушались без пререканий, и в этом послушании уже не было вчерашнего вынужденного подчинения.

Я как раз объясняла новичку, как правильно удерживать капустный кочан, чтобы не порезать пальцы, когда рыжебородый просунул голову в дверь цеха.

— Мэм, тут вас спрашивают. Дама какая-то, у ворот.

Я отложила нож, вытерла руки о передник и вышла во двор.

У распахнутых ворот стояла мисс Эббот.

Она выглядела именно так, как я её помнила: высокая, прямая, словно проглотившая аршин, в тёмно-сером платье безупречного кроя, который, впрочем, не мог скрыть заштопанных манжет и слегка выцветшей ткани на плечах. Строгий чепец с узкими оборками обрамлял худое, умное лицо с тонкими, вечно поджатыми губами. В руке она сжимала моё письмо.

Контраст между нами в эту минуту был, вероятно, комичен. Я стояла перед ней в заляпанном рабочем переднике, с засученными рукавами и руками, пахнущими луком, а она взирала на меня с тем чопорным достоинством, которое было её броней против всего мира, включая нищету, одиночество и бесконечное унижение жизни в меблированных комнатах.

— Мисс Эббот, — я улыбнулась. — Благодарю, что приехали так скоро.

— Ваше письмо, леди Сандерс, было весьма… лаконичным, — произнесла она сдержанно. — Я решила, что разумнее выяснить подробности лично.

— И правильно сделали. Пойдёмте, здесь есть кабинет, где мы сможем поговорить.

Я повела её через двор, мимо ящиков с овощами и снующих рабочих, которые провожали нас любопытными взглядами. Мисс Эббот шла за мной молча, и только по тому, как медленно поворачивалась её голова, фиксируя каждую деталь, печи, чаны, лотки с высушенным мясом, — можно было понять, что она оценивает обстановку с холодной методичностью старого стряпчего, принимающего дела.

Кабинет бывшего хозяина встретил нас полумраком и застоявшимся запахом пыли. Я отворила ставни, впустив в комнату поток дневного света, и жестом предложила мисс Эббот единственный стул. Сама я присела на край стола, скрестив руки на груди.

— Буду говорить прямо, мисс Эббот.

Она слегка наклонила голову, давая понять, что слушает.

— Это предприятие работает по контракту с Интендантством Адмиралтейства, — начала я, глядя ей в глаза. — Мы производим сушёные продукты для флота: мясо, овощи, всё, что может храниться месяцами без порчи. Работа только началась, и, как видите, сейчас всё держится на мне одной. Но я не могу быть здесь каждый день с рассвета до полуночи. У меня есть обязательства, которые требуют моего присутствия.

Мисс Эббот слушала неподвижно, только пальцы её чуть крепче сжали письмо, выдавая напряжённое внимание.

— Мне нужен человек, который возьмёт на себя ежедневное управление, — продолжала я, не отводя от неё взгляда. — Учёт сырья: сколько соли ушло, сколько угля сожжено, сколько фунтов мяса поступило и сколько вышло готового продукта. Приёмка обозов от Интендантства, с проверкой каждой туши и каждого мешка, потому что поставщики, поверьте мне, будут пытаться подсунуть гниль. Контроль за рабочими: чтобы являлись трезвыми, работали в чистом и не растаскивали казённое добро по карманам. И наконец, всё должно быть зафиксировано на бумаге, каждый пенни, каждый фунт, каждый час.

Я замолчала, давая ей осмыслить объём.

Мисс Эббот не шелохнулась. Лишь зрачки её едва заметно расширились, как у человека, заглянувшего в колодец, на дне которого вместо воды обнаружилось золото.

— Жалованье, — произнесла она наконец, и голос её прозвучал ровно, хотя я уловила в нём еле ощутимую хрипотцу. — Вы упомянули в письме о достойном вознаграждении?

— Восемьдесят фунтов в год. Выплата ежемесячно, без задержек.

Она ничего не ответила, но я видела, как дрогнул уголок её рта. Восемьдесят фунтов в год. Гувернантка в приличном доме получала от двенадцати до двадцати пяти. Экономка в богатом поместье — от тридцати до сорока. Восемьдесят фунтов — это было жалованье управляющего средней руки, мужчины с опытом и связями. Для одинокой женщины, живущей впроголодь в меблированных комнатах на Расселл-стрит, это были деньги, способные перевернуть мир.

— Есть ещё кое-что, — добавила я, прежде чем она успела заговорить. — Я снимаю дом в Блумсбери. Завтра переезжаю в другое место, а аренда оплачена на год вперёд. Дом простой, но крепкий: две спальни наверху, гостиная, кухня. Вы можете в него заселиться. Платить ничего не нужно.

Мисс Эббот выпрямилась, и на мгновение мне показалось, что она сейчас встанет и уйдёт, приняв моё предложение за насмешку или подачку. Гордость в ней была из тех, что крошит зубы, но не сгибает спины. Однако она осталась сидеть, лишь крепче переплела пальцы на коленях.

— Это чрезвычайно щедро, леди Сандерс, — проговорила она осторожно. — Но я привыкла знать истинную цену вещам. Чем вызвана такая… широта?

— Тем, что работа отнимет у вас всё время, — ответила я прямо. — Буквально всё. Вам будет не до стряпни и не до уборки. Поэтому вам придётся нанять помощницу по дому, какую-нибудь расторопную девушку, которая возьмёт на себя быт, пока вы будете здесь, в Саутуорке. Жалованье ей назначите сами из своих средств, это вас уже не разорит.

Мисс Эббот помолчала. Потом медленно, очень медленно расправила на коленях мятое письмо, разгладила его ладонями и аккуратно сложила пополам. Этот нехитрый жест сказал мне о ней больше, чем любые слова. Так складывают бумагу люди, привыкшие ценить каждый клочок.

— Я согласна, — произнесла она, подняв на меня взгляд.

— Отлично. — Я соскочила с края стола. — Тогда к делу. Прямо сейчас.

Мисс Эббот поднялась следом, одёрнув юбку привычным движением, и достала из ридикюля маленький блокнот в потёртом кожаном переплёте. Из-за блокнота выглянул огрызок карандаша, заточенного до самого основания. Она приготовилась записывать с деловитостью судейского писца, и я мысленно поздравила себя с выбором.

— Первое и самое срочное: купить термометры, — начала я, расхаживая по тесному кабинету. — Ртутные, со шкалой Фаренгейта, не меньше шести штук. Ищите у аптекарей или в лавках, торгующих навигационными приборами, ближе к Темзе их полно.

Карандаш мисс Эббот забегал по бумаге короткими, уверенными штрихами.

— Второе: шумовки. Большие, медные или железные, с длинными рукоятями, чтобы вылавливать куски из кипящего рассола и не обвариться. И проволочные сита, вот такого размера, — я развела руки, показывая ширину, мысленно похвалив себя за предусмотрительность.

Чтение старых газет не прошло даром, теперь я хотя бы примерно представляла, в какой стороне искать нужных мастеров, не вызывая подозрений лишними расспросами.

— Чтобы класть на них мясо и разом опускать в чан, — закончила я. — Загляните к медникам на Боро-Хай-стрит.

— Боро-Хай-стрит, — повторила она, не поднимая головы.

— Третье: портниха. Мне нужна швея, которая придёт сюда и снимет мерки с каждого рабочего. Всем нужны фартуки, рабочие рубахи и штаны из крепкого, плотного холста, чтобы мужчины переодевались в чистое, входя в цех, и снимали при уходе. Ткань купите сами, выбирайте самую дешёвую, но прочную.

Мисс Эббот подняла бровь, но ничего не сказала. Я видела, что требование чистой одежды для рабочих Саутуорка кажется ей чудачеством, однако она была достаточно умна, чтобы не спорить в первый день.

— Четвёртое: кухарка. Найдите женщину, которая будет каждый день готовить обед на двадцать, а то и двадцать пять человек. Платить ей будем из средств предприятия, жалованье обсудим, когда найдёте подходящую.

— Что ещё? — карандаш царапал бумагу без остановки.

— Пятое: посуда. Котёл для обедов, миски, ложки, кружки, плошки.

Мисс Эббот дописала последнюю строчку и подняла на меня взгляд. В нём читалось выражение человека, которого только что окатили ледяной водой и который пытается сообразить, утонет он или научится плавать. Но голова её уже работала, я видела это по тому, как сузились зрачки и как она машинально перелистнула страницу блокнота, прикидывая расходы.

— Леди Сандерс, — произнесла она негромко, — позвольте уточнить. Термометры, шумовки, сита, ткань, портниха, кухарка, посуда. Это всё нужно приобрести… когда?

— Вчера, — ответила я без тени улыбки. — Но раз вчера не получилось, то завтра. Послезавтра — крайний срок. Через три недели Интендантство ждёт первую крупную партию, а мы ещё даже не наладили поток.

Мисс Эббот закрыла блокнот, спрятала его в ридикюль и застегнула замочек с тем негромким, решительным щелчком, который означал, что она приняла вызов.

— Понятно. Я начну немедленно. Сегодня обойду медников и аптекарей, завтра утром привезу всё, что удастся найти.

— И ещё одно, мисс Эббот.

Она замерла у двери, обернувшись.

Я подошла ближе и понизила голос, хотя за стенами кабинета стоял такой грохот, что нас никто бы не подслушал.

— Никому ни слова о том, где я нахожусь и чем занимаюсь. Ни единой живой душе. Вы знаете, что мой муж ищет меня по всему Лондону. И пока я не добьюсь от Церкви права на раздельное проживание, я официально принадлежу ему. Если он найдет меня, всё рухнет. Контракты, моё и ваше будущее… Вы понимаете всю серьезность положения?

Лицо мисс Эббот окаменело. В этой женщине, прожившей годы на краю нищеты, слова о мужской власти, способной растоптать чужую жизнь, попали в больное, давно зарубцевавшееся место.

— Я буду нема как могила, леди Сандерс.

— Благодарю вас.

Она коротко кивнула и покинула кабинет. Я слышала, как её каблуки простучали по каменному полу цеха, как хлопнула дверь во двор, и как постепенно затих торопливый перестук по булыжникам мостовой.

Я осталась одна в тесном кабинете Харвелла. Пыльное окно бросало на стол косой прямоугольник света, в котором кружились золотые пылинки. На секунду навалилась усталость, но я стряхнула её, как стряхивают сон, и выпрямилась.

Некогда.

Я вышла из кабинета и направилась обратно в цех.

До конца дня мы резали, мыли и раскладывали. Работа обрела собственный ритм, тяжёлый и монотонный, как удары корабельного колокола. Мужчины уже не нуждались в понукании: ножи стучали по дереву ровно и часто, капустная шелуха устилала пол хрустящим ковром, а у чанов с водой выстроилась молчаливая очередь из тех, кто подтаскивал немытые овощи со двора. Новички быстро переняли манеру вчерашних и работали сосредоточенно, лишь изредка бросая на меня короткие, оценивающие взгляды.

К трём часам пополудни последний кочан капусты был разобран на тонкие полоски. Морковь, нашинкованная оранжевыми ломтиками, заняла все свободные лотки, а луковые кольца, от которых у половины рабочих до сих пор слезились глаза, лежали на решётках ровными рядами, источая терпкий, щиплющий дух.

Тем временем Коллинз занялся мясом. Полоски говядины, пролежавшие в остывших печах всю ночь и половину дня, окончательно дошли до кондиции. Старик вытаскивал лотки один за другим, бережно, как хлебные караваи из деревенской печи, и складывал готовый продукт на чистый стол у дальней стены. Я подошла, взяла несколько полосок, повертела, понюхала, согнула. Сухие, лёгкие, упругие, с ровным тёмно-коричневым цветом и чистым, пряным запахом. Ни малейшего намёка на сырость.

— Мешки нужны, — сказала я, обращаясь к рыжебородому. — Холщовые, крупного плетения, чтобы воздух гулял. Есть здесь что-нибудь подходящее?

Он почесал затылок, прикидывая.

— На складе видал солодовые мешки, мэм. Штук двадцать, может, больше.

— Тащи и скажи Джеку, пусть сбегает к мешочнику, купит ещё десяток свежих.

Рыжий кивнул и исчез за дверью. Через четверть часа на столе выросла стопка мешков, пропахших ячменём. Я осмотрела каждый, отбросила три, в которых обнаружила дыры, и велела остальные вывернуть наизнанку и хорошенько вытряхнуть.

— Набивайте неплотно, — я показала, как правильно укладывать полоски, оставляя между ними пространство. — Мясо должно дышать. Если утрамбуете, как тряпьё в сундук, внутри соберётся влага, и через неделю вместо провианта получите гнильё.

Мужчины принялись за работу, и вскоре у стены вырос аккуратный ряд мешков, перевязанных бечёвкой. Я пересчитала: четырнадцать штук, каждый фунтов по десять-двенадцать. Негусто для первой партии, но для начала сойдёт.

Пока мужчины возились с мешками, я отошла к дальней печи, где Коллинз уже начал закладывать свежий уголь.

— Затапливай все шесть, — велела я ему. — Пока они нагреваются, мы закончим с лотками.

Старик кивнул и принялся за дело с привычной, неторопливой основательностью. Он знал печи как собственные ладони: где тяга лучше, где кирпич треснул и пропускает сквозняк, какая заслонка заедает и требует удара кулаком в правый угол. Уголь занялся быстро, и по цеху поплыл знакомый жар, от которого воздух задрожал, как над раскалённой мостовой в июльский полдень.

Пока печи набирали температуру, Дик по моей просьбе поставил на край одной из топок большой медный чан, до половины наполненный водой. Вода зашипела быстро, приняв жар, и я, порывшись в мешках, отсыпала горсть сушёного мяса, около полуфунта, и бросила в чан. Тёмные, скрюченные полоски, похожие на щепки коры, беззвучно ушли на дно.

— Что это вы делаете, мэм? — осведомился рыжебородый, который, как и все остальные, не сводил с меня настороженных глаз.

— Проверяю.

Вода постепенно нагревалась, и я помешивала содержимое чана длинной деревянной ложкой, которую обнаружила в тёмном закутке. Минут через пятнадцать от чана потянуло мясным духом, густым и наваристым. Рабочие начали подтягиваться ближе, привлечённые ароматом, и их лица, минуту назад равнодушные, приобрели голодное и напряжённое выражение.

Я вытащила ложкой одну полоску и положила на край стола. Мясо разительно изменилось: из сухой, жёсткой щепки оно превратилось в мягкий, набухший кусок, порозовевший и увеличившийся вдвое. Я надорвала волокна пальцами, они поддались легко, почти без усилия, и от них шёл пар. Положила кусочек на язык. Солоноватый, с отчётливым перечным привкусом, удивительно нежный для мяса, прошедшего сутки в печи.

Рабочие стояли полукругом, вытянув шеи, а рыжий вперился в мою руку так, словно я совершала колдовской обряд.

— Попробуй, — я протянула ему кусок.

Он взял осторожно, покрутил в толстых пальцах, понюхал и сунул в рот. Челюсти его двигались медленно, вдумчиво, и по мере того, как до него доходил вкус, глаза его расширялись с комическим изумлением.

— Проклятье, — пробормотал он, прожевав. — Это ж было деревяшкой пять минут назад.

— Десять. В кипятке сушеное мясо набухает полностью за десять минут, — поправила я и вернулась к чану, добавила воды, подбросила ещё горсть сушёного мяса, затем потянулась к чанам с нарезанными овощами. Свежая капуста, морковь и лук отправились следом, щедрой горстью. Из мешочка, привезённого вчера шрамоватым, я отсыпала соли и перца. Вода забурлила, и по цеху поплыл такой дух, что у меня самой заурчало в животе.

Через полчаса в чане булькало густое, наваристое варево, больше похожее на добрый домашний суп, чем на казённую бурду.

— Дик, — окликнула я, — загляни на склад, там должны быть пробные кружки, глиняные или оловянные, в которых сусло дегустировали. Неси всё, что найдёшь.

Дорс вернулся через минуту, неся в охапке дюжину тяжёлых глиняных кружек с толстыми стенками и отбитыми ручками. Пивоварские пробные кружки, пинтовые, потемневшие от многолетнего обращения, но целые. Я обдала их кипятком из котла и принялась разливать суп, зачерпывая деревянной ложкой.

— Пока другой посуды нет, ешьте по очереди.

Первую кружку я протянула Коллинзу. Старик принял её обеими руками, подул на поверхность, по которой расходился пар, густо пахнущий уваренным мясом, и осторожно отхлебнул. Его кустистые брови поползли вверх, а морщинистое лицо выразило то крайнее, почти обиженное недоумение, которое бывает у людей, столкнувшихся с чем-то, не вписывающимся в привычную картину мира.

— Оно что же, в самом деле… из тех деревяшек вышло? — просипел он, тыча заскорузлым пальцем в сторону мешков.

— Из них самых, Коллинз.

Кружки пошли по рукам. Мужчины ели молча, обжигаясь и передавая посуду соседу, и тишина в цехе стояла такая, какая бывает в церкви во время причастия. Кто-то выловил из бульона разбухший кусок мяса, откусил и замер, жуя с закрытыми глазами. Кто-то шумно втянул через край капусту и морковь, обжёгся, чертыхнулся вполголоса и тут же полез за добавкой.

Я наполнила последние две кружки, одну протянула Дику, а вторую оставила себе. Дорс принял посуду и встал рядом у стены, привычно сканируя взглядом помещение. Я же опустилась на край лавки, чувствуя, как тяжелая, напитавшаяся жаром глина приятно обжигает ладони.

Суп был прозрачным и чистым, ни единой капли жира, только янтарная крепость мясного и овощного настоя. Первый же глоток отозвался в теле блаженной дрожью; горячая пряная жидкость словно вливала силы в измученные мышцы.

Я ела медленно, наблюдая за рабочими поверх края кружки. Мне не нужны были слова и похвалы. Я видела достаточно: лица, на которых голод и скептицизм сменялись сытым, почти растерянным удовлетворением.

Но, кажется, больше всего их потрясло другое. Не технология, не вкус, а то, что леди сама стояла у котла, размешивая похлёбку половником, словно простая кухарка, а теперь сидит здесь же, на лавке, и ест ту же похлебку из такой же щербатой посуды, как и они сами.

Я ловила на себе эти взгляды: не насмешливые, не снисходительные, а какие-то ошеломлённые, будто привычные стены мира дали трещину и сквозь неё хлынул свет, к которому глаза ещё не привыкли.

— Ладно, кто уже поел — за работу! — проговорила я, поднимаясь и отставляя пустую кружку.

Цех мгновенно ожил. Часть мужчин подхватили лотки с нарезанными овощами и потянулись к печам, выстроившись в цепочку. Коллинз распахнул заслонки, и из топок вырвался тяжёлый, раскалённый вздох. Лотки один за другим уходили в жар, занимая полки на кирпичных выступах, и заслонки захлопывались за ними с гулким, железным лязгом.

— Оставьте щели для пара, — напомнила я Коллинзу. — Как вчера с мясом. Влаге нужен выход.

Старик, не оборачиваясь, поднял руку в знак того, что услышал.

Я огляделась. Основная масса работы была сделана: овощи загружены, мясо упаковано, столы и полы вычищены. Оставалось лишь следить за процессом сушки, подкидывать уголь и ворошить содержимое лотков, чтобы овощи просыхали равномерно.

— Ты, — окликнула я старосту. — Как тебя зовут?

Он опешил, словно не ожидал, что хозяйка снизойдёт до такой мелочи.

— Билл, мэм. Билл Хэнкок.

— Хэнкок, слушай внимательно. Через час нужно открыть каждую печь и перемешать овощи на лотках. Деревянной лопаткой, не руками, если кто-нибудь сунет голую ладонь в топку, я его лично выставлю за ворота. Те, что лежат с краю, сдвинуть к центру, а центральные к краям, иначе крайние пересохнут, а середина останется сырой.

— Понял, мэм.

— Основную часть людей распусти. Оставь себе троих, кого сам выберешь, и Коллинза. Остальным явиться завтра к полудню.

Час спустя, когда Хэнкок и его тройка вскрыли первые заслонки, цех наполнился новым ароматом. Горячий, сладковатый, с лёгкой горчинкой дух сохнущих овощей был совершенно не похож на вчерашний мясной. Капуста отдавала что-то травянистое, почти цветочное; морковь пахла карамелью; а лук, подсыхая, утратил свою слезоточивую злость и превратился в нечто тёплое и пряное. Густой пар валил из щелей, оседая на стенах цеха каплями влаги, и мужчины работали в этом тумане, как призраки, мелькая в клубах белёсого марева.

Я стояла у печей, контролируя процесс, когда за спиной послышались быстрые шаги.

— Леди Сандерс!

Я обернулась. В дверях цеха стояла мисс Эббот, чуть запыхавшаяся, с раскрасневшимися от быстрой ходьбы скулами. Чепец её слегка съехал набок, чего я прежде за ней не замечала, а в руках она держала увесистый свёрток, обёрнутый грубой мешковиной.

— Термометры, — объявила она, протягивая мне свёрток с таким видом, будто вручала боевой рапорт. — Шесть штук, шкала Фаренгейта. У аптекаря на Грэйс-Чёрч-стрит оказался целый ящик, он снабжает ими капитанов торговых судов.

Я приняла свёрток и развернула мешковину. На ладони лежали шесть стеклянных трубок в деревянных футлярах, тонких и хрупких, с аккуратной гравировкой шкалы на латунной пластинке. Ртутный столбик в ближайшем показывал семьдесят два градуса, температуру цеха.

— Сколько?

— Три шиллинга за штуку. Я сторговала за два и восемь пенсов, — мисс Эббот произнесла это с едва уловимой ноткой гордости, которую тут же придушила привычной сдержанностью.

— Отлично, — похвалила я мисс Эббот и направилась к ближайшей печи, — Дик, весло!

Дорс подал мне длинное весло, на лопасти которого я заранее закрепила термометр парой витков бечёвки так, чтобы шкала оставалась открытой. Подойдя к первой топке, я осторожно просунула лопасть в щель заслонки, стараясь, чтобы стекло не коснулось раскалённого металла. Коллинз и Хэнкок замерли, глядя, как я держу весло, словно длинный щуп.

Прошло секунд двадцать. Я быстро выдернула весло обратно и поднесла ближе к лицу.

— Сто сорок два градуса, — произнесла я вслух. — Хорошо. Для капусты нужно сто сорок, плюс-минус пять. Эта печь в норме.

Я перешла к следующей, снова задвигая весло в жаркое нутро печи. Здесь ртуть метнулась вверх гораздо резвее, перескочила отметку сто пятьдесят и продолжала ползти.

— Сто шестьдесят три! — выдохнула я, отстраняясь от пахнущего паленым деревом весла. — Слишком горячо. Коллинз! Вторая печь жарит, прикрой поддувало на треть!

Старик среагировал мгновенно, лязгнув заслонкой.

Третья печь показала сто тридцать восемь. Четвёртая — сто сорок пять. Пятая снова перегревала, сто пятьдесят девять, и я велела Коллинзу притушить и её. Шестая держала ровные сто сорок один.

Я выпрямилась и посмотрела на мисс Эббот. Та стояла рядом с блокнотом наготове, а её карандаш уже завис над чистой страницей.

— Записывайте, — сказала я, положив весло с термометром на ближайший стол. — Печь номер один, время, показания. Печь номер два, то же самое. Каждые полчаса обходить все шесть и фиксировать температуру. Если столбик поднимается выше ста пятидесяти пяти, немедленно говорите Коллинзу, он знает, что делать. Если падает ниже ста двадцати, пусть подбросит угля.

Мисс Эббот записывала быстро и чётко, не переспрашивая. Её почерк, который я мельком увидела в блокноте, был мелким, убористым и безупречно разборчивым, почерком человека, привыкшего ценить каждый клочок бумаги.

— Это будет ваш журнал, — добавила я, когда она закончила первый обход. — Журнал контроля температур, с ним мы знаем, что происходит в каждой печи.

Эббот посмотрела на исписанную страницу, потом на меня. В её взгляде мелькнуло что-то новое: не просто исполнительность, а проблеск понимания, зачем всё это нужно.

— Пойдёмте, — я увлекла её к столам и, начала объяснять то, что знала сама. — Принцип простой, мисс Эббот. Мы удаляем из продукта воду. Без воды нечему гнить, нечему бродить, нечему портиться. Но если сушить слишком быстро, при слишком высоком жаре, поверхность запечатывается коркой, а внутри остаётся влага, которая через неделю превращает весь кусок в зловонную кашу. Если сушить слишком медленно, продукт начинает гнить прямо на лотке, не дождавшись, пока выйдет вода. Нам нужна золотая середина: достаточно горячо, чтобы влага испарялась, но не настолько, чтобы жечь.

Мисс Эббот кивала, время от времени бросая на меня быстрые взгляды, в которых я читала не только внимание, но и нечто похожее на изумление. Она смотрела на меня так, как смотрят на человека, заговорившего на языке, которого от него не ожидали.

— Овощи требуют меньше времени, чем мясо, — продолжала я. — Капуста высохнет за двенадцать-пятнадцать часов, морковь за двадцать, лук где-то между ними. Но каждый овощ нужно ворошить каждый час, иначе нижний слой подгорит, а верхний останется сырым.

— А мясо? — спросила она, и в голосе её прозвучал не праздный интерес, а расчётливость человека, строящего систему в голове.

— Мясо сложнее. Вчера нам пришлось его вымачивать в рассоле, так как не было шумовок, но впредь будем бланшировать. Это «запечатает» сок внутри и размягчит волокна. После этого сушка займет около суток. И главное — следить за тягой: если пар не выходит, мясо сварится прямо в печи, а не высохнет.

Мисс Эббот дописала последнее слово и захлопнула блокнот.

— Леди Сандерс, — произнесла она после паузы, глядя на меня с тем прямым, немигающим вниманием, которое я уже начинала в ней ценить. — Откуда вы всё это знаете?

Вопрос был задан без подвоха, без тени подозрения, только с честным, незамутнённым любопытством, но он ударил меня под дых. Я замерла на мгновение, чувствуя, как привычная ложь поднимается к горлу заученным рефлексом.

— Записки немецкого химика, — ответила я ровно. — Архив Иоганна Мюллера из Гёттингена, мне повезло его расшифровать.

Мисс Эббот кивнула, принимая ответ, но по тому, как чуть сузились её глаза, я поняла, что она мне не до конца верит. Она была слишком умна, чтобы не заметить, что мои знания не книжные, а практические, но она была достаточно мудра, чтобы не настаивать.

Какое-то время мы работали в молчании. Снаружи затихали звуки Саутуорка: стих грохот телег на мостовой, реже стали доноситься выкрики лодочников с Темзы, и даже портовые собаки, казалось, угомонились. Сумерки вползли в цех незаметно, сначала размыв очертания пустых чанов, а затем и вовсе съев углы. Коллинз зажёг несколько сальных огарков, но их робкое пламя тонуло в огромном пространстве пивоварни, и багровые отсветы из печных заслонок теперь казались единственным живым светом в этом месте.

Вечер окончательно сгустился над Саутуорком непроглядной мглой. Внутри цеха стоял густой, сладковато-терпкий дух подсыхающих овощей, от которого кружилась голова.

Усталость, до того гонимая азартом, теперь оседала в теле глухой, ноющей ломотой. Движения рабочих замедлились, стали скупыми и точными, как у заводных кукол.

Ночь потянулась медленно. Я не просила мисс Эббот оставаться — она решила это сама, коротко бросив, что должна увидеть всё, если я хочу, чтобы она вела производство в моё отсутствие. И теперь каждые полчаса её худая, прямая фигура в тёмном платье то появлялась в багровом отсвете у заслонок, то растворялась в тени.

Она обходила печи с термометром и блокнотом, записывая показания при свете огарка, и скрип её карандаша по бумаге стал таким же привычным звуком ночного цеха, как потрескивание углей и мерный храп Хэнкока, дремавшего на старых мешках в углу.

Я сидела на лавке, привалившись спиной к стене, и боролась с усталостью, которая наваливалась тяжёлыми, душными волнами. Это была уже вторая ночь без сна, и тело мстило за такое обращение: в висках пульсировала тупая боль, глаза саднили от дыма, а мысли текли странно, рывками, то ясные, как горный ручей, то мутные и вязкие.

В минуты просветления я думала о том, что нужно менять. Прежде всего, люди должны понимать, что делают и зачем. Сейчас они работали вслепую, выполняя мои приказы механически. Но стоит мне отвернуться, и кто-нибудь непременно пересушит партию или забудет перемешать лотки, просто потому, что не знает, к чему ведёт каждое действие. Я должна была обучить хотя бы троих-четверых: Коллинза, Хэнкока, ещё кого-нибудь из толковых, чтобы они могли вести процесс самостоятельно.

Посменный график, думала я, глядя, как мисс Эббот в очередной раз склоняется над термометром. Две смены по двенадцать часов: дневная и ночная. В каждой старший, истопник и двое подсобных. Но прежде чем вводить график, нужно установить в каждую печь постоянный термометр, закрепить его так, чтобы шкала была видна снаружи, без необходимости распахивать заслонку и выпускать жар.

А ещё столы. Я посмотрела на разделочные столы, белевшие в полумраке. Дерево впитывало кровь, сок, рассол. Сколько его ни скреби, сколько ни обливай уксусом, в порах древесины оставалась грязь, невидимая глазу, но опасная для продукта. Обить столешницы железными листами, лужёными, чтобы не ржавели, — это решило бы проблему. Гладкий металл не впитывает ничего, его можно обдать кипятком, протереть тряпкой, и поверхность снова чиста. В двадцать первом веке на это ушло бы два звонка поставщику. Здесь придётся искать жестянщика, объяснять ему размеры и ждать, пока он выколотит листы вручную.

Мысли перескакивали с одного на другое, и я уже не была уверена, думаю ли я или вижу сны наяву. Где-то между тремя и четырьмя часами ночи я провалилась в забытье, и мне снились печи, бесконечные ряды печей, уходящие в туманную даль, и в каждой горели угли разного цвета, красные, синие, зелёные, а я бегала между ними с термометром в одной руке и половником в другой…

— Леди Сандерс.

Резкий звук заставил вздрогнуть. Кабинет Харвелла, куда я перебралась ближе к полуночи, заливал блёклый, мутный свет — за окном занимался рассвет.

— Думаю, капуста уже готова, — сообщила мисс Эббот. — Морковь и лук ещё нет, но капусту пора вынимать.

Пришлось подниматься, преодолевая скованность в каждом суставе. Тело казалось чужим и неповоротливым, но в цеху уже кипела работа. У печей стоял Коллинз; обмотав руки мокрой ветошью, он осторожно вытягивал лоток.

Бывшие сочные листы превратились в лёгкие хрустящие завитки бледно-зелёного цвета, почти невесомые. Стоило растереть один между пальцами, как он тут же рассыпался в тонкую сухую пыль, а в воздухе поплыл сладковатый запах.

— Вынимай капусту из всех печей, — велела я. — Морковь и лук ещё четыре-пять часов. Мисс Эббот, запишите время: капуста, полный цикл, четырнадцать часов при ста сорока градусах.

К девяти утра основная работа была завершена. Капуста и лук уже покоились в мешках, аккуратно перевязанных бечёвкой, и при каждом движении издавали сухой, бумажный шелест. Лишь в двух дальних печах всё ещё гудел огонь — там доходила морковь, которой требовалось ещё несколько часов.

Рабочие собрались у стола, где на чистой холстине лежали образцы. Коллинз качал головой с выражением человека, присутствующего при явлении, противоречащем здравому смыслу. Хэнкок осторожно трогал золотистое кольцо лука, пытаясь поверить, что гора мокрых овощей, которую они вчера чистили, превратилась в эти невесомые, звонкие лепестки. Мисс Эббот стояла чуть поодаль, прижимая к груди блокнот, и в её серых глазах, обведённых тенями бессонницы, я прочла спокойное удовлетворение мастера, увидевшего, как устроен механизм изнутри.

— Всем спасибо, можете идти домой, — произнесла я. — Коллинз останься с мисс Эббот. Мисс Эббот, проследите за морковью, не вынимайте её, пока ломтики не станут твёрдыми и лёгкими.

Затем я подошла к столу и насыпала в холщовый мешочек порцию мяса и по горсти сухих овощей. Дик, только что закончивший стаскивать последние тюки к весам, молча принял у меня мешочек с образцами и первым направился к выходу.

Пока я давала последние инструкции мисс Эббот, снаружи уже послышался его резкий свист, а следом грохот колес. Дорс не терял времени и успел перехватить свободный экипаж.

Стоило мне переступить порог, как тишина цеха осталась за спиной, а на меня обрушился хаос улицы. По мостовой с грохотом катились тяжелые телеги, перекликались зазывалы, а воздух казался серым от угольной пыли. После раскалённых печей уличная прохлада мгновенно прошила влажную от пота ткань платья; холодный воздух обжёг горло, и я закашлялась, прислонившись к шершавой кирпичной стене.

Дик уже держал распахнутую дверцу. Наша карета замерла у обочины, зажатая в плотном потоке фургонов, и возницы соседних подвод яростно осыпали проклятиями извозчика за внезапную остановку.

— Домой, Дик, — произнесла я, поднимаясь по ступеньке. — Переодеться, а потом сразу в Интендантство.

Я тяжело опустилась на сиденье. Дик коротко кивнул и захлопнул дверцу, разом отсекая брань и уличный гул. Карета качнулась под его весом — он привычно вскочил на запятки, и мы тронулись.

В полумраке экипажа я посмотрела на свои ладони — красные, пахнущие костром, с въевшейся в кожу сажей. В таком виде я была похожа скорее на кухарку, чем на леди. Впрочем, леди мне сейчас быть и не требовалось.

В руках Дика, в небольшом мешке, лежали доказательства двух бессонных ночей, а в голове, выжженной усталостью до звенящей пустоты, складывались слова, которые сэру Уильяму Бейтсу предстояло выслушать. Он ждал, что я приползу через неделю, измотанная и опозоренная, с протухшим мясом и просьбой о пощаде. Ошибаетесь, мистер Бейтс, и сейчас я приеду объяснить, чем грозит вам эта ошибка.

Я откинулась на жесткую спинку сиденья и закрыла глаза, а на губах сама собой появилась усмешка — жёсткий оскал смертельно уставшей женщины.

Дорога до Блумсбери слилась в одну мутную полосу. Я не спала и не бодрствовала, а существовала в каком-то промежуточном состоянии, когда тело уже отказывается функционировать, а разум, напротив, работает с пугающей ясностью. Перед глазами стояла страница из блокнота Эббот: ровные строчки цифр, время, номер печи, температура. Первый в мире журнал контроля качества пищевого производства, тысяча восемьсот первый год, историки будущего рыдали бы от восторга, если бы узнали.

Спустя некоторое время экипаж качнулся и замер у моего дома. Дик распахнул дверцу, помогая мне выбраться, и я, едва переставляя ноги, направилась к входу, и стоило мне переступить порог, Мэри громко охая, потащила меня наверх.

Ванна была уже готова, оставалось лишь вылить ведро горячей воды. Мэри управилась за минуту, и вскоре я погрузилась в лохань с тем отупелым автоматизмом, с которым раненый солдат подставляет рану под бинт. Грязь, пот, сажа, запах лука и дыма — всё уходило в воду, и я сидела в сероватом вареве, глядя в стену перед собой невидящими глазами.

— Мэри, — позвала я, не оборачиваясь. — Финч приходил?

— Нет, госпожа и записок тоже не отправлял.

Я промолчала. Финч обещал явиться с отчётом о церковном суде, и его отсутствие могло означать что угодно: и то, что заседание затянулось, и то, что дела обстоят скверно, и то, что стряпчий попросту завяз в бумажной трясине Докторс-Коммонс.

Тёплая вода обнимала измученное тело, и я заставила себя думать о разводе спокойно, без паники, раскладывая в голове то, что знала о процедуре. Церковный суд по делам о разделении стола и ложа работал по собственным правилам, неторопливым и неумолимым, как мельничные жернова. Ни мужа, ни жену на заседания не допускали. Вместо них говорили прокторы, церковные поверенные, каждый от имени своей стороны. Они представляли письменные показания, зачитывали свидетельства, ссылались на каноническое право, и всё это тянулось месяцами, иногда годами, пока судья не выносил решение, обжаловать которое можно было только в апелляционном суде Кентерберийской провинции.

Я ничего не могла ускорить. Не могла лично предстать перед судьёй и показать ему шрамы, не могла с подробными деталями рассказать о связи сестрицы и Колине. Всё это было изложено на бумаге, сухим юридическим языком, в форме искового заявления, Финч это перескажет проктору, а проктор уже зачитает судье. Три посредника между мной и справедливостью. И единственное, что я могла сделать, — это доверится человеку, который ещё несколько недель назад не вёл ничего крупнее долговых исков.

Спустя несколько минут я нехотя вылезла из лохани, обтёрлась полотенцем и крикнула Мэри. Та явилась мгновенно, наверняка стояла за дверью, и мы вдвоём принялись за превращение кухарки обратно в леди.

Из гардероба было извлечено платье из тёмно-зелёного муслина. Ткань была мягкой и прохладной, и после двух суток в рабочем калико она казалась мне облаком. Мэри уложила мне волосы, заколола шпильками и повязала шаль. Я посмотрела в зеркало: оттуда на меня глядела бледная, осунувшаяся женщина с тёмными полукружьями под глазами, но спина её была прямой, а взгляд, стеклянный от бессонницы, приобрёл ту холодную, неподвижную остроту, которая бывает у людей, перешагнувших границу обычной усталости.

— Дик, ищи кэб!

— Госпожа, может, сначала поспите хотя бы час? — взмолилась Мэри, и в её голосе звучала неподдельная тревога.

— Нет, потом.

Спать я не могла. Не потому, что не хотела, а потому, что тело, измотанное двумя бессонными ночами, проскочило ту точку, после которой сон приходит сам. Я находилась в том странном, звенящем состоянии предельного изнеможения, когда мир вокруг кажется чуть более резким, чем обычно, звуки громче, краски ярче, а каждая мысль звучит в голове с хрустальной отчётливостью. Я знала, что расплата придёт, и тогда я свалюсь, как подрубленное дерево, но сейчас мне нужно было сделать ещё пару дел…

Кэб доставил меня к зданию Интендантства за двадцать минут. Массивное строение из портлендского камня, с колоннами и латунной табличкой у входа, смотрело на улицу с тем величавым равнодушием, которое свойственно учреждениям, распоряжающимся чужими деньгами. Дик остался у экипажа, а я поднялась по ступеням, придерживая подол, и вошла в вестибюль.

Внутри пахло чернилами, старой бумагой и тем особым, затхлым духом бюрократии, который одинаков во все века. За высокими конторками сидели клерки в чёрных сюртуках, склонившиеся над гроссбухами, и перья их скрипели с монотонной настойчивостью.

— Я к сэру Уильяму Бейтсу, — объявила я ближайшему клерку, не утруждая себя просьбой.

Молодой человек поднял голову, окинул меня оценивающим взглядом и замялся.

— Сэр Уильям занят, мадам, если вы оставите свою карточку…

— Леди Сандерс, — отрезала я. — По контракту с Адмиралтейством и я не намерена ждать.

Имя подействовало, клерк вскочил, едва не опрокинув чернильницу, и торопливо скрылся за дверью в глубине коридора. Через минуту он вернулся, розовый от смущения, и жестом пригласил меня следовать за ним.

Кабинет Бейтса оказался просторным, обшитым дубовыми панелями помещением с высоким потолком и тяжёлыми портьерами на окнах. За массивным столом, заваленным бумагами и картами, восседал сам интендант. При моём появлении он привстал, но не вышел из-за стола, что было одновременно и невежливо, и показательно: он хотел сохранить между нами барьер.

— Леди Сандерс, — протянул он настороженно, приглашающим жестом указывая мне на стул. — Какой… неожиданный визит, чем обязан?

Я не стала садиться, подошла к его столу, развязала бечёвку и высыпала на полированную поверхность содержимое мешочка. Сушёные полоски мяса, капустные завитки и луковые кольца загремели по дереву, разлетаясь среди бумаг, как горсть странных монет.

— Готовая продукция, сэр Уильям, — произнесла, глядя ему прямо в глаза. — Мясо, капуста, лук. Всё высушено, упаковано и ждёт отправки, можете сегодня после полудня прислать обоз.

— Как… уже? — выдавил он, подбирая ломтик мяса и поднося к глазам. — Но ведь прошло всего…

— Двое суток, — перебила я, не давая ему опомниться. — Двое суток, за которые мы привели в порядок пивоварню, приняли сырьё, разделали мясо, нарезали овощи и провели полный цикл сушки. И это при том, сэр Уильям, что мясо и овощи были доставлены в грязное, необорудованное помещение без единого предупреждения.

— Что значит без предупреждения?

— Это значит, — я понизила голос, чеканя каждое слово, — что позавчера утром, едва мой поверенный получил документы на пивоварню, к её воротам подъехал обоз с двумя тушами говядины и телегой овощей. Без уведомления, без графика, без малейшей подготовки. Помещение не готово, людей нет! Скажите мне, мистер Бейтс: о чём думал человек, который распорядился отправить скоропортящееся мясо в такие условия?

Бейтс побагровел, жилы на его висках вздулись, и он с силой опустил ладони на стол, так что бумаги подпрыгнули.

— Я ничего не отправлял! — рявкнул он. — Я предполагал, что вам понадобится не менее недели, чтобы подготовить помещение! Обоз должен был выйти только по вашему запросу!

— Однако он вышел, — парировала я невозмутимо. — И документ, который привёз извозчик, был скреплён вашей подписью и печатью. Я, конечно же, при приёмке указала дату и время, дабы избежать недоразумений.

Бейтс открыл было рот, но осёкся. Его лицо, секунду назад бывшее свекольно-красным, начало приобретать землистый оттенок.

— Мистер Бейтс, если это не вы, значит, ваши люди проявили поразительное рвение, доставив мясо раньше срока, — продолжила я, позволив тончайшей тени усмешки коснуться уголка губ. — Вероятно, они так же горячо верят в успех нашего проекта, как и адмирал Грей. Кстати, вы упоминали, что через три недели адмирал ждёт отчёта о первой партии, думаю, мне найдётся что ему рассказать.

Последнюю фразу я уронила небрежно, как бы между прочим, но Бейтс услышал в ней именно то, что я хотела. Интендант молчал, и в этом молчании я слышала, как со скрипом проворачиваются шестерёнки в его голове. Он был чиновником до мозга костей, а чиновники умеют считать и сейчас, я полагаю, он считал: кто из клерков имел доступ к печати, кто мог составить поддельное распоряжение, и главное, кому было выгодно, чтобы мясо протухло в грязном цеху, а контракт развалился, не успев принести первый шиллинг.

— Уверена, торговля тухлой солониной весьма прибыльное дело, — протянула я негромко, будто размышляя вслух. — Мясо портится в море, его списывают, заказывают новую партию, и с каждой бочки кто-то получает свою долю. Мой метод делает этот круговорот бессмысленным. Если мясо хранится год, перезаказы не нужны, а значит, кто-то лишается очень больших денег… подумайте об этом, сэр Уильям.

Бейтс провёл ладонью по лицу и тяжело опустился в кресло.

— Я разберусь, — выдавил он хрипло.

— Разберитесь. А пока вы разбираетесь, я требую больше не присылать мне ни мяса, ни овощей, пока я сама не назову количество и срок. Мне нужно оборудовать производство, обить столы железом, установить термометры в каждую печь и наладить сменный график. Дайте мне неделю, и я буду готова принимать регулярные поставки.

Бейтс кивнул, не поднимая глаз. Его взгляд был прикован к сушёным полоскам мяса, разбросанным по столу среди карт и донесений. Он взял одну, покрутил в пальцах, согнул, понюхал, и я видела, как в его глазах медленно разгорается огонёк, в котором смешались облегчение, алчность и зачатки уважения.

— Это действительно хранится год? — спросил он тихо.

— Проверьте сами, положите этот кусок в ящик стола и через полгода бросьте его в кипяток. Если он не станет мягким и съедобным за десять минут, можете расторгнуть контракт.

Я развернулась и направилась к двери, но у порога остановилась.

— И ещё, сэр Уильям. Образцы стоит показать адмиралу Грею, чем скорее он увидит результат, тем спокойнее будет спать… и вы тоже.

Я вышла, не дожидаясь ответа, в коридоре четверо клерков, склонившихся над гроссбухами, как по команде вскинули головы и уставились на меня. В их взглядах читалась смесь оторопи и чиновничьего любопытства, которое вызывает человек, только что вышедший из кабинета начальника, не будучи при этом ни уволенным, ни арестованным. Женщина, разговаривавшая с главным интендантом Его Величества тоном, которого не позволяли себе даже адмиралы — зрелище, надо полагать, для них неслыханное.

Я прошла мимо, не удостоив их взглядом, и вышла на улицу, где меня встретил влажный, свежий воздух и привычная фигура Дика у экипажа.

— В Саутуорк, Дорс.

Он не спросил зачем, просто распахнул дверцу и подставил руку…

Обоз из Интендантства мог прибыть уже после полудня, а мне нужно было подготовить передачу продукции и раздать поручения на этот день. Спать хотелось до рези в глазах, но мысль о том, что мешки с сушёным мясом и овощами стоят в незапертом цеху, гнала вперёд.

У ворот пивоварни было людно, и среди знакомых лиц я увидела Хэнкока, который стоял чуть поодаль, прислонившись к стене и жуя что-то, завёрнутое в тряпицу. Он заметил подъезжающий к воротам экипаж, торопливо проглотил последний кусок, отряхнул руки о штаны и шагнул навстречу.

— Доброе, мэм, — прогудел он.

— Хэнкок, — я вошла в ворота, и он зашагал рядом, подстраиваясь под мой шаг. — С сегодняшнего дня ты старший над рабочими, а если меня нет, обращайся к мисс Эббот. Платить буду соответственно.

Рыжий крякнул и расправил плечи, словно на них опустились невидимые погоны.

— Первое дело, — продолжала я, проходя через двор к цеху. — Мешки для транспортировки не годятся. При погрузке и перевозке всё переломается в труху. Нужны деревянные ящики, вот такого размера, — я развела руки, обозначая примерно полтора фута в длину и фут в ширину. — Из тонких дощечек, с зазорами между планками, чтобы воздух гулял, крышки на петлях или просто прибитые. Найди плотника, закажи для начала тридцать штук, счёт на Интендантство.

— Сделаем, мэм. У моста как раз есть мастерская, они для порта тару колотят, — прогудел он, потирая подбородок. — К вечеру ящики будут здесь.

— Второе, — я толкнула дверь цеха и вошла в знакомый полумрак. — Сегодня после полудня приедет обоз из Интендантства, им нужно будет передать всё, что мы высушили, Мисс Эббот проследит за погрузкой.

— Понял, — отозвался рыжий, — мешки уже у порога стоят, долго возиться не придётся.

— И третье, кабинет и склад должны быть выметены и отмыты до блеска. Весь старый хлам, солому и труху во двор, поджечь и закопать. На складе щели в полу забить досками, чтобы крысы не бегали.

— Всё сделаем, мэм, — отрапортовал Хенкок.

Я легким качанием головы отправила его работать, а сама направилась к печам. Коллинз уже был на месте и, судя по теплу, исходящему от печи, не уходил вовсе.

— Ну что, Коллинз, — с улыбкой проговорила я, напомнив себе, что надо срочно вводить посменную работу, иначе мои работники такой режим не выдержат, — как морковь? Мисс Эббот строго следила за температурным режимом?

Старик только хмыкнул, выражая крайнюю степень уважения к дотошности моей помощницы, и потянул за ручку заслонки.

На лотках ровными рядами лежали оранжевые, сморщенные щепки, пахнувшие карамелью. Я взяла одну, сжала и та с сухим хрустом лопнула под пальцами, разлетевшись на мелкие осколки.

— Идеально, выкатывай рамы на столы, — распорядилась я. — И иди домой, отдыхать, а послезавтра возвращайся.

— Да я поспал немного, госпожа… Эдвин за печью последил, а два часа назад, как мисс Эббот приказала гасить жар, я на мешках бока отлеживал.

— Ну хорошо, тогда давай печи оборудуем, — я не стала настаивать, — неси термометр.

Старик принёс стеклянную трубку в деревянном футляре, я подошла к первой печи, осмотрела заслонку и кирпичный выступ над устьем. Нужно было закрепить термометр так, чтобы ртутный столбик находился внутри топки, а шкала оставалась снаружи видимая, чтобы нам без необходимости не открывать заслонку и не выпускать драгоценный жар.

— Нужна скоба, — пробормотала я, оглядываясь. — Железная, с двумя лапками, чтобы обхватить термометр и прижать к кирпичу, или что-то, что её заменит.

Я вышла во двор, где под навесом была свалена куча мусора, вытащенная из цеха при уборке: ржавые ободы от бочек, обломки деревянных заслонок и перепутанные мотки старого хлама. Покопавшись в этой горе «пивоваренного наследия», я выудила моток толстой медной проволоки. Она позеленела от времени и заскорузла, но была достаточно прочной.

Вернулась к печи, отмотала кусок, согнула его пополам, обернула вокруг деревянного футляра и скрутила концы, оставив два длинных хвоста. Потом примерила конструкцию к щели над заслонкой. Стеклянная трубка уходила внутрь печи на три четверти длины, а латунная шкала оставалась снаружи, прижатая к кирпичу проволочной скобой.

— Забей концы в шов, — я показала Коллинзу, куда именно воткнуть проволоку. — Между кирпичами, вот здесь, где раствор выкрошился и вот здесь, чтобы держалось крепко.

Коллинз взялся за дело, он ловко вбил проволочные хвосты в раствор коротким, точным ударом долота, подогнул, подёргал — термометр сидел крепко.

— Теперь видишь шкалу? — спросила я.

Старик прищурился, наклонив голову.

— Вижу, миледи, чёрточки и циферки.

— Вот эта отметка, — я ткнула пальцем, — сто сорок, вот эта сто пятьдесят. Для овощей столбик должен стоять между ними. Если полез выше ста пятидесяти пяти, закрывай поддувало, если упал ниже ста двадцати, подбрасывай угля. Запомнил?

Коллинз сощурился ещё сильнее и молча повторил цифры, беззвучно шевеля губами. Потом кивнул, коротко и решительно, с видом человека, принявшего присягу.

— Остальные пять печей оснасти точно так же, — велела я. — Проволоки хватит? Если нет, пусть Джек сбегает к скобарю.

— Хватит, миледи.

Я оставила его у печи и вернулась во двор. Утреннее солнце, бледное и водянистое, уже поднялось над крышами складов, и в его свете пивоварня Харвелла выглядела ещё более обветшалой, чем обычно: облупившаяся краска на воротах, трещины в кирпичной кладке, покосившийся навес над колодцем.

Хэнкок уже вывел людей во двор и распределял работу. Часть мужчин тащила из складских помещений ломаные бочки и прочий хлам, копившийся годами; другие скребли каменный пол складской комнаты щётками и обливали его щёлоком.

Кабинет бывшего хозяина тоже подвергся нещадной уборке. Старый, сломанный стул вынесли во двор, и темноволосый, с небольшим шрамом на щеке мужчина, внимательно разглядывал его, прикладывая кривую палку к исчезнувшей ножке. Для меня и мисс Эббот потребуется рабочее место, и ещё один стул нам точно не помешает, а ещё стол и пару полок.

Я как раз объясняла Джеку, каких размеров полку нужно сколотить из старых досок, когда со стороны ворот раздался стук каблуков по булыжникам.

Мисс Эббот вошла во двор, и я невольно задержала на ней взгляд. Она была в том же тёмно-сером платье, что и вчера, и тёмные тени под её глазами были ничуть не лучше моих: она тоже не спала, провела ночь у печей, а сейчас, спустя всего несколько часов уже вернулась.

— Шумовки заказаны, — объявила она без предисловий, доставая блокнот. — Медник на Боро-Хай-стрит берётся сделать четыре штуки к послезавтра. Проволочные сита обещал к концу недели, там работа тоньше. Ткань для рабочей одежды нашла на Бермондси-стрит, грубый лён, шесть пенсов за ярд, портниху приведу, когда прикажете.

— Кухарка? — спросила я.

— Есть одна на примете. Вдова моряка, живёт на Минт-стрит, наведаюсь к ней сегодня вечером.

Я кивнула. Эффективность этой женщины граничила с одержимостью, и я узнавала в ней ту же породу, к которой принадлежала сама: людей, для которых безделье мучительнее любого труда.

— Мисс Эббот, сегодня приедет обоз из Интендантства, передайте им всю готовую продукцию, мешки с мясом и овощами. Пересчитайте при них, запишите вес каждого мешка и возьмите расписку у старшего возчика, если расписку давать откажутся, мешки не отдавайте.

— Понятно, — она черкнула в блокноте. — Что-нибудь ещё?

— Да, как только извозчик от Интендантства покинет двор, идите отдыхать. Хенкок присмотрит за рабочим, уверена с уборкой склада они справятся и без нас. Послезавтра жду вас к восьми утра, ключи от ворот и от цеха оставляю вам, — я отцепила от связки два тяжёлых, грубо отлитых ключа и протянула мисс Эббот. — Если возникнет что-то срочное, пришлите записку на Блумсбери, Мэри передаст.

Мисс Эббот кивнула, спрятала ключи в ридикюль и, развернувшись на каблуках, зашагала к цеху, на ходу раскрывая блокнот. Через минуту я услышала её голос, сухой и властный, отдающий распоряжения рабочим.

Я постояла ещё минуту, оглядывая двор. Мужчины работали, Коллинз возился у печей с проволокой и термометрами, мисс Эббот уже скрылась в кабинете, где, судя по грохоту, кто-то из рабочих двигал мебель.

— Дорс, — окликнула я. — Едем домой.

Через пару минут я уже сидела в кэбе, а мир за окном плыл мимо, как декорации в театре. Улицы Саутуорка сменились мостом, мост — набережной, набережная — переулками Стрэнда. Я откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза, пообещав себе, что просто отдохну минуту, одну минуту, не больше, и тут же провалилась.

Не в сон, сон был бы слишком определённым словом для того, что со мной произошло. Сознание выключилось, как гаснет свеча, которую задули, без перехода, без сумерек, просто темнота, бесконечная и глухая, в которой не осталось ни мыслей, ни звуков, ни ощущения собственного тела.

Привёл меня в чувство тихий голос Дика, с едва уловимой ноткой беспокойства:

— Миледи.

Я открыла глаза и не сразу поняла, где нахожусь. Кэб стоял неподвижно, за окном угадывались знакомые очертания Блумсбери: кирпичный фасад нашего дома, крыльцо с облупившейся краской, низкая ограда палисадника.

— Приехали, миледи, — повторил Дик и после паузы добавил: — У дома стоит карета с гербом.

Я с трудом повернула голову и посмотрела через противоположное окно кэба. У ограды, на расстоянии вытянутой руки от нашего крыльца, темнел лакированный корпус выездного экипажа. Вороные лошади стояли неподвижно, лишь изредка переступая копытами по булыжникам, а на дверце, в овальном картуше, тускло поблёскивало золото герба: два скрещённых меча под графской короной.

Карета графа Бентли.

Сон слетел мгновенно, как будто мне плеснули в лицо ледяной водой. Я выпрямилась, провела ладонями по лицу, пригладила волосы, которые за время забытья съехали набок вместе со шпильками.

Граф не приезжал лично без крайней нужды, тем более без предупреждения. Он присылал записки, посыльных, в лучшем случае Финча. Если он явился сам, значит, произошло что-то, чего нельзя было доверить бумаге.

Я глубоко вдохнула, выдохнула и открыла дверцу кэба.

— Пойдём, Дорс.

Едва за мной захлопнулась дверь, отсекая гул улицы, из глубины дома навстречу мне выпорхнула Мэри.

— Госпожа, — зашептала она, снимая с меня шаль, — пять минут назад прибыла леди Бентли, а до неё мистер Финч. Я… я не посмела отказать им в гостеприимстве, ведь такие люди…

— Всё в порядке, Мэри, — оборвала я её, чувствуя, как от усталости начинает нудно и тяжело гудеть в затылке.

— Я подала им чай, но леди Бентли, кажется, смущает… — Мэри замялась, не решаясь закончить фразу и выразительно покосившись на закрытую дверь гостиной.

— Тот факт, что наш фарфор помнит ещё времена правления Георга Второго? — я невесело хмыкнула, гадая, что привело супругу графа в мой дом без предупреждения.

Задержавшись у зеркала в прихожей, я сделала глубокий вдох. Мутная амальгама отразила бледную женщину в тёмно-зелёном муслине; я поправила выбившийся локон, расправила плечи, возвращая себе осанку леди, и решительно толкнула дверь.

Дик остался в прихожей, прислонившись к стене, а я вошла в гостиную, прогретую майским солнцем, от которого пожелтевшие обои казались почти нарядными. Первым, кого я увидела, был Финч. Он замер у окна, мертвой хваткой вцепившись в спинку стула, и при моём появлении облегчённо выдохнул, открыл было рот, но тут же осёкся, бросив тревожный взгляд в сторону камина.

Там, в глубоком кресле, устроилась леди Эмили, графиня Бентли. Она сидела, небрежно закинув ногу на ногу с той бесстыдной непринуждённостью, которую могут позволить себе лишь женщины, чья родословная древнее самой монархии. До этого мне не доводилось её видеть, и теперь я невольно принялась её рассматривать. Высокий чистый лоб, насмешливые тёмные глаза и кожа, не знавшая палящего солнца. Ей было около тридцати, но выглядела она значительно моложе. Кремовый индийский шёлк её платья мягко переливался в ярких косых лучах, а шляпка с перьями цапли казалась здесь чем-то запредельно роскошным.

Впрочем, она разглядывала меня с не меньшим пристрастием, её острый взгляд мгновенно скользнул по моему лицу, задержавшись на тенях под глазами. Она едва заметно нахмурилась, и хотя мой вид её явно встревожил, это не было обычным сочувствием к человеку, которого, прямо скажем, краше в гроб кладут, — в её зрачках мелькнуло нечто иное… оценка, почти опасение.

— Леди Сандерс! — неожиданно воскликнула она с таким жаром, будто мы были подругами детства, разлучёнными трагической случайностью. — Прошу меня простить! Я была крайне неучтива, явившись без карточки и приглашения, но меня привело к вам дело чрезвычайной важности!

Она поднялась из кресла одним лёгким, текучим движением и протянула мне обе руки. Я пожала их, ощутив под пальцами тонкие, прохладные пальцы в лайковых перчатках.

— Леди Бентли, — произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и приветливо, а не хрипло и загнанно, как я себя чувствовала. — Какая честь. Простите, что заставила вас ждать.

— Пустяки! Ваш очаровательный мистер Финч составил мне прекрасную компанию, — она одарила Финча улыбкой, от которой тот покраснел ещё гуще и судорожно сглотнул. — Мы обсуждали погоду и виды на урожай. Мистер Финч оказался необычайно осведомлён в вопросах осадков.

Финч после этих слов издал звук, который мог быть и кашлем, и подавленным стоном.

Я жестом пригласила Эмили вернуться в кресло, и сама опустилась на диван напротив. Финч остался стоять у окна, переминаясь с ноги на ногу, явно не зная, сесть ему или остаться в вертикальном положении.

— Садитесь, Финч, — бросила я, и он с видимым облегчением опустился на стул.

Вскоре вошла Мэри, неся на подносе еще одну чашку для меня. Она осторожно пристроила её на столе, где среди уже наполненных чашек гостьи и Финча стояли чайник, молочник и сахарница. Рядом на фаянсовой тарелке сиротливо теснились четыре бисквита — это всё, что Мэри удалось раздобыть к чаю, и эта скудная трапеза выглядела особенно неприглядно на фоне безупречных лайковых перчаток леди Бентли.

— Леди Сандерс, — начала леди Эмили, и тон её, оставаясь непринуждённым, приобрёл еле уловимую деловую нотку, — я привезла вам платье.

Она указала на большой свёрток в коричневой бумаге, перевязанный лентой, который я только сейчас заметила на втором кресле, и, подхватив чашку со стола, выжидающе на меня посмотрела.

— Мой муж упоминал, что вы приглашены на бал леди Джерси в субботу, и я подумала, что при вашей занятости с Интендантством у вас, вероятно, не было ни минуты заглянуть к модистке. Это персиковый шёлк, мадам Бертен шила для меня, но мне оно чуть узко в плечах, а вам, думаю, будет в самый раз.

Она произнесла это легко, как бы между прочим, словно передать платье ценой в пару десятков гиней было не более чем пустяковой любезностью, но я уловила за этой лёгкостью нечто иное: тонкий, почти неслышный щуп.

Я на мгновение задержала взгляд на свёртке. Платье с чужого плеча, пусть даже графского, могло означать и щедрость, и проверку, и лёгкий щелчок по носу, этакое напоминание о том, кто здесь покровитель, а кто просительница. Впрочем, ответ на все три варианта был один и тот же. Я улыбнулась, позволив себе ту меру теплоты, которая была и искренней, и расчётливой одновременно:

— Леди Бентли, вы невообразимо добры, и я тронута вашей заботой больше, чем могу выразить, но я успела распорядиться заранее. Мадам Лефевр на Бонд-стрит обещала мне бальное платье к пятнице, последняя примерка послезавтра. Так что я, при всём желании, не могу лишить вас вещи, которая вам самой наверняка к лицу куда больше, чем мне.

Эмили смотрела на меня поверх чашки, и я уловила в её глазах короткую вспышку понимания.

— Мадам Лефевр! — протянула она одобрительно. — У неё божественный крой, особенно лиф. Что ж, тогда я заберу несчастное платье обратно и попытаюсь втиснуть в него свои плечи или потребую его слегка подправить.

Она звонко рассмеялась, я рассмеялась в ответ, и этот обмен смехом был чем-то большим, чем светская вежливость. Это было рукопожатие двух женщин, признавших друг в друге ровню.

— А знаете, признаться, мне было нестерпимо любопытно познакомиться с вами в… — она выразительно оглядела мою скромную гостиную, — личной обстановке. О вас сейчас говорит весь Лондон. Нет ни одного дома, где бы не упоминали ваше имя. Кто-то находит ваш поступок… несколько поспешным, но кто-то, и таких немало, искренне восхищается.

Эмили подалась вперед, и её голос стал заговорщицким:

— Я из тех, кто восхищается. Решиться на то, на что не решается ни одна женщина в Лондоне, а потом вот так просто подойти к адмиралу Грею и заявить, что вы разбираетесь в снабжении армии лучше мужчин! Это невероятно смело!

— Если бы вы знали, чего мне стоило не развернуться и не сбежать в ту минуту, вы бы назвали это не смелостью, а отчаянием, — с улыбкой произнесла я.

— Отчаяние? Леди Сандерс, отчаяние толкает женщин писать слёзные письма матери, а не заключать контракты с Адмиралтейством, — Эмили махнула рукой, сверкнув кольцами. — Но послушайте, что было вчера! На приёме у графа Бенсона виконта Сандерса прилюдно обвинили в мошенничестве во время игры в карты. Ему прямо в лицо сказали, что для человека с такой репутацией это в порядке вещей, и все крайне удивлены, кто вообще пригласил его в приличный дом. Сандерс был вне себя, разбил бокал об стену, выражался так, что и конюх бы покраснел. Леди Бенсон, говорят, едва не лишилась чувств. Хотя, между нами, леди Бенсон лишается чувств всякий раз, когда кто-нибудь повышает голос. Но лорд Кэмпбелл, тот, что с подагрой, который обычно засыпает после второй бутылки портвейна, вскочил, и сам вызвался вывести вашего мужа! Представляете, человек, который не может подняться по лестнице без лакея!

Я молчала, но где-то в глубине души шевельнулось мрачное удовлетворение: Колин сам, своими руками, без всякой помощи рыл себе яму. Однако радости не было, только усталость и глухое, тревожное понимание того, что загнанный в угол человек становится непредсказуемым.

— Кстати, вы ведь, наверное, не читаете газет, — тем временем продолжала леди Бентли, — я взяла одну в кабинете мужа, он утром обсуждал эту публикацию с графом Логманом.

Она извлекла из ридикюля сложенный лист «Морнинг Пост» и протянула его мне, ткнув пальцем в нужное место. Заметка на третьей полосе была небольшой, всего в десяток строк, но весила больше, чем иной судебный вердикт:

«Нам стало известно, что виконт С. был замечен в прискорбном инциденте в клубе „Уайтс“. По свидетельствам очевидцев, виконт, находясь в состоянии крайнего возбуждения, набросился на виконта Л. и произнёс ряд угроз в адрес неназванных лиц, после чего был выведен из зала. Как сообщил наш источник, виконта С. публично обвинили в том, что он и его семья годами незаконно владели землями графа Б.»

Я медленно сложила газету. В комнате на мгновение повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Эмили внимательно наблюдала за мной, и в её взгляде светское любопытство внезапно уступило место настоящему, глубокому чувству. Она снова натянула на себя привычную легкость, но голос её стал тише и серьезнее:

— Я действительно благодарна вам за это, Катрин. Эти земли значат для графа Бентли больше, чем он когда-либо признает вслух. Его отец умер, не простив себе, что так и не смог их вернуть.

— Я лишь вернула долги, леди Бентли, — произнесла я, чувствуя, как в голове нарастает гул, а спину ломит от усталости.

Эмили кивнула, принимая мой ответ, и вдруг её лицо осветилось торжествующей улыбкой, словно она приберегла самый лакомый кусочек десерта напоследок.

— О, я совсем забыла самое главное! Поздравляю вас, церковь удовлетворила ваш иск о разделении! Бентли сказал об этом вчера вечером.

— Что? — переспросила я.

— Церковный суд, — повторила Эмили, поставив чашку на блюдце с победным звоном. — Граф Бентли вчера за ужином упомянул, что ваш иск о разделении стола и ложа удовлетворён. Судья вынес предварительное решение в вашу пользу. Вы разве не знали?

Я не знала, рука предательски дрогнула, расплескав чай, и в ту же секунду у окна раздался странный, сдавленный звук. Обернувшись, я увидела, как на лице Финча сменяют друг друга гордость, триумф и горькая, почти детская обида. Он так ждал этого момента, работал над делом дни и ночи, выверял каждую букву в показаниях. И теперь, когда его звездный час настал, когда он мог войти в эту комнату и торжественно объявить: «Леди Сандерс, мы победили!» — светская дама в шляпке с перьями украла его триумф, обронив новость между глотком чая и сплетней о скандале в «Уайтс».

— Мистер Финч… — обратилась я, он сглотнул, кадык на его тощей шее дёрнулся вверх-вниз, а пальцы судорожно стиснули папку на коленях.

— Час назад я получил нужный документ, леди Сандерс. Я ехал к вам, чтобы… я хотел…

Он не договорил, но я и так всё поняла. Видела, как мучительно сжались его губы и как он порывисто отвернулся к окну, делая вид, что поправляет портьеру. Проктору не подобало выказывать подобных чувств перед клиентом, а мужчине — перед леди.

— Что ж, — леди Бентли грациозно поднялась с кресла, поправляя безупречную складку на юбке своего дорожного платья, — не буду вам мешать. Полагаю, вам найдётся что обсудить с мистером Финчем без свидетелей.

Она подхватила свёрток с платьем, и я поднялась следом, чтобы проводить её.

— И позвольте заметить, леди Сандерс, — уже в прихожей она обвела взглядом низкий потолок и узкую лестницу с тем выражением, которое светские дамы приберегают для чужих неудач. — Я слышала, вы присмотрели новый дом? Как мудро. Здешний район, конечно, имеет своё очарование, но для женщины вашего положения… впрочем, граф сегодня за завтраком сказал, что убедить Интендантство оплатить годовую ренту, могла только «невыносимо умная женщина». Поверьте, из его уст это высшая похвала.

Это прозвучало одновременно и как комплимент, и как тонкий укол. Я выдержала её взгляд и невозмутимо улыбнулась.

— Мне доводилось жить в местах и похуже, леди Бентли.

Она коротко рассмеялась и направилась к выходу, а я, закрыв за ней дверь и дождавшись, пока стук каблуков по ступеням сменится скрипом кареты и удаляющимся цокотом копыт, вернулась в гостиную.

Финч уже стоял у окна, спиной ко мне, и его узкие плечи были неестественно прямыми и напряжёнными. Стоило мне сделать шаг, он медленно обернулся, и тогда я сделала то, чего не позволяла себе ни разу за всё время в этом теле: шагнула вперёд и крепко его обняла.

Он окаменел всем телом, застыв, как человек, поражённый молнией. Я слышала, как бешено колотится его сердце, и мне было всё равно, что это нарушение всех мыслимых протоколов, что леди не обнимает проктора, что он может неправильно истолковать. В эту минуту Финч был единственным человеком на свете, который бился за мою свободу, и я не могла выразить это словами, потому что все слова, которые я знала на четырёх языках и в двух столетиях, были для этого слишком мелкими и плоскими.

— Спасибо.

Финч молчал, и спина его под моими руками оставалась твёрдой и неподвижной, как доска, но через несколько секунд я почувствовала, как он едва заметно расслабился, опустил плечи, выровняв дыхание, и произнёс тихо, почти неслышно:

— Это моя работа, леди Сандерс.

Я отступила на шаг и выпустила его, невольно улыбнувшись. Лицо Финча пылало до самых ушей, но глаза блестели, и в них я прочла такую яростную, упрямую гордость, что у меня самой защипало в носу.

— Расскажите, — попросила я, сев на диван и указав ему на кресло напротив. — Всё, с самого начала.

Финч сел, откашлялся, извлёк из папки бумаги и с видимым облегчением нырнул в привычную стихию юридических формулировок.

— Я представил суду либеллус с вашими показаниями о жестоком обращении, — начал он, и голос его с каждым словом крепчал, обретая ту деловитую уверенность, которая была ему свойственна, когда он говорил о праве. — Свидетельства двух слуг из поместья Роксбери, письменное заявление доктора о характере ваших травм и запретной связи. Судья счёл доказательства достаточными для предварительного решения. Окончательное постановление было вынесено час назад… — Финч позволил себе бледную, неуверенную улыбку, — вам присуждено право на раздельное проживание. Виконт Сандерс более не имеет права принуждать вас к совместному проживанию или исполнению супружеских обязанностей. Суд также назначил вам ежегодное содержание, выплачивать которое он обязан беспрекословно.

Я закрыла глаза, откинувшись на спинку дивана, и позволила словам Финча осесть, впитаться, растворить тот ледяной узел страха, который я носила внутри так давно, что почти перестала замечать.

Свободна, пусть и не полностью. Я по-прежнему оставалась женой Колина перед законом и не могла вступить в новый брак. Формально всё, чем я владела, всё ещё считалось его собственностью, но он больше не мог заявиться ко мне в дом и увезти меня силой. Не мог запереть меня в поместье. Не мог отправить в сумасшедший дом, как грозился. Тонкая, ненадёжная, юридическая стена встала между нами, и пусть стену эту ещё предстояло укрепить, пусть Колин мог обжаловать решение, сейчас, в этой маленькой гостиной, залитой солнцем, я впервые за долгие месяцы вздохнула полной грудью.

— Доктор Моррис, — произнесла я, открыв глаза. — Его показания стали решающим ударом?

— Да, — Финч кивнул, и на его лице отразилось суровое удовлетворение. — Ваших травм было бы достаточно для сочувствия, но именно то, что Моррис стал свидетелем… связи виконта с вашей сестрой, решило исход дела. В глазах церковного суда это грех, не знающий оправдания. У прокторов лорда Сандерса не нашлось защиты против такого обвинения.

Финч машинально поправил галстук, словно тот вдруг стал ему тесен.

— Именно поэтому я принял меры, — продолжал Финч, понизив голос. — Теперь, когда решение объявлено, лорд Сандерс будет искать виновных. Доктор Моррис слишком многим рискнул, давая показания, а без него парламентское дело рассыплется. Со вчерашнего дня он находится у своей тётки в Бате.

— В Бате? — эхом отозвалась я.

— Подальше от гнева виконта, — пояснил Финч. — Я настоятельно советовал ему не возвращаться, пока всё не уляжется. Бат полон врачей, приехавших на воды, доктор Моррис затеряется среди них без труда, и лорду Сандерсу будет непросто его отыскать.

Он умолк, и несколько мгновений мы просто смотрели друг на друга. В глазах Финча, обычно настороженных и цепких, светилась тихая, торжествующая гордость человека, который знает, что сделал нечто стоящее, и ждёт не похвалы, а лишь подтверждения, что это заметили.

— Мистер Финч, вы сделали невозможное, — произнесла я, чувствуя, как предательски дрожит голос.

— Я сделал свою работу, леди Сандерс.

— Нет, — возразила я мягко. — Больше. Значительно больше.

Он не ответил, но уголки его губ дрогнули, и я поняла, что большего признания ему не требуется.

Мы просидели ещё полчаса, обсуждая детали: возможные возражения со стороны Колина. Финч объяснял чётко, методично, раскладывая передо мной юридическую карту предстоящих месяцев с той же обстоятельностью, с которой полководец раскладывает карту местности перед боем. Впереди ещё была битва за парламентский развод, долгая, дорогая и непредсказуемая, но первая линия обороны была выстроена, и она держалась.

Наконец, Финч собрал бумаги, бережно уложив их обратно в папку, откланялся и вышел. Я проводила его до прихожей, где он задержался на минуту, негромко переговариваясь с Диком, и мне показалось, что даже его сутулая спина выглядит сегодня чуть прямее обычного. Скрипнула и хлопнула входная дверь, стук его шагов затих на мостовой, и лишь после этого Дик задвинул тяжёлый засов.

Я стояла в прихожей, прислонившись к стене, и не могла заставить себя сдвинуться с места. Усталость, которую я держала на расстоянии весь этот бесконечный день, навалилась разом, придавив к полу свинцовой тяжестью.

— Госпожа, ужинать будете? — Мэри возникла рядом, заглядывая мне в лицо с тревожной нежностью. — Я приготовила тушёную баранину с розмарином, есть свежий хлеб и масло…

— Да, — сказала я. — В гостиную.

Через минуту она внесла поднос, и в воздухе разлился густой аромат пряного мяса, чеснока и молодого вина. Мэри явно расстаралась, празднуя добрые вести на свой лад: на тарелке дымилось нежное рагу, рядом лежал ломоть тёплого хлеба с хрустящей корочкой и золотистый шарик масла.

Я ела медленно, механически поднося ложку ко рту, почти не замечая вкуса. Несмотря на аппетитный блеск соуса и густой аромат трав, еда казалась мне безвкусной бумагой, которую приходилось глотать лишь ради того, чтобы просто не упасть в обморок. Осилив половину, я отодвинула тарелку и тяжело поднялась, ухватившись за подлокотник дивана.

— Мэри. Меня нет. Ни для кого.

— Хорошо, госпожа, — отозвалась Мэри.

Лестница далась мне с трудом, каждая ступенька отзывалась ноющей болью в ногах и пояснице, и когда я добрела до спальни, сил хватило лишь на то, чтобы обессиленно опуститься на край кровати. Не раздеваясь, я подтянула к себе подушку и прижала её к груди обеими руками, как ребёнок прижимает плюшевого медведя… а через секунду меня накрыло.

Горло вдруг сжало так, что я не могла вдохнуть, из глаз хлынули слёзы. Я плакала беззвучно, вжавшись лицом в прохладную ткань, плечи ходили ходуном, а всё тело сотрясалось от рыданий, которые я сдерживала так отчаянно долго, что теперь, когда плотина рухнула, остановить их было невозможно.

Я плакала от усталости, от двух бессонных ночей у раскалённых печей, от саднящих рук и ноющей спины. Я плакала от облегчения, потому что Колин больше не мог приехать за мной. Я плакала от страха, который не отпускал меня ни на минуту, страха, что всё рухнет, что кто-то предаст, что Финч ошибётся, что судья передумает. Я плакала от одиночества, потому что в этом чужом времени, в этом чужом теле, в этом городе, где каждый шаг был расчётом, а каждая улыбка — маской, у меня не было ни одного человека, которому я могла бы сказать правду.

И ещё я плакала оттого, что где-то, в другом мире, которого больше не существовало, была девушка в джинсах и растянутом свитере, бегущая по университетскому коридору с конспектами под мышкой, и эта девушка не знала, что однажды проснётся в чужом теле, в чужой стране, в чужом веке, и что ей придётся построить всё заново…

— Мэри, нет, — влетела я в её тесную каморку, пресекая любые возражения взмахом руки. — Снимай передник и это жуткое платье. Надень новое, муслиновое, найди перчатки и шляпку. И забудь слово «госпожа», с этой минуты ты моя компаньонка, мисс Мэри Браун.

Мэри так и застыла посреди комнаты, глядя на меня с таким выражением, словно я только что объявила о её назначении послом при дворе турецкого султана.

— Но я… я же не умею быть… — она судорожно сглотнула, — компаньонкой. Я не знаю, как разговаривать с…

— Ты умеешь молчать, держать спину и наливать чай, не пролив ни капли, — перебила я, мягко подталкивая её к кровати, возле которой примостился небольшой сундук с её нехитрыми сокровищами. — Этого достаточно, а остальному научишься со временем.

Она кивнула, всё ещё пребывая в оцепенении, но я заметила, как предательски дрогнули уголки её губ и как лихорадочно заблестели глаза, выдавая радость. Я вышла, плотно притворив за собой дверь, и тут же услышала, как за спиной торопливо зашуршала тонкая бумага, которой Мэри заботливо перекладывала новое платье…

Утро выдалось ослепительным и суматошным. Я стояла в прихожей, уже одетая в серо-голубое дорожное платье, с волосами, собранными в простую прическу, и чувствовала себя неправдоподобно и пугающе хорошо.

Вчерашние слёзы вымыли из меня всё. Страх, злость, усталость, тупое отчаяние последних недель, и на дне, под слоем мути и горечи, обнаружилось нечто похожее на твёрдую землю. Не радость, радость была мне пока не по карману, но ровная, устойчивая решимость, как у солдата, пережившего первый бой и понявшего, что пули его не убили.

— Дик! — позвала я.

Он возник в дверях кухни мгновенно, как всегда, бесшумный и собранный, на ходу дожёвывая кусок пирога.

— Экипаж?

— У крыльца, леди Сандерс, — он проглотил пирог и вытер рот тыльной стороной ладони.

— Вещи?

— Снёс их несколько минут назад.

Я окинула взглядом прихожую, мысленно прощаясь с этим местом. Вешалка с облупившимся лаком, зеркало, в мутной амальгаме которого я столько раз собирала себя по кускам, прежде чем выйти в мир. Узкая лестница, по которой вчера вечером я поднималась, цепляясь за перила, а сегодня утром сбежала, перепрыгивая через ступеньку.

— Больше ничего не забыли? — спросила я, скорее у себя, чем у Дика.

— Вы здесь ничем не обросли, леди Сандерс, — заметил он с той сдержанной мудростью, которая иногда проглядывала в его немногословных репликах.

Он был прав. Два сундука с одеждой, саквояж с бумагами и туалетными принадлежностями, и больше ничего. Купленные на аукционе пухлые перины и добротная кухонная утварь оставались здесь. Я не собиралась тащить этот бытовой скарб в особняк на Кинг-стрит, решив, что всё это послужит мисс Эббот. Но в остальном… ни одного предмета мебели, ни одной картины, не единой по-настоящему личной вещи, которая была бы моей по праву памяти или сердца.

Сверху послышались лёгкие, торопливые шаги, и по лестнице спустилась Мэри, обеими руками таща свой небольшой обитый кожей сундучок. Новое платье, простое, но из приличного муслина бледно-лилового цвета, с высокой талией и скромной кружевной отделкой по вырезу, преобразило её до неузнаваемости. Перчатки, правда, она натянула криво, а соломенную шляпку нахлобучила так низко, что та почти закрывала ей глаза.

— Шляпку чуть назад, — велела я, поправляя её. — Ты не грабитель с большой дороги, тебе не нужно прятать лицо. И плечи расправь, ты леди.

Она выпрямилась, вздёрнула подбородок и посмотрела на себя в зеркало с тем выражением испуганного восторга, с каким Золушка, вероятно, впервые увидела на себе бальное платье.

— Мэри, идём, — скомандовала я, натягивая перчатки.

Дик подхватил наши вещи, распахнул дверь, и мы вышли на улицу. Наёмный экипаж, старенький, но чистый, стоял у крыльца, запряжённый парой гнедых, а на козлах дремал кучер в поношенном, но опрятном редингтоне. При нашем появлении он встрепенулся, спрыгнул на землю и откинул подножку. Дик лёгким движением забросил на крышу сундучок и саквояж, надежно закрепив их ремнями, после чего занял своё место на козлах рядом с кучером.

Я уже занесла ногу на подножку, когда из дома напротив высунулась миссис Хатчинс, наша соседка, вдова портного, и впилась в нас взглядом, полным того жгучего любопытства, которое заменяет одиноким женщинам всякое развлечение.

— Уезжаете, леди Сандерс? — прокричала она через улицу, не утруждая себя даже видимостью приличий.

— Доброе утро, миссис Хатчинс, — ответила я с безмятежной улыбкой. — Прекрасная погода, не правда ли?

И захлопнула дверцу, не дав ей вставить ни слова. Через секунду экипаж тронулся, покачиваясь на булыжной мостовой, и Блумсбери поплыл за окном, постепенно растворяясь в утренней суете Лондона.

Мы проехали по Грейт-Рассел-стрит мимо Британского музея, свернули на Тоттенхэм-Корт-Роуд, где молочницы уже катили свои тележки, а мальчишки-газетчики вопили на каждом углу заголовки «Морнинг Пост», и мне стоило усилия не высунуться и не спросить, нет ли там ещё чего-нибудь о виконте С. Затем экипаж нырнул на Оксфорд-стрит, запруженную фургонами, кабриолетами и тяжёлыми дрожками, и я успела разглядеть в витрине модного магазина новые индийские шали, расписанные затейливым кашмирским узором, прежде чем мы повернули на юг.

Новый дом стоял на тихой улочке, выходившей на Грин-парк, в ряду аккуратных кирпичных домов с белёными оконными рамами и чёрными чугунными оградами. Три этажа, узкий фасад, по паре окон на каждом, палисадник с идеально подстриженным кустом самшита. Дверь была выкрашена тёмно-зелёной краской, и латунный молоток в форме львиной головы поблёскивал на солнце.

Я ступила на землю и на несколько мгновений застыла, не в силах отвести взгляда от дома. Затем, поднявшись по ступеням, я взялась за молоток, но дверь отворилась прежде, чем успела его опустить. На пороге стояла женщина лет пятидесяти, высокая, сухая, с прямой спиной и лицом, которое, казалось, никогда в жизни не позволяло себе лишнего выражения. Тёмное шерстяное платье, белоснежный чепец, связка ключей на поясе, и цепкий взгляд, ощупавший меня с головы до ног за долю секунды.

— Леди Сандерс. Миссис Грант, экономка. Добро пожаловать.

«Добро пожаловать» в её устах прозвучало так, будто она зачитывала пункт из инвентарной описи.

— Миссис Грант, — я кивнула, переступая порог. — Благодарю. Представьте мне прислугу.

Она чуть посторонилась, пропуская меня в холл, узкий, но чистый, с полированными перилами лестницы и чёрно-белым кафельным полом. Слева от лестницы, выстроившись в молчаливый ряд по старшинству, стояли остальные слуги, и миссис Грант, повернувшись ко мне, начала представление.

— Мистер Бриггс, повар, — миссис Грант указала на грузного мужчину с красным лицом и мощными руками. Его белоснежный фартук был едва заметно припорошен мукой, а поклон исполнен того достоинства, которое присуще людям, знающим себе цену.

— Джейн, горничная, — тонкая девушка лет восемнадцати с острым носиком и настороженными, как у мышки, глазками, присела в быстром, заученном книксене.

— Бетти, кухарская помощница и судомойка, — крепкая, краснощёкая девица чуть постарше Джейн, поклонилась неловко, едва не потеряв равновесие.

— Томас, посыльный, — произнесла миссис Грант, указывая на долговязого подростка лет тринадцати. Рыжие вихры, торчащие из-под слишком большого картуза, и россыпь веснушек придавали ему забавный вид, парень судорожно дёрнул головой, изображая поклон.

Я оглядела их, задержав взгляд на каждом, и по привычке отметила главное: руки чистые, фартуки свежие, миссис Грант, при всей своей ледяной неприветливости, держала дом в порядке.

— Благодарю, миссис Грант, — произнесла я, обращаясь ко всем сразу. — Рада познакомиться.

Я чуть отступила, обозначая тех, кто прибыл со мной:

— Это мисс Мэри Браун, моя компаньонка, — я обернулась к Мэри, которая стояла за моим плечом, бледная от волнения, но с прямой спиной и аккуратно сложенными перед собой руками в лайковых перчатках. — Прошу относиться к ней соответственно. А это Дик, мой личный помощник. Он всегда сопровождает меня в выездах, а в доме будет отвечать за мой покой. Миссис Грант, выделите ему комнату на первом этаже, поближе к главному входу.

Экономка перевела взгляд на Мэри, задержав его на полсекунды дольше, чем требовали приличия, словно оценивая, насколько та вписывается в обстановку этого дома. Но Мэри выдержала этот осмотр, не моргнув глазом, и я мысленно поставила ей жирный плюс.

Затем миссис Грант с тем же бесстрастием окинула Дика. Тот ответил ей тяжелым, прямым взором человека, который за милю чует дисциплину, но подчиняется только одному человеку в этом мире.

— Как прикажете, леди Сандерс, — обронила экономка, слегка склонив голову. — Комната мисс Браун на втором этаже, рядом с вашей. А для мистера Дика… — она на секунду запнулась, подбирая статус, — мы подготовим помещение внизу, рядом с прихожей.

— Прекрасно. Покажите нам дом, миссис Грант.

Следующие полчаса мы ходили по комнатам, и я старалась запомнить всё разом: расположение спален, столовую на первом этаже с окнами в палисадник, гостиную, обшитую светлыми панелями, с камином из серого мрамора и двумя шёлковыми диванами, маленький кабинет на втором этаже, где стоял секретер красного дерева, а на стене висела гравюра с видом Темзы. Кухня располагалась в полуподвальном этаже, просторная, с медными кастрюлями на стене и огромной чугунной плитой, около которой хозяйничал Бриггс, поглядывая на меня с настороженным любопытством.

Мебель была не новой, но добротной, ковры чистыми, бельё накрахмаленным. Леди Уилкс, не солгала: всё было «в идеальном порядке».

— Это ваша спальня, леди Сандерс, — миссис Грант распахнула дверь на втором этаже, и я увидела просторную комнату с широкой кроватью под белым пологом, туалетным столиком с зеркалом в позолоченной раме и окном, выходившим в маленький сад за домом, где росла старая яблоня, усыпанная белыми цветами.

— Благодарю, миссис Грант. Дом содержится превосходно.

По её лицу скользнула тень, которая при большом воображении могла бы сойти за удовлетворение.

— Я выполняю свои обязанности, леди Сандерс.

После небольшой экскурсии по дому мы спустились в столовую, где уже накрыли завтрак. После весьма скудных обедов в Блумсбери это картина была из другого мира: белоснежная скатерть, серебряные приборы, фарфоровые тарелки. На столе стояли блюда с яичницей и беконом, поджаренные тосты в серебряной подставке, розетки с мармеладом и маслом, чайник, кофейник и кувшин с молоком. Свежие булочки, ещё тёплые, источали такой аромат, что у меня заурчало в животе.

Мэри замерла за моим плечом, не решаясь войти.

— Садись, — велела я, указав ей на место по правую руку от себя.

Она опустилась на стул с такой осторожностью, словно боялась его сломать, расправила салфетку на коленях, подсмотрев, как это делаю я, и уставилась на серебряные приборы.

— Начни с крайних и двигайся внутрь, — шепнула я.

Бриггс лично внёс горячий шоколад в фарфоровом кофейнике, поставил передо мной с поклоном и задержался у двери, как бы невзначай, ожидая вердикта. Я отхлебнула. Шоколад был густой, горький, с лёгким привкусом корицы.

— Превосходно, мистер Бриггс, — сказала я, и он расплылся в довольной ухмылке, которую тут же попытался спрятать, приняв невозмутимый вид.

Я ела с наслаждением, отдавшись вкусу хрустящего бекона, мягкой яичницы и горячего тоста с апельсиновым мармеладом. Вчера еда казалась мне бумагой, сегодня каждый кусок был праздником. К тому времени, как я допила вторую чашку шоколада, по телу разлилось приятное тепло, голова стала ясной, а мысли, наконец, выстроились в привычный деловой порядок.

Отправив Мэри обживать её новую комнату, обставленную с тем изяществом, от которого девушка пришла в неописуемый восторг и, кажется, ещё не до конца верила, что эти покои действительно теперь её, я поднялась в кабинет на втором этаже. Усевшись за секретер красного дерева и разложив перед собой письменные принадлежности, я принялась за записки, тщательно выверяя каждое слово.

Первая — графине Уэстморленд. Я благодарила её за любезное приглашение, полученное на недавнем вечере на Гросвенор-сквер, и осведомлялась, в какой день и час ей было бы удобно принять меня для визита. Формулировки были выдержаны в тоне почтительном, но не заискивающем: я просила об аудиенции, а не о милости.

Вторая записка — леди Уилкс. Я благодарила её за любезность, с которой она предоставила свой дом в моё распоряжение, сообщала, что переехала сегодня утром, и позволила себе несколько слов похвалы: дом в идеальном порядке, слуги умелы и учтивы. А также добавила, что бесконечно признательна за такое тёплое гостеприимство.

Обе записки я запечатала, надписала адреса и вручила рыжему Томасу.

— Первую графине Уэстморленд, Гросвенор-сквер. Вторую леди Уилкс, Чарльз-стрит.

Он вылетел из дома пулей, и дверь за ним хлопнула с грохотом, от которого миссис Грант, проходившая по коридору, болезненно поморщилась.

Оставшись одна в кабинете, я открыла ридикюль, на дне которого лежал увесистый кожаный кошель и пачка банковских билетов, перетянутая бечёвкой. Я пересчитала ассигнации и золото — то, что осталось от продажи рецепта жжёного солода лондонским пивоварам после всех трат на адвоката, гардероба и обустройство в Блумсбери. Итог был внушительным: на руках у меня было почти тысяча восемьсот фунтов. Для большинства женщин моего круга это значило целое состояние, для меня же — цену свободы.

Я отсчитала несколько золотых монет на текущие расходы, а основной капитал вместе с кошелем и билетами спрятала в глубокий ящик секретера, заперев его на замок. Завтра же отвезу всё это на Стрэнд, в банк «Куттс и Ко».

Положив ключ в ридикюль, я подошла к окну и на мгновение замерла, глядя на пустую улицу. Тишина нового дома после шумного Блумсбери казалась почти осязаемой. Я прислушивалась к размеренному ходу напольных часов в холле, гадая, насколько быстро разлетится весть о моем переезде.

Ожидание не затянулось. Часы в гостиной как раз пробили полдень, когда снизу донесся короткий стук дверного молотка. Через минуту в дверях возникла Джейн и с легким поклоном доложила:

— Томас вернулся с ответом, леди Сандерс.

Я приняла записку, сломала печать и развернула её. Почерк был изящный, с лёгким наклоном вправо, на плотной кремовой бумаге с тиснёным гербом Уэстморлендов.

«Дорогая леди Сандерс, буду рада видеть Вас сегодня в пять часов пополудни к чаю. Искренне, Дж. Уэстморленд».

Эти строки пришлось перечитать дважды. Ответ пришёл менее чем через час, что для графини, чей распорядок дня обычно расписан на недели вперёд, было равносильно тому, чтобы бросить все дела и примчаться самой. Столь поспешная любезность выдавала крайнюю степень её заинтересованности: графиня явно жаждала из первых уст услышать подробности моего развода с Колином.

Я ещё обдумывала, какое платье выбрать для визита, когда снизу донёсся требовательный стук дверного молотка. Вскоре послышались торопливые шаги по лестнице, и после короткого, нервного стука в кабинет вошла Джейн. Её лицо выдавало тихую панику.

— Леди Уилкс. Она… уже ждёт вас.

Спустившись в гостиную, я обнаружила леди Уилкс уже расположившейся на диване. Она была в визитном платье цвета увядшей розы, с тремя рядами кружев на лифе и шляпкой, украшенной вишнями из фарфора, которые при каждом движении головы тихонько позвякивали, как миниатюрный карильон. Рядом на столике уже стояла чашка чая, которую ей, по-видимому, подала Джейн или сама миссис Грант, не решившиеся спорить с натиском этой женщины.

— Дорогая леди Сандерс! — она воздела руки, как будто моё появление было ответом на её самую горячую молитву. — Я получила вашу записку и тут же решила, что просто обязана убедиться лично, что вы устроились!

— Леди Уилкс, — я улыбнулась, опускаясь в кресло напротив. — Как мило с вашей стороны. Дом великолепен, и я вам бесконечно признательна.

— О, пустяки! — она небрежно отмахнулась, и фарфоровые вишни на её шляпке согласно звякнули. — Дом не должен стоять пустым, а вам нужно место, достойное вашего имени!

Она взяла чашку и сделала неторопливый глоток, с таким видом, будто содержание этого фарфора интересовало её куда больше, чем чьи-либо жизненные драмы. Лишь после паузы леди Уилкс подалась вперёд, понизив голос до заговорщического шёпота:

— Но скажите, вы ведь уже знаете про решение суда? Весь Лондон только об этом и говорит!

— Знаю, — ответила я ровно.

— Разумеется, знаете! И как вы держитесь, это поразительно! На вашем месте я бы… впрочем, я никогда не была на вашем месте, и бог милостив, что не была. Но послушайте, дорогая, — она решительно поставила чашку на столик и посмотрела на меня с выражением генерала, готовящего наступление. — Вам нужно выехать в свет. Сегодня. Сейчас.

— Выехать? — переспросила я.

— В парк! В Гайд-парк! Боже мой, леди Сандерс, вы сейчас самая обсуждаемая женщина в Лондоне. Церковный суд, скандал с вашим мужем в клубе, публикация в «Морнинг Пост»! Если вы спрячетесь в доме, свет решит, что вы раздавлены позором. А позор, дорогая, — это не то, что с нами случается, а то, с чем мы соглашаемся.

Я смотрела на неё и думала, что леди Уилкс, при всей своей экстравагантности и болтливости, обладала инстинктом хищника, безошибочно чующего добычу. Её добычей в данном случае были не деньги и не влияние, а нечто более ценное для светской дамы определённого калибра: сплетни. Вывести в свет женщину после церковного развода означало стать центром внимания на ближайшие недели, и леди Уилкс собиралась извлечь из моего скандала максимум светского капитала. Но и мне это было нужно не меньше: показаться на людях под покровительством уважаемой дамы означало заявить Лондону, что я не изгой и не беглянка, а женщина, за которой стоят люди и связи. Я понимала её расчёт. Она, вероятно, понимала мой. И мы обе молчаливо соглашались с тем, что наши интересы совпадают.

— У меня сегодня визит к графине Уэстморленд в пять, — сказала я.

— К графине Уэстморленд! — выдохнула она. — Но это же… это великолепно! Я, признаться, тоже приглашена к ней на чай сегодня, какое чудесное совпадение!

Совпадение. Кто бы сомневался. Я была готова поставить все тысячу восемьсот фунтов на то, что леди Уилкс узнала о моём визите к графине ещё до того, как мой посыльный добежал до Гросвенор-сквер. У этой женщины были глаза и уши в каждом доме Мейфэра.

— Тогда тем более! — продолжала она. — Мы проедемся по парку, а оттуда сразу к графине, в моем экипаже, и это не обсуждается.

Спорить с ней было бесполезно, да и незачем. Я поднялась к себе переодеться, и спустя полчаса, сменив дорожное платье на кремовый муслин с вышивкой по подолу, уложив волосы с помощью Мэри и натянув длинные перчатки, спустилась в прихожую, где леди Уилкс, успевшая за это время допить вторую чашку чая, одобрительно меня оглядела и скомандовала:

— Идёмте же, дорогая, в парке сейчас самый разъезд, и будет прискорбно, если мы опоздаем к началу представления.

У крыльца нас уже ждал её экипаж, лакированный ландо с откидным верхом, запряжённый парой серых в яблоках, с кучером в ливрее и гербом на дверце. Верх был откинут по случаю прекрасной погоды, и это, я понимала, было частью плана: в закрытом экипаже нас никто не увидит, а видеть нас должны были все.

Дик занял место на козлах рядом с кучером, получив от леди Уилкс одобрительный взгляд:

— Какой представительный молодой человек. Ваш лакей?

— Мой слуга, — ответила я, не уточняя деталей.

Мы тронулись, и Лондон развернулся перед нами во всей своей красоте, яркий, шумный, залитый послеполуденным солнцем. Леди Уилкс, прикрывшись от этого блеска кружевным зонтиком, принялась неторопливо комментировать всё происходящее вокруг, указывая на каждый встречный экипаж сложенным веером, точно опытный экскурсовод в музее восковых фигур.

— Видите того джентльмена в синем? Лорд Эшби. Три года назад проиграл в карты поместье в Девоне и теперь живёт на содержании тёщи. Кивните ему, он безвреден. А вот тот, на вороном коне, не смотрите! Нет, впрочем, смотрите. Это капитан Харрис, он сейчас ухаживает за вдовой лорда Пембрука, хотя всем известно, что она на десять лет его старше и у неё вставные зубы. Да, я сказала «вставные зубы», дорогая, я ничего не выдумываю.

Я слушала вполуха, кивая в нужных местах и рассеяно улыбаясь встречным, но основное внимание моё было сосредоточено на другом: я наблюдала за реакцией людей. Нас замечали. Головы поворачивались, веера приподнимались к лицам, прикрывая шёпот, мужчины приподнимали шляпы с той преувеличенной учтивостью, которая могла означать и уважение, и любопытство, и желание рассмотреть получше. Леди Уилкс отвечала на каждое приветствие с королевским достоинством, а я сидела рядом с ней, прямая и спокойная, и держала на лице ту самую маску безмятежности, которую научилась носить за последние недели.

Мы въехали в Гайд-парк через ворота у Гайд-парк-корнер, и экипаж влился в неспешный поток карет, ландо и всадников, двигавшихся по Роттен-Роу. Час прогулки, между тремя и пятью пополудни, был священным ритуалом лондонского высшего общества. Здесь показывались, здесь оценивали, здесь заводили и разрывали знакомства, и каждый экипаж, каждая шляпка, каждый кивок головой был частью сложной, безмолвной коммуникации, правила которой не были записаны ни в одном учебнике, но которые каждый знал наизусть.

— Смотрите, леди Сэндис, — леди Уилкс ткнула веером в сторону элегантного экипажа, из которого выглядывала дама средних лет в бархатном спенсере. — Жена министра. Она сейчас на вас посмотрит… Да! Видите? Она кивнула! Это очень хорошо, дорогая. Жена министра не кивает просто так.

Я кивнула в ответ, хотя понятия не имела, кто такая леди Сэндис и что означает её кивок в сложной иерархии лондонских приветствий.

Мы проехали по аллее вдоль Серпентайна, где утки лениво скользили по зеркальной воде, и я на несколько минут позволила себе забыть обо всём, просто сидеть в мягком экипаже, подставив лицо тёплому ветерку, нагретой хвоей и распускающимися в садах розами. Я смотрела, как солнце играет в пышной листве каштанов, и думала о том, что этот жестокий и равнодушный город в такие мгновения умеет быть невыносимо красивым. Я почти успела поверить в это умиротворение, но ровно до того момента, пока мы не свернули к выезду из парка.

Там, на боковой дорожке, нам навстречу двигался всадник на рослом караковом жеребце. Он был в тёмно-сером сюртуке и цилиндре, и я узнала его прежде, чем разум успел подтвердить очевидное. Тело среагировало мгновенно: руки похолодели, желудок скрутило, и всё моё спокойствие треснуло, как тонкий лёд под сапогом.

Колин.

Он тоже увидел меня. Его взгляд скользнул по нашему экипажу и остановился на моём лице. Он чуть натянул поводья, жеребец замедлил шаг, и я поняла, что он раздумывает, подъехать или нет.

В тот же миг тёплая, сухая ладонь легла на мою руку. Леди Уилкс, не поворачивая головы и сохраняя на лице выражение ледяной невозмутимости, сжала мои пальцы с неожиданной силой.

— Не смотрите на него, — произнесла она вполголоса, не разжимая губ. — Смотрите на меня, улыбайтесь. Он не посмеет подъехать к моему экипажу и устроить сцену. Не здесь и не при всех.

Я перевела взгляд на неё. Улыбнулась. Это стоило мне всех сил, которые я накопила за утро, за завтрак, за целую ночь сна. Но я улыбнулась и продолжала улыбаться, пока экипаж проезжал мимо Колина, и я спиной, затылком, каждым позвонком чувствовала его взгляд, тяжёлый и неотрывный, как прицел ружья.

Экипаж леди Уилкс плавно замедлил ход и остановился у парадного подъезда величественного особняка на Гросвенор-сквер ровно без четверти пять. Высокий фасад из светлого камня с идеальными рядами окон и тяжелыми дубовыми дверями так и лучился надменным спокойствием старых денег. Здесь даже воздух казался густым, напоенным ароматом цветущих лип и безупречной репутации.

— Спину, дорогая, — шепнула леди Уилкс, прежде чем лакей успел откинуть подножку. — И помните: графиня Уэстморленд терпеть не может, когда мнутся или заискивают. Говорите прямо, но не забывайте о полуулыбке.

Дверь отворил дворецкий, седой старик, чей вид наводил на мысль, что он служил здесь ещё при Георге Втором и намерен пережить всех последующих монархов. Он принял наши карточки на серебряном подносе, окинул нас взглядом, в котором была отполированная десятилетиями невозмутимость, и повёл нас по широкой лестнице с мраморными перилами на второй этаж.

Гостиная графини Уэстморленд была комнатой, в которой каждый предмет стоил больше, чем весь мой блумсберийский дом, но при этом ни один не кричал о своей цене. Светлые стены, обтянутые бледно-голубым шёлком, высокие окна с видом на сад, камин из белого мрамора, над которым висел портрет какого-то мужчины в парадном мундире. Мебель была изящной, а на круглом столике у окна уже был сервирован чай: серебряный чайник, тончайший фарфор с кобальтовой росписью, сэндвичи с огурцом и копчёным лососем, миниатюрные пирожные и розетки с клубничным вареньем.

Графиня Уэстморленд поднялась нам навстречу из кресла у камина. Я помнила её лицо: умное, с сеткой морщинок у смешливых глаз и властным изгибом губ. Сегодня она была в домашнем платье из тёмно-лилового бархата, без украшений, если не считать тонкой камеи на шее, и эта нарочитая простота говорила о богатстве громче любых бриллиантов.

— Леди Сандерс, — она протянула мне руку, и я ощутила крепкое пожатие. — Рада, что вы нашли время. Леди Уилкс, дорогая, как всегда, пунктуальны.

— Леди Уэстморленд, — леди Уилкс присела в реверансе с грацией, которая, надо отдать ей должное, была безупречна. — Я привезла вам нашу героиню.

— Не пугайте гостью, Уилкс, — графиня чуть усмехнулась и повернулась к двум дамам, сидевшим на диване. — Позвольте представить: баронесса Гилмор и мисс Стэплтон.

Баронесса Гилмор оказалась дородной женщиной лет шестидесяти пяти с пышной седой причёской и маленькими как у воробья глазками, которые, казалось, видели всё и запоминали навечно. Она кивнула мне с тем выражением доброжелательного любопытства, за которым опытный человек безошибочно распознаёт профессиональную сплетницу.

Мисс Стэплтон была её полной противоположностью: худая, прямая, лет пятидесяти, с узким лицом и тонкими, поджатыми губами, придававшими ей вид человека, который только что надкусил лимон и нашёл его недостаточно кислым. Она оглядела меня с ног до головы, и по её лицу я прочитала, что вердикт уже вынесен и обжалованию не подлежит.

— Присаживайтесь, леди Сандерс, — графиня указала мне на кресло рядом с собой. — Чай или шоколад?

— Чай, благодарю, — ответила я, опускаясь в кресло и расправляя юбку.

Графиня сама налила мне чай с той непринуждённостью, которая отличает истинную хозяйку дома от женщины, просто владеющей домом. Чай был восхитительным: крепкий, ароматный, с лёгким дымным привкусом, и я сделала глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу, успокаивая нервы, растревоженные встречей с Колином в парке.

— Мы только что обсуждали вас, леди Сандерс, — призналась баронесса Гилмор с обезоруживающей прямотой, подцепив серебряными щипчиками кусочек сахара. — Надеюсь, вы не обидитесь, но ваше имя сейчас у всех на устах.

— Я была бы удивлена, если бы это было иначе, баронесса, — ответила я ровно.

— Церковный суд удовлетворил ваш иск, — продолжала баронесса, и глазки её заблестели с тем особым азартом, который разгорается в людях при виде чужой драмы. — Это, разумеется, событие. В наше время женщины крайне редко решаются на подобный шаг. Скажите, дорогая, — она подалась вперёд, понизив голос до заговорщического шёпота, — это правда, что виконт был замешан в… связи с вашей сестрой?

Вопрос был задан с притворным сочувствием, но я не обольщалась: баронесса Гилмор собирала материал, каждое моё слово будет пересказано завтра за чаем в трёх других гостиных, с прибавлениями и украшениями.

— Суд счёл представленные доказательства достаточными, — произнесла я, тщательно выбирая слова. — Я предпочитаю не обсуждать подробности.

— Разумеется, разумеется, — закивала баронесса, хотя по её лицу было видно, что она рассчитывала на более сочные детали.

— Подробности ни к чему, — вмешалась графиня Уэстморленд негромко, но тоном, не допускавшим возражений. — Церковный суд вынес решение, и этого достаточно.

Мисс Стэплтон, до этого момента хранившая молчание, поставила чашку на блюдце с тихим, но отчётливым звоном.

— Однако далеко не все разделяют эту точку зрения, графиня, — произнесла она сухо, и голос её, высокий и резкий, напомнил мне скрип несмазанной двери. — Виконт Сандерс пользуется поддержкой весьма влиятельных людей. Лорд Хэмптон, например, на днях за обедом у леди Кроуфорд заявил, что весь этот процесс не более чем истерика честолюбивой жены, вознамерившейся опозорить достойного человека. Виконт Эшфилд и барон Стоктон того же мнения.

Она произнесла это с видимым удовольствием, как человек, которому нравится сообщать неприятные новости.

— Лорд Хэмптон, — графиня Уэстморленд усмехнулась, — сам дважды привлекался к суду за долги и бил первую жену каминными щипцами. Его мнение о достоинстве мужей я бы не стала принимать близко к сердцу.

Баронесса Гилмор прыснула в салфетку, леди Уилкс издала восхищённый возглас, а мисс Стэплтон поджала губы ещё плотнее, хотя, казалось бы, это было физически невозможно.

— А что до дам, — продолжала мисс Стэплтон, не сдавая позиций, — леди Марчмонт совершенно убеждена, что доктора подкупили. Она говорит, что показания доктора Морриса вызывают серьёзные сомнения, а что до побоев, — она чуть помедлила, подбирая слова, — некоторые полагают, что у виконта, вероятно, были на то свои причины.

Тишина, наступившая после этих слов, была такой, что я услышала, как тикают часы на каминной полке. Леди Уилкс замерла с чашкой на полпути ко рту. Баронесса Гилмор перестала жевать пирожное. Графиня Уэстморленд медленно повернула голову к мисс Стэплтон, и взгляд её стал таким, что я невольно порадовалась, что он направлен не на меня.

— Вы, разумеется, передаёте чужие слова, мисс Стэплтон, — произнесла графиня тихо, с ледяной любезностью.

— Я лишь считаю своим долгом предупредить леди Сандерс, — мисс Стэплтон выдержала взгляд графини с упрямством человека, который привык быть правым. — Не все настроены к ней благожелательно.

— За это я вам признательна, мисс Стэплтон, — вмешалась я, прежде чем графиня успела ответить. — Знать, кто и что говорит, всегда полезнее, чем пребывать в неведении. Я предпочитаю смотреть правде в глаза, даже если правда неприятна.

Мисс Стэплтон моргнула, не ожидав, видимо, что я приму её яд с благодарностью. Графиня же бросила на меня быстрый, одобрительный взгляд.

— Мудро, — обронила она. — Впрочем, тех, кто стоит выше и помнит дольше, — она сделала многозначительную паузу, — ваша история не смущает, скорее наоборот.

Я поняла, что она имела в виду: старая аристократия, те, чьи титулы насчитывали столетия, смотрела на Колина сверху вниз. Виконт Сандерс, чей титул был пожалован всего два поколения назад, для них оставался выскочкой, и его падение не вызывало сочувствия. Поддержка шла от людей его круга, таких же, как он, не слишком родовитых, не слишком щепетильных.

— Но довольно о неприятном! — баронесса Гилмор решительно отставила чашку и повернулась ко мне всем корпусом, как корабль, меняющий курс. — Расскажите нам лучше про ваши чудеса с сушёным мясом, леди Сандерс! Граф Бентли за ужином описывал это так, будто вы изобрели философский камень, только вместо золота производите бессмертную говядину.

Я невольно рассмеялась. Баронесса, при всей своей любви к сплетням, обладала даром разряжать обстановку.

— Не бессмертную, баронесса, но весьма долговечную. Овощи и мясо, высушенные определённым образом, при строго выдержанной температуре, сохраняются месяцами без соли и рассола. Достаточно залить их кипятком, и через полчаса вы получите блюдо, которое трудно отличить от свежего.

— Невероятно, — баронесса всплеснула руками. — И вы делаете это сами? На пивоварне?

— На бывшей пивоварне в Саутуорке, — кивнула я. — Адмиралтейство заключило со мной контракт на поставку сушёных продуктов для флота. Первая партия отправится на корабли в ближайшие недели.

— Для флота, — повторила мисс Стэплтон с интонацией, которая превращает нейтральное слово в обвинение. — Женщина, поставляющая провиант для флота. Какие нынче времена.

— Времена, в которых наши солдаты и матросы гибнут от цинги и голода не реже, чем от французских пуль, — ответила я, и на этот раз не стала смягчать голос. — Если я могу это изменить, то, полагаю, моя юбка не должна быть тому помехой.

— Браво, — негромко произнесла графиня Уэстморленд.

— А знаете что, — я посмотрела на графиню и решилась. — Я хотела бы пригласить вас всех к себе. Мы проведём небольшой эксперимент, приготовим блюдо из сушёных продуктов, и вы сами убедитесь в их вкусе и качестве.

Баронесса Гилмор захлопала в ладоши с непосредственностью, неожиданной для женщины её возраста и положения.

— Чудесно! Я непременно приду! Мисс Стэплтон, вы тоже должны пойти, иначе будете единственной в Лондоне, кто не попробовал.

Мисс Стэплтон поджала губы, но промолчала, что в её случае означало согласие.

— С удовольствием, — кивнула графиня. — Но скажите мне, леди Сандерс, — она подалась вперёд, и в глазах её загорелся тот самый огонёк, который я помнила по нашей первой встрече на балу, — а как обстоят дела с персиками? Вы тогда упомянули персики в сиропе зимой. Я, признаться, с тех пор не могу выбросить это из головы.

— Я работаю над этим, графиня, — ответила я честно. — Однако сейчас моя первостепенная задача — наши солдаты. У них нет свежего мяса и овощей, и пока эта проблема не решена, персики подождут.

— И правильно, — графиня откинулась в кресле. — Мальчики на кораблях важнее наших капризов. Хотя, — она лукаво улыбнулась, — когда вы всё-таки доберётесь до персиков, я хочу быть первой, кто их попробует.

— Обещаю, графиня.

— О, этот выскочка Бонапарт, — вздохнула баронесса Гилмор, изящно промокнув губы салфеткой. — Когда же кончится эта проклятая война? Мой племянник служит на «Дефайансе», и каждое его письмо — это плач о червивых галетах и зловонной воде. А ведь мальчику всего двадцать два! В таком возрасте он должен танцевать на балах, а не грызть солонину, от которой воротит даже корабельных крыс!

— Именно поэтому я и занимаюсь этим делом, баронесса, — ответила я мягко.

— Да хранит вас Господь, дорогая, — баронесса молитвенно сложила руки. — Если вы накормите наших мальчиков, я буду поминать ваше имя в каждой своей молитве в Сент-Джеймсе.

Разговор перешёл к войне, как это неизбежно случалось в те месяцы, когда тень Наполеона нависала над Европой. Графиня говорила о политике со знанием дела, которое выдавало в ней женщину, привыкшую слушать мужские разговоры не из-за ширмы, а за одним столом. Баронесса вставляла свои замечания, всегда начиная со слов «мой покойный муж говорил», а мисс Стэплтон, к моему удивлению, обнаружила неплохое знание военной стратегии, хотя подавала его с таким видом, будто делала всем одолжение.

Я слушала, запоминала имена и настроения, прикидывала, кто из упомянутых лордов и дам может быть полезен, а от кого следует держаться подальше, и понемногу составляла в голове карту лондонского общества, где каждое имя было отмечено флажком: союзник, враг, нейтральный.

Часы на каминной полке пробили половину седьмого, и графиня Уэстморленд поднялась, обозначая конец визита.

— Леди Сандерс, — она взяла меня за руку у двери гостиной и задержала, пропустив остальных вперёд, — будьте осторожны с теми, кого упомянула мисс Стэплтон. Лорд Хэмптон болтун, но виконт Эшфилд нет. Он близкий друг вашего мужа и человек мстительный.

— Благодарю, графиня, — ответила я, тронутая этим предупреждением, сказанным вполголоса, без свидетелей.

— И ещё, — она чуть сжала мои пальцы. — Мой экипаж отвезёт вас домой. Не спорьте, дорогая, в такой час леди не ездит по Лондону в наёмном кэбе.

Я не стала спорить, ведь экипаж графини Уэстморленд с её гербом на дверце, это был жест, значивший куда больше, чем простая любезность. Это была публичная декларация. Каждый лакей на Гросвенор-сквер, каждый кучер, каждый прохожий, увидевший, как леди Сандерс садится в карету графини Уэстморленд, запомнит это и расскажет. К утру весь Мейфэр будет знать, что графиня взяла меня под крыло.

Экипаж был закрытый, тяжёлый, обитый изнутри тёмно-синим бархатом, с гербом Уэстморлендов на дверце. Дик, дожидавшийся у чёрного хода, был перехвачен кучером графини и усажен на козлы без лишних разговоров.

Я откинулась на мягкое сиденье, и только когда карета тронулась и Гросвенор-сквер поплыл за окном, позволила себе закрыть глаза и выдохнуть. Встреча с Колином в парке, два часа светского фехтования у графини, ядовитые реплики мисс Стэплтон и предупреждения о виконте Эшфилде — всё это навалилось разом, и я чувствовала себя выжатой, как тряпка после стирки.

Однако при этом весьма довольной. Графиня Уэстморленд, баронесса Гилмор, даже кислая мисс Стэплтон, пригласили себя ко мне в дом. Сеть плелась, узелок за узелком, и каждый новый знакомый, каждый визит, каждая чашка чая были нитью, укрепляющей мою позицию в этом городе…

Дома меня встретила Мэри. Она уже успела сменить парадный наряд на домашнее платье и теперь с плохо скрываемым нетерпением маячила в прихожей.

— Как всё прошло? — выпалила она, едва я переступила порог, и в её глазах отразилась целая буря из любопытства и тревоги.

— Расскажу в кабинете, — ответила я, стягивая узкие перчатки.

В кабинете, наконец-то избавившись от туфель и утонув в глубоком кресле, я долго смотрела в окно на застывшее в золотистом мареве небо. Вечер был душным, и даже открытые рамы не приносили прохлады. Глядя на длинные тени, вытянувшиеся через всю Кинг-стрит, я произнесла:

— Сегодня в парке я видела Колина.

Мэри мгновенно побледнела, её рука, потянувшаяся к чайнику, замерла в воздухе.

— Он… он подходил к вам?

— Нет. Леди Уилкс была рядом, но знаешь, этот его взгляд…

Я передёрнула плечами, словно пытаясь сбросить ощущение его незримого прикосновения.

— К счастью, мы проехали мимо.

— А как прошёл визит к графине Уэстморленд?

— Неплохо. Даже лучше, чем я ожидала.

Мы посидели ещё несколько минут, и я рассказала ей про баронессу Гилмор и её племянника на «Дефайансе», про мисс Стэплтон и её вечно недовольную физиономию, про предупреждение графини о виконте Эшфилде. Мэри слушала с той жадной внимательностью, с какой когда-то, в другой жизни, я сама слушала лекции в университете, впитывая каждое слово.

— А теперь, — объявила я, поднимаясь и подходя к книжному шкафу, стоявшему в углу кабинета, — хватит о политике.

Я провела пальцем по корешкам. Прежняя хозяйка оставила неплохую библиотеку: Ричардсон, Филдинг, Бёрни, несколько томов Шекспира в потрёпанных переплётах. Мой палец остановился на двух томах в тёмно-зелёном сафьяне с золотым тиснением.

— Вот, — я протянула Мэри первый том. — «Удольфские тайны». Энн Радклиф. Тебе понравится.

Мэри взяла книгу обеими руками, и посмотрела на обложку с таким выражением, будто я вручила ей ключ от сокровищницы.

— Это… роман? — прошептала она.

— Роман. Мрачные замки, тайные ходы, привидения в коридорах и прекрасная героиня, которая не теряет присутствия духа.

Мэри устроилась на маленьком диванчике у окна, подобрав под себя ноги, раскрыла книгу и, водя пальцем по строчкам, начала читать. Голос её был неуверенным, она спотыкалась на длинных словах, разбивая их по слогам, и паузы между предложениями затягивались, но само чтение было старательным, прилежным, и я слышала, как с каждой строкой в её голосе нарастает что-то похожее на увлечённость.

— «На при-ят-ных бе-ре-гах Га-рон-ны, в про-вин-ции Гас-конь, сто-ял в ты-ся-ча пять-сот вось-ми-де-ся-том го-ду за-мок мон-сень-ё-ра Сент-О-бе-ра…»

Я слушала вполуха, откинувшись в кресле за секретером, и восстанавливала в памяти каждое движение веера графини Уэстморленд, каждую случайную полуулыбку баронессы. Что-то во всём этом светском спектакле выбивалось из общего ряда. Какая-то деталь — мимолетная фраза или чересчур пристальный взгляд — зацепила меня и теперь не давала покоя, заставляя внутренне подбираться, как перед прыжком.

— «…ок-ру-жён-ный ле-са-ми и лу-га-ми, ко-то-рые ук-ра-ша-ли пей-заж…» — Мэри подняла глаза. — Это Франция?

— Гасконь. Юго-запад.

— Там красиво?

— Очень. Читай дальше.

Она нырнула обратно в книгу, а я подумала, что надо бы позвать и Дика, как бывало в Блумсбери. Но в Блумсбери не было шести пар любопытных глаз, которые теперь наблюдали за каждым моим шагом, и хотя я не могла обвинить их в злом умысле, привычка быть настороже въелась в меня глубже, чем хотелось бы. Если прислуга увидит, что леди проводит вечера в компании слуги и компаньонки за чтением романов, начнутся вопросы, шёпот, а пересуды, как я уже выучила, в Лондоне путешествуют быстрее почтовых карет.

— «… Эми-ли с вос-тор-гом и тре-пе-том огля-ды-ва-ла гро-мад-ные баш-ни зам-ка…» — Мэри запнулась. — Ой. Ей страшно, да? А она всё равно идёт?

— Всё равно идёт, — подтвердила я. — Как и мы с тобой.

Мэри снова погрузилась в книгу, и в кабинете воцарилась уютная тишина, нарушаемая лишь шорохом переворачиваемых страниц и едва слышным бормотанием. За окном догорали последние отблески долгого дня, окрашивая небо в густой янтарный цвет.

Ужинали мы вдвоем. Мэри очень старалась соблюдать приличия: держала спину прямо и боялась лишний раз звякнуть вилкой о фарфор. Я не стала её мучить долгими разговорами и спустя полчаса отправила отдыхать.

Вскоре и я поднялась в свою спальню. В комнате было душно, лето ворвалось в Лондон внезапно, словно решив наверстать всё, что задолжал нам дождливый май. Я долго лежала в темноте под пологом кровати, слушая, как за окном в саду скрипит под легким ветром старая яблоня. Лица, обрывки фраз, ядовитая ухмылка мисс Стэплтон и тяжелый взгляд Колина — всё это кружилось в голове пестрым калейдоскопом, пока сон наконец не сморил меня окончательно…

Проснулась я от мерного шума воды. Резкая жара, продержавшаяся всего пару дней, разрешилась плотным ливнем. Дождь настойчиво барабанил по стёклам, принося в дом долгожданную прохладу и запах мокрой мостовой, а улицу за окном превращая в размытую серую ленту.

Я спустилась в столовую, где миссис Грант уже распорядилась насчет завтрака. Вместо надоевшей в Блумсбери овсянки на столе дымились телячьи почки в густом соусе, лежали ломти холодной ветчины и свежий белый хлеб. В серебряной пашотнице ждало своего часа яйцо всмятку, а аромат крепкого кофе окончательно прогнал остатки сна.

Пока Мэри аккуратно снимала скорлупу с яйца, я придвинула к себе чашку и изложила ей план на день. А через полчаса, сменив домашние платья на прогулочные, мы уже сидели в нанятом экипаже. Карета тронулась, мерно покачиваясь на рессорах. Мы миновали респектабельные особняки Сент-Джеймса, где сонные лакеи только начинали чистить ступени, и выехали на оживленный Пикадилли. Лондон просыпался: мимо проплывали нарядные витрины магазинов и спешащие по делам джентльмены, прячущие под зонтами. Чем ближе мы подъезжали к Стрэнду, тем гуще становилась толпа, а грохот колес о мостовую громче.

Наконец экипаж замер у входа в банк «Куттс и Ко». Стоило нам переступить порог, как уличный шум мгновенно отсекся тяжелыми дверями, сменившись прохладой и запахом старой бумаги. Клерк в безупречном чёрном сюртуке при виде двух дам поначалу вежливо застыл, но стоило мне предъявить банковскую книжку Мэри и коротко обозначить цель визита, как его лицо приобрело выражение глубочайшего почтения. Нас немедленно проводили в кабинет к младшему партнёру — пожилому банкиру с цепким, внимательным взглядом. С невозмутимостью, которой я сама от себя не ожидала, я выложила на стол пачки ассигнаций и тяжелый кошель с золотом.

— Зачислите тысячу восемьсот фунтов на счёт мисс Мэри Браун, — произнесла я так буднично, будто речь шла о покупке пары перчаток.

Партнёр не задал ни одного лишнего вопроса и вскоре в книжке Мэри появилась первая запись с внушительной суммой, а мы вышли на улицу. Дождь к тому времени уже утих, оставив после себя свежий, промытый воздух и резкий запах мокрого камня.

Далее наш путь пролегал через Лондонский мост. По мере того как карета катилась на юг, нарядные витрины Стрэнда сменялись закопченными фасадами складов. Чем ближе мы были к реке, тем медленнее двигался экипаж, застревая в заторах из тяжелых телег. Весь путь до Саутуорка занял около получаса, и за это время город успел окончательно проснуться.

Южный берег встретил нас привычной какофонией: грохотом кованых колес, пронзительными криками разносчиков и густым амбре от кожевенных мастерских. Но едва наш экипаж свернул в знакомый переулок и остановился у ворот, шум большой улицы перекрыл деловитый гул соседней пивоварни Таббса. Оттуда доносилось шипение пара и грохот пустых бочек, в то время как мой завод стоял пустой и тихий, словно затаившийся зверь в ожидании команды.

У ворот уже толпился народ. Люди стояли группами, кто-то переговаривался, прислонившись к стене, другие сидели прямо на перевёрнутых бочках. При виде экипажа над двором пронёсся гул, и все мгновенно подобрались, поправляя куртки и скидывая шапки.

Хэнкок, мой рыжий бригадир, заметил нас первым. Сорвав с головы засаленную кепку, он зашагал навстречу, на ходу вытирая ладони о штаны.

— Леди Сандерс! Мы вас ждём с самого рассвета.

— Вижу, Хэнкок, — я вышла из кареты, обводя взглядом собравшихся. — Все на месте?

— Все как один, миледи. Склад вычищен и вымыт до блеска, как вы и велели. Печи проверены, термометры на местах. Кабинет тоже привели в порядок, даже полки повесили.

— Покажи.

Мы вошли внутрь. Хэнкок не соврал: склад, который ещё несколько дней назад был завален старыми бочками и мусором, теперь казался непривычно просторным. Каменный пол был чисто выметен, стены выбелены, а окна под самым потолком наконец-то начали пропускать внутрь скудный дневной свет.

— Хэнкок, мне нужно обить столы железом, — произнесла я, проведя ладонью по деревянной поверхности. — Листовым железом, по всей площади. Дерево впитывает соки, в нём заводятся бактерии… — я осеклась, поймав его озадаченный взгляд, и поправилась: — Гниль заводится, Хэнкок. Дерево гниёт и портит мясо. Железо нет, потому что его можно отмыть дочиста.

Бригадир озадаченно почесал затылок, прикидывая объем работ.

— Понял, леди Сандерс. Железо листовое, обить столешницы. Кузнец на Бермондси-стрит сделает в лучшем виде. Начнём с одного, покажем вам, и если одобрите, сделаем остальные.

— Действуй.

Я оставила его прикидывать размеры и направилась к небольшой пристройке в углу цеха. Мисс Эббот уже была на месте. Я застала её за столом: она сосредоточенно что-то помечала в записной книжке, а рядом ровным рядом лежали новенькие блестящие шумовки. Заметив меня, она тут же отложила перо и поднялась.

— Всё доставлено, леди Сандерс, — доложила она. — Двенадцать шумовок, три медных чана для бланширования. Сита к пятнице будут готовы. Кухарку для рабочих я тоже нашла — это миссис Пратт, вдова из Ламбета. Женщина готовит просто, но сытно.

— Отлично, мисс Эббот. Что по расходам?

Она раскрыла книжку и зачитала цифры с бесстрастностью опытного бухгалтера. Я слушала её, глядя на ровные столбцы цифр в блокноте, и в очередной раз порадовалась своему выбору.

— Суммы разумные, — кивнула я, когда она закончила. — Занесите это в общую ведомость.

— Конечно, леди Сандерс, — коротко отозвалась она и снова взялась за перо.

Я еще мгновение смотрела на её склоненную голову, после чего покинула тесный кабинет. В самом цеху было прохладно и пусто; звук моих шагов гулко отдавался от выбеленных стен, подчеркивая тишину, которой скоро предстояло закончиться.

Едва я миновала распахнутые двери и вышла во двор, как в лицо ударил теплый воздух. Шум улицы здесь слышался отчетливее, но стоило мне появиться на пороге, как разговоры мгновенно стихли. Рабочие уже ждали, переминаясь с ноги на ногу и выстраиваясь в неровный полукруг. Я медленно оглядела каждое лицо, узнавая тех, кто работал на пробной партии. В памяти всплывали их имена и то, как они держали нож или следили за печами; тех, кто оказался толковее и расторопнее остальных, я уже отметила для себя и теперь искала их взглядом.

— Слушайте внимательно, — начала я, и во дворе сразу стало тихо. — С завтрашнего дня сушка идёт непрерывно. За разделкой мяса следят Хэнкок и Уайт. За бланширование и укладывание на лотки отвечают Барнс и Купер. Вы четверо главные. Если я обнаружу, что мясо нарезано как попало или овощи уложены в кучу, спрашивать буду с вас.

Четверо названных мужчин невольно выпрямились. На их лицах читалась смесь гордости и понятного опасения, ответственность для таких, как они, была в новинку.

— Коллинз, — я повернулась к старику, который стоял чуть в стороне, в своем вечном заштопанном сюртуке. — Вы отвечаете за печи. Отберите себе двух помощников, чтобы дежурить у огня посменно. Вы знаете процесс лучше всех, и я на вас полагаюсь.

— Госпожа, я сам буду… Разве я не управлюсь один?

— Вам нужен отдых, Коллинз. И дома вас наверняка ждут.

— У меня нет дома, леди Сандерс, — произнёс он просто, без жалобы, как констатацию факта.

— Хорошо, — я сделала паузу, стараясь не выказать лишней жалости. — Но помощников всё же отберите.

Я оставила его во дворе и вернулась в кабинет, там, достав ключи из ридикюля, положила их на стол прямо перед ней, поверх бумаг.

— Это ключи от дома в Блумсбери. Можете переезжать уже сегодня, но прежде чем уйдете, распорядитесь снять мерки со всех рабочих, пора шить им добротную одежду. — И указав на свободный угол за дверью, добавила, — закажите сюда топчан с хорошим матрасом и одеялом. А также нужно будет купить еще и ширму, чтобы отгородить это место. Это для Коллинза, он будет жить при печах.

— Будет сделано, — ответила мисс Эббот, даже не удивившись распоряжению насчет мебели.

— На сегодня всё, мисс Эббот. До завтра.

Она кивнула, не отрываясь от ведомости, а я вышла во двор, коротким взмахом руки попращалась с Хэнкоком и вернулась в экипаж, где меня уже ждала Мэри, предусмотрительно приготовив щетку для платья. Пока карета вновь пробивалась через заторы на Лондонском мосту, я пыталась избавиться от осевшей на подоле серой пыли и запаха солода, который преследовал нас от самой пивоварни Таббса.

Постепенно грохот телег сменился мерным перестуком копыт по чистым мостовым Вест-Энда. Мы ехали к мадам Лефевр на Бонд-стрит. Последняя примерка бального платья заняла почти три часа, в течение которых мадам с булавками в зубах и лентой на шее, ползала вокруг меня на коленях, подкалывая подол, пока две её помощницы стягивали лиф и поправляли рукава. Мадам Лефевр обещала доставить его завтра к полудню, и я, расплатившись, вышла на улицу, щурясь от солнца, прорвавшегося сквозь облака.

Домой мы вернулись, когда день уже давно перевалил за полдень, и солнце начало медленный спуск, растягивая тени на Кинг-стрит. Сбросив перчатки и шляпку, я первым делом вызвала Томаса.

— Отнеси записку мистеру Финчу, — велела я, протягивая запечатанный конверт. — Поспеши, чтобы застать его на месте и дождись ответа.

В записке было кратко: «Прошу уведомить Интендантство, что к завтрашнему утру жду доставки первых двух туш говядины на склад в Саутуорке. На следующий день еще две».

Томас умчался, хлопнув дверью. Я отложила перо и наконец-то позволила себе подняться из-за стола. Сил едва хватило на то, чтобы пересечь комнату и опуститься в кресло у окна.

День, начавшийся с банка и закончившийся булавками мадам Лефевр, наконец был позади. Я откинула голову на спинку, чувствуя, как ноет спина после многочасовых поездок и примерок. Пока я писала записку, Джейн принесла поднос с чаем и теперь, когда в кабинете стало тихо, я с наслаждением обхватила теплую чашку ладонями. Но стоило мне сделать первый глоток как в дверь негромко, но настойчиво постучали.

— Леди Сандерс, — Джейн стояла на пороге. — К вам… посетительница. Мисс Лидия Морган. Она просит вас её принять.

— Где она?

— Внизу, леди Сандерс. Миссис Грант проводила её в гостиную. Мисс Морган представилась вашей сестрой и так… так решительно прошла мимо, что миссис Грант не успела осведомиться, ожидают ли мисс Морган.

«Не успела осведомиться» — великолепная формулировка. Это означало, что Лидия впорхнула в дом, не дав экономке и рта раскрыть, с тем самым ослепительным нахальством, которое маменька всегда называла «обаянием», а я про себя звала куда менее лестным словом.

Я на мгновение задержала взгляд на Джейн, которая всё ещё ждала моего ответа. Впустить Лидию в гостиную было ошибкой, но теперь, когда она уже была внутри, эта ошибка могла обернуться и удачным стечением обстоятельств. Выставить Лидию из дома через несколько минут после того, как она в него вошла, будет для её репутации ударом куда более болезненным, нежели простой отказ в приёме. Лондон всегда был жаден до зрелищ, и если уж давать представление, то стоит позаботиться о том, чтобы оно вышло правильным.

— Хорошо, — я поднялась из-за стола. — Джейн, позови Дика, пусть ждёт в прихожей.

— Да, леди Сандерс.

Я вышла из кабинета следом за Джейн и направилась к лестнице. Еще не достигнув первой ступени, я услышала голос Лидии. Он доносился из гостиной — звонкий, восторженный, обращённый, судя по всему, к стенам, потому что Лидия никогда не нуждалась в собеседнике.

— … какая прелесть! Какие обои! И камин, посмотрите, серый мрамор, это же итальянская работа, не правда ли?

Остановившись на пороге, я несколько секунд молча наблюдала за этим спектаклем.

Лидия стояла посреди гостиной, медленно поворачиваясь вокруг своей оси, как девочка, попавшая в кондитерскую лавку. Она похорошела с тех пор, как я видела её в последний раз, или мне так казалось, потому что Лондон шёл ей больше, чем Кент. Золотистые локоны, уложенные по последней моде, дорожное платье из палевого муслина с кружевной отделкой на лифе, соломенная шляпка с лентами, которую она уже сняла и небрежно бросила на диван, как бросают вещи в собственном доме. На шее нитка жемчуга, в ушах маленькие серёжки с топазами, на запястье знакомый браслет с филигранью.

Но вот Лидия обернулась, и лицо её просияло ослепительной улыбкой, которую я помнила с детства. Она бросилась ко мне, вытянув руки, как будто собиралась обнять, но я отступила на полшага, и объятие повисло в воздухе, не состоявшись.

— Кэти!

— Лидия.

Если она заметила мой жест, то не подала виду. Улыбка не дрогнула, она просто опустила руки, развернулась и снова обвела гостиную восхищённым взглядом.

— Боже мой, Кэти, как ты устроилась! Это просто чудо! Гостиная, камин, эти диваны… — она провела пальцами по шёлковой обивке кресла с собственническим жестом, который я помнила по Роксбери-холлу, — здесь так прекрасно.

Затем опустилась на диван, расправила юбки с грацией, которая, надо отдать ей должное, была природной, не наигранной. Её цепкий взгляд, медленно обежал комнату ещё раз, задержавшись на гравюре над камином, прикидывая раму. Скользнули по каминным часам, взвешивая бронзу. Остановились на кресле, в которое я села, и я почти услышала, как в её голове щёлкают костяшки счётов. Лидия всегда умела считать чужие деньги быстрее, чем свои.

— Знаешь, мне рассказали, что ты пила чай у самой графини Уэстморленд, — она подалась вперёд, понизив голос до заговорщического шёпота. — Это правда? У графини Уэстморленд, Кэти! Это же одна из первых дам Лондона! Её муж был другом самого Питта!

— Покойный граф, — поправила я.

— Да, да, покойный, но это неважно. Важно то, что ты вхожа в такой дом! Кэти, ты просто обязана представить меня графине. Как старшая сестра ты должна позаботиться о моём будущем, — она выпрямилась, и в её голосе зазвенели требовательные нотки. — Мне нужна хорошая партия, а для этого нужны связи. Ты ведь понимаешь, что в Кенте это невозможно? В Кенте нет никого, кроме мелкопоместных сквайров и безденежных офицеров. А здесь, в Лондоне, с твоими знакомствами…

Она окинула меня оценивающим взглядом, и я поймала в нём то, что Лидия не смогла скрыть: жгучую и злую зависть. К моему платью, к моему дому, к моему чаю у графини, ко всему, что она считала незаслуженным.

— Конечно, мне нужен новый гардероб, — продолжала она, не дожидаясь ответа. — То, что я привезла из Кента, для Лондона совершенно не годится. Фасоны прошлогодние, ткани простоватые. Мне бы к хорошей модистке. Мадам Лефевр, говорят, лучшая на Бонд-стрит? Ты, наверное, у неё шьёшь? Уверена мадам Леф…

— Лидия, — перебила я её, — зачем ты пришла? Не для того же, чтобы обсуждать наряды.

Улыбка на её лице дрогнула, в глазах промелькнуло искреннее недоумение, а под фарфоровой маской мелькнуло что-то некрасивое и растерянное. Она явно не ожидала такой реакции, в её картине мира я по-прежнему оставалась той мягкотелой Катрин, которая годами потакала любым её капризам, отдавала лучшие ленты и безропотно выслушивала жалобы, лишь бы сестренка была довольна и моя холодность её сейчас дезориентировала.

— Так-то ты встречаешь родную сестру? — голос её стал выше, обиженнее. Нижняя губа чуть выпятилась — жест, отработанный ещё в детской, когда нужно было выпросить у маменьки лишний кусок пирога или чужую куклу. — Я ехала из Кента, чтобы тебя увидеть, а ты…

— Когда ты в своём письме судье написала, что я повредилась рассудком, — произнесла я тихо, глядя ей прямо в глаза, — ты забыла про сестринскую любовь. Впрочем, как и маменька и братец.

Лидия замерла. Лицо застыло, и то, что обнажилось под ним, я видела впервые: голый, незащищённый испуг. Не страх перед последствиями, до последствий она ещё недодумала, просто растерянность человека, который пришёл с заученной ролью и вдруг обнаружил, что пьесу поменяли.

Но она быстро взяла себя в руки. Это заняло несколько секунд, не больше: глубокий вдох, чуть опущенные ресницы, пальцы, разгладившие складку на юбке. Лидия всегда перестраивалась мгновенно, подчиняясь инстинкту как кошка, которая падает и переворачивается в воздухе лапами вниз, не задумываясь, как именно это делает.

Когда она снова подняла глаза, в них была уже другая Лидия — женщина, привыкшая выкручиваться. Она села ровнее, чинно сложила руки на коленях и легко, почти небрежно пожала плечами — мол, ну было и было, что уж теперь.

— Я была расстроена, Кэти. Твой побег ударил по всей семье. От нас отвернулись друзья, соседи шепчутся, несут бог знает что. Ты не представляешь, через что мы прошли.

Ни тени раскаяния, ни полслова о том, что письмо было ложью. Просто «я была расстроена», как будто это всё объясняло, как будто расстройство давало право отправить родную сестру в Бедлам.

— Но, — она сделала паузу, и голос её потеплел, стал доверительным. Я знала эту интонацию, Лидия использовала её, когда нужно было подвести к чему-то особенно неправдоподобному, — знаешь, несмотря на всё, что ты натворила, Колин выказал истинное благородство. Он всё ещё любит тебя и готов принять обратно. Он сам признавался мне, как сильно страдает в этом вынужденном одиночестве, и ты даже не представляешь, насколько тяжело ему…

Я не выдержала и рассмеялась. Громко, от души, запрокинув голову, так смеются над хорошей шуткой в весёлой компании, когда кто-то выдал что-то настолько нелепое, что сдержаться невозможно. Колин страдает. Колин любит. Боже мой, это было лучшее, что я слышала за весь этот бесконечный день.

Лидия же осеклась на полуслове, так и не закрыв рот. Она смотрела на меня с таким выражением, словно я внезапно заговорила на мертвом языке или прямо у неё на глазах превратилась в кого-то другого. А спустя несколько секунд её тщательно выбеленная маска окончательно треснула.

— Ты смеёшься? — её голос сорвался на визг, лишая её всякого сходства с благовоспитанной леди. — Ты смеёшься⁈ Ты хоть понимаешь, что ты наделала⁈

Она вскочила, и её лицо, которое минуту назад казалось кукольно-безупречным, исказилось такой неприкрытой злобой, что вся былая красота мгновенно померкла. На скулах проступили некрасивые красные пятна, ноздри хищно раздулись, а подбородок мелко задрожал от ярости.

— Ты всё разрушила! Всё! Из-за твоего безрассудства Эдвард потерял двух партнёров. Они отказались вести с ним дела, потому что его сестра устроила скандал на весь Лондон! Он урезал нам содержание, мне и маменьке, потому что денег не хватает! Маменька не выходит из дома, потому что стоит ей только показаться в Бате, как все прикрываются веерами и шепчутся ей вслед!

Она задохнулась, набрала воздуха и метнулась в сторону, зацепив каблуком ножку столика. Чашка подпрыгнула на блюдце, но Лидия даже не обернулась.

— Нас перестали приглашать на приёмы! Ты слышишь? Перестали! Леди Честерфилд, которая каждый год звала нас на Рождество, в этом году прислала записку, что «к сожалению, обстоятельства не позволяют». Обстоятельства! Все знают, какие обстоятельства! Миссис Харпер переходит на другую сторону улицы, когда видит маменьку! На другую сторону улицы, Кэти! Мистер Гринвуд отменил приглашение на охоту, которое обещал Эдварду ещё в марте! Три семьи, три!

Она развернулась ко мне, и в голосе её зазвенела новая нота уже не общесемейная обида, а личная, выстраданная, та, что жгла сильнее всего.

— А знаешь, что случилось с мистером Уитфилдом? — она почти выкрикнула это имя, как выкрикивают улику в суде. — Мистер Уитфилд, помощник управляющего поместьем лорда Кроуфорда. Он ухаживал за мной с Пасхи! Присылал цветы каждый вторник, водил на прогулки, говорил с Эдвардом о приданом! Эдвард дал согласие, понимаешь, Кэти? Согласие! Оставалось только объявить о помолвке!

Она задохнулась, прижала кулак ко рту и на секунду зажмурилась, будто воспоминание причинило ей физическую боль.

— А потом вышла эта заметка в «Морнинг Пост». Два дня, Кэти. Два дня после заметки и мистер Уитфилд перестал присылать цветы. Просто перестал, без письма, без объяснений. Эдвард послал ему записку, а в ответ получил вежливый отказ: «обстоятельства изменились, и мистер Уитфилд вынужден с сожалением пересмотреть свои намерения». Обстоятельства! Опять обстоятельства!

Она зло и некрасиво всхлипнула, втянув воздух сквозь стиснутые зубы.

— А на следующий день я увидела его в Танбридж-Уэллсе. Он прогуливался по Пантайлзу с мисс Бёрчвуд, дочерью аптекаря, Кэти! Аптекаря! Рыжей, конопатой, с лошадиными зубами! И он вёл её под руку и смотрел на неё так, как смотрел на меня, и когда я прошла мимо, он отвернулся. Просто отвернулся, будто меня не существует. Будто он не говорил мне у калитки в парке, что я самая красивая девушка во всём Кенте.

Голос её дрогнул на последних словах, и на мгновение я увидела не фурию и не кокетку, а несчастную девятнадцатилетнюю девчонку, у которой отобрали единственное, на что она рассчитывала, но в следующую секунду её лицо снова ожесточилось, и она выпалила:

— И это из-за тебя! Из-за тебя он ушёл! К мисс Бёрчвуд! Аптекарской дочки! С её приданым в две тысячи фунтов! Какое унижение!

Она метнулась к камину, упёрлась ладонью в мраморную полку, тяжело дыша, и я видела, как поднимаются и опадают её плечи под тонким муслином.

— А знаешь, что эта дрянь Бёрчвуд рассказала ему, когда я проходила мимо? Что миссис Бейкер, жена старшего церковного старосты, громко и отчётливо, так чтобы слышал весь стол, осведомилась у соседки, не та ли это мисс Морган, чья сестра сбежала от мужа и теперь заводит весьма странные знакомства в Лондоне.

Это Лидия рассказала уже тише, глуше, стоя у камина и не глядя на меня, водя пальцем по холодному мрамору.

— На прошлой неделе в Бате на ежегодном балу в Верхних залах маменька хотела представить меня полковнику Эборну. Вдовец, пятьдесят два года, подагра, но у него поместье в Сомерсете и четыре тысячи годового дохода. Маменька два месяца добивалась приглашения через миссис Рэндолф. Два месяца! И когда мы наконец вошли в зал, и маменька подвела меня к нему, он посмотрел на меня, потом на маменьку, потом снова на меня и сказал: «Морган? Не из тех ли Морганов, что связаны с виконтом Сандерсом?» И маменька ответила «да», потому что, что ещё она могла ответить, а он поклонился и ушёл. Молча. Даже не извинился.

Лидия уже стояла передо мной, тяжело дыша, и в её голубых глазах не было больше ни кукольной миловидности, ни рассчитанного обаяния. Только жгучая ненависть, а под этой ненавистью, тщательно запрятанный страх.

— Мне девятнадцать лет, Кэти! Девятнадцать! — она судорожно прижала ладонь к груди. — Мне нужно выходить замуж, а кто теперь на мне женится? Кто возьмёт в жёны сестру женщины, которая… которая…

Она не договорила, её губы задрожали, глаза заблестели, но я не могла понять, были ли это слёзы гнева или отчаяния.

А через миг, так же внезапно, как вспыхнула, Лидия погасла. Несколько секунд она молчала, глядя в пол. Когда она заговорила снова, голос её изменился. Куда-то делись визг и ярость, и осталась только усталость, и я насторожилась, потому что и эту интонацию распознала мгновенно: Лидия переходила к третьему акту.

— Маменька плачет каждый вечер, — произнесла она негромко, всё ещё глядя в пол. — Ты этого не видишь, тебе всё равно, а я вижу. Она сидит у себя в комнате после ужина, и думает, что никто не слышит, Кэти. Она стала старухой за этот месяц. Похудела, пожелтела, доктор Грин прописал ей капли, от которых она ходит как пьяная и путает имена. Позавчера назвала меня Катрин, потом поправилась и заплакала.

Она подняла на меня влажные глаза, но я увидела в них только расчёт. Старательный расчёт девочки, которая перепробовала лесть, требования и крик и теперь доставала из арсенала последнее оружие — жалость к матери. Самое безотказное, самое старое, проверенное поколениями дочерей: ты ведь не бросишь маменьку?

— Она ведь не сделала тебе ничего плохого, — Лидия чуть подалась вперёд. — Она просто испугалась. Мы все испугались. Колин был в ярости, Эдвард кричал, а маменька… она написала то письмо, потому что Эдвард сказал, что иначе он прекратит содержание и выставит нас из дома. У неё не было выбора, Кэти. Ты ведь понимаешь? Она старая, больная женщина, и она боялась остаться на улице.

Голос её стал вкрадчивым, и на мгновение я задумалась: верит ли она сама в то, что говорит? Вероятно, отчасти да. Лидия принадлежала к тому сорту людей, которые умеют верить в собственную ложь ровно настолько, насколько это нужно для убедительности, а потом, когда надобность отпадает, забывать её с той же лёгкостью, с какой забывают вчерашнюю погоду.

— Если бы ты только навестила её, Кэти, — Лидия поймала мой взгляд и не отпускала, — Ей стало бы легче, и может быть мы могли бы…

— Ты закончила?

Лидия моргнула, сбитая с толку моим будничным тоном, каким обычно справляются у экономки о распоряжениях на ужин. Возможно она ожидала слёз и оправданий, всего того, что составляло привычный словарь её общения с прежней Катрин, но наткнулась на вежливое равнодушие.

Я же не спеша поднялась из кресла, оправляя платье, и подошла к дверям гостиной.

— Дик.

Он появился мгновенно, его взгляд скользнул по мне, по Лидии, по сдвинутой на край стола чашке и вернулся ко мне, ожидая распоряжений.

— Проводи мисс Морган к выходу.

— Что? — Лидия резко отступила на шаг, её каблук скользнул по гладкому дереву, и она едва не потеряла равновесие. — Ты… ты выгоняешь меня?

— Ни тебя, ни мать, ни брата я больше видеть не желаю. Вы отказались от меня, когда написали те письма под диктовку Колина. Не приходите в этот дом, никто из Морганов здесь больше не будет принят.

— Да как ты смеешь! — Лидия вспыхнула, голос снова сорвался на визг, и где-то в глубине дома, кажется на кухне, звякнула посуда. — Я твоя сестра! Ты не имеешь права!

— Дик.

Дик шагнул вперёд, Лидия тотчас попятилась, упёрлась ногой в столик, и многострадальная чашка наконец опрокинулась, расплескав остатки чая по полированному дереву.

— Не трогай меня! Убери руки! Я сама…

Но Дик уже крепко взял её под локоть, как берут расшалившуюся кобылу за повод, и повёл к двери. Лидия вырывалась, пыталась упереться каблуками в паркет, но каблуки скользили по натёртому воском дереву, не находя опоры, а Дик был, как всегда, невозмутим, и движение к выходу не замедлилось ни на секунду.

— Ты пожалеешь! — крикнула Лидия уже из прихожей, и голос, отражаясь от высоких стен, приобрёл гулкое эхо. — Ты об этом пожалеешь, Кэти! Колин…

Тяжелая дверь гостиной закрылась, отсекая конец фразы коротким хлопком.

Я неторопливо подошла к окну и отодвинула плотную штору. Дик уже стоял на крыльце, загораживая проход и сложив руки на груди. Лидия же, растрёпанная, с пылающим от гнева лицом, подхватила подол своего муслинового платья и почти бегом бросилась к карете, замершей у ограды.

И в этот момент из-за угла Кинг-стрит выкатился экипаж, с гербом на дверце, который я уже хорошо знала. Ландо леди Уилкс. Верх был откинут, и я отчётливо видела знакомый силуэт в фиолетовом: графиня сидела, выпрямив спину, и её острый, как игла взгляд, безошибочно нашёл обезумившую Лидию, отчаянно жестикулирующую и что-то выкрикивающую своему кучеру.

Рванув дверцу и не дожидаясь помощи, Лидия почти ввалилась внутрь. Карета качнулась на рессорах, кучер щёлкнул кнутом, и экипаж тронулся, набирая ход, проехав мимо ландо Уилкс так близко, что серые в яблоках нервно дёрнули головами.

Взгляд леди Уилкс проводил карету, потом медленно поднялся к моему окну. Наши глаза встретились. Леди Уилкс чуть наклонила голову, и я не могла разглядеть выражение её лица на таком расстоянии, но могла поклясться, что она усмехнулась. Завтра к полудню весь Мейфэр будет знать, что Лидию Морган выставили из моего дома. К вечеру история обрастёт подробностями, которых леди Уилкс не видела, но с удовольствием додумает. Впрочем, додумывать придётся немного: прислуга слышала каждое слово, а слуги болтали между собой охотнее, чем их хозяева. К ночи лакей леди Уилкс будет знать и про «Колин тебя любит», и про опрокинутую чашку, и про то, как Дик вывел мисс Морган под локоть, а графиня получит полный отчёт за утренним шоколадом.

Я отпустила штору и отвернулась от окна.

— Миссис Грант.

Экономка возникла в дверях гостиной бесшумно, словно всё это время ждала за порогом. Её лицо оставалось бесстрастным, как и подобает вышколенной прислуге, но я заметила едва уловимый румянец на её скулах, единственный знак того, что сцена изгнания была услышана от первого до последнего слова.

— Отныне для любого представителя семейства Морган двери этого дома закрыты, — произнесла я, глядя прямо на неё. — Если кто-либо из них появится на пороге, не впускать. Передайте всей прислуге.

— Будет исполнено, леди Сандерс, — экономка присела в коротком, строгом поклоне. Ни тени удивления, ни единого лишнего вопроса.

Я кивнула и направилась к лестнице. Тяжелые дубовые ступени поглощали звуки, и с каждым пролетом голоса слуг и суета внизу становились всё глуше, пока не истаяли совсем. На втором этаже в коридоре уже зажгли свечи в настенных канделябрах, но их тусклое, колеблющееся пламя едва разгоняло полумрак, бросая на панели длинные, ломаные тени.

У двери кабинета меня ждала Мэри. Она стояла, неподвижно прижавшись спиной к стене, и в этом скудном свете её лицо казалось высеченным из белого мрамора.

— Я слышала крик, — прошептала она. — Это была…

— Лидия. Да.

— Она… что ей было нужно?

— Она хотела, чтобы я ввела её в дом графини Уэстморленд, оплатила счета у модистки и подыскала ей выгодную партию, — ответила я, проходя в кабинет. — А когда не получила желаемого, принялась передавать заверения в преданности от Колина. Он, видишь ли, всё еще хранит в сердце нежные чувства и ждет моего возвращения.

Мэри тихо хмыкнула.

— А вы?

— А я попросила Дика показать ей, где выход.

Мэри промолчала, и в кабинете на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь сухим треском свечи, пока этот хрупкий покой не прервал осторожный стук. Джейн, бочком протиснувшись в кабинет, поставила передо мной поднос с двумя записками и чашкой чая, которую я не просила, но которая оказалась очень кстати.

— Томас вернулся с ответом, леди Сандерс. И только что доставили записку от леди Уилкс.

Я взяла чашку, отпила и только потом потянулась к запискам. Записку Финча развернула первой: сухим, деловым почерком адвокат сообщал, что Интендантство уведомлено, две говяжьи туши будут доставлены к утру, а следующую партию ожидают на другой день.

Записка леди Уилкс была написана прыгающим почерком, в котором каждая буква наклонялась вправо, словно торопилась обогнать следующую:

«Полагаю, та бесстыжая особа, которую ваш слуга столь решительно препроводил за порог, приходится вам родственницей? Судя по поспешности её отбытия, могу лишь догадываться о степени наглости, с которой она явилась. Я восхищена вашей твердостью, леди Сандерс. Завтра же я найду случай упомянуть в разговоре с графиней, как достойно вы держите оборону против тех, кто совершенно лишен понятия о чести. Г. Уилкс».

Я сложила обе записки в ящик секретера и допила чай. Мэри всё ещё сидела на диване, терпеливо ожидая распоряжений.

— Мэри, распорядись подать завтрак к шести утра, нам нужно быть в Саутуорке к восьми. И ложись, день завтра будет длинный.

Мэри кивнула, собрала пустую чашку на поднос и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Я посидела ещё немного, слушая, как затихают её шаги на лестнице, потом погасила свечу на секретере и поднялась к себе, на третий этаж.

В спальне уже хлопотала Джейн: постель была расстелена, тяжелый полог откинут, а на спинке стула ждала тонкая ночная рубашка. Вскоре Джейн принесла горячую воду в пузатом медном кувшине; я умылась, чувствуя, как тепло наконец расслабляет мышцы лица, застывшего за день в маске притворного спокойствия.

Забравшись под одеяло, я какое-то время смотрела на потолок, где пламя свечи рисовало на лепнине причудливые и размытые тени. Затем повернулась на бок, укрылась до самого подбородка и провалилась в глубокий и беспамятный сон, какой бывает только после большой битвы…

Проснулась я от мерного стука в дверь. За окном уже вовсю сияло солнце, тени от оконных рам чёткими полосами пересекали ковёр, а в воздухе лениво кружились золотистые пылинки, как кружатся мысли в голове человека, которому отчаянно не хочется вставать.

— Без четверти шесть, леди Сандерс, — донёсся из-за двери негромкий голос Джейн, и по его осторожной приглушённости я поняла, что девушка уже стучит не в первый раз.

— Иду.

Одеяло я откинула рывком, не давая себе времени на раздумья. Тело требовало покоя, и требовало справедливо: заснула я вчера мгновенно, едва голова коснулась подушки, но среди ночи проснулась и долго лежала в темноте, уставившись в полог кровати, пока Саутуорк, Бейтс, Лидия и Колин сменяли друг друга перед глазами, как фигуры в бесконечном калейдоскопе. Остаток ночи прошёл в тревожной полудрёме, и к утру я чувствовала себя так, будто и не ложилась вовсе.

Широко зевнув и тряхнув головой, чтобы прогнать непрошеные мысли, я кое-как нашарила пантофли и прошлёпала к умывальнику. Вода в кувшине за ночь успела выстыть; она обожгла лицо холодом, от которого остатки дрёмы слетели вмиг.

Я оделась быстро, выбрав тёмное дорожное платье из плотной шерсти. Платье было достаточно добротным, чтобы не ударить в грязь лицом, случись нагрянуть Бейтсу с проверкой, и достаточно немарким, чтобы день среди бочек с рассолом и печного жара не превратил его в тряпку. Подколола волосы, сунула в карман блокнот с пометками и спустилась вниз.

В столовой миссис Грант уже расставляла тарелки с той степенной, выверенной сосредоточенностью, с какой полководец готовит позиции к бою. Каждый прибор ложился на своё место с точностью до полудюйма, салфетки были сложены безупречными треугольниками, и горе тому, кто осмелился бы сдвинуть солонку.

Завтрак был простым и плотным: яичница с толстыми ломтями ветчины, поджаренной до золотистой корочки, свежий хлеб, ещё тёплый, с хрустящей коркой, и кофе. Кофе по нынешним временам оставался роскошью — четыре шиллинга за фунт, — но я позволяла себе эту слабость, потому что ни одно другое средство не умело так надёжно превращать меня из полуживого тела в мыслящее существо.

Мэри спустилась почти сразу, тоже одетая к выходу. Мы ели молча и быстро, не тратя времени на пустые разговоры, и без четверти седьмого уже сидели в экипаже, который Дик подогнал к крыльцу загодя.

Карета тронулась, покачнувшись на рессорах, и Лондон поплыл за окном, разворачиваясь, как театральная панорама. Улицы Вест-Энда в этот ранний час были ещё полупусты: закрытые ставни, тёмные витрины, дворник, сгребавший конский навоз в кучу у обочины широкой деревянной лопатой. На Стрэнде стало оживлённее. Тяжёлые фургоны с товаром уже запрудили мостовую, и наш экипаж то и дело замедлял ход, лавируя в узких просветах между подводами. Откуда-то доносились крики разносчиков, грохот бочек, которые скатывали по сходням в подвал таверны, ржание лошадей.

Лондонский мост мы одолели медленно, втиснувшись в вереницу телег и фургонов, ползущих на южный берег. С моста открывался вид на бурую, маслянистую Темзу, усеянную баржами и лодками перевозчиков, ветер с воды принёс на мгновение обманчивую свежесть, которая тут же растворилась, стоило нам съехать в Саутуорк. Здесь город менялся разом, будто кто-то провёл черту: вместо белёного камня — закопчённый кирпич, вместо цветочниц в нарядных фартуках — оборванные мальчишки, волокущие тачки с углём. Воздух загустел, отяжелел, и в нём слой за слоем проступали знакомые запахи южного берега: прогорклый жир от мыловарен, кислая вонь дублёных шкур, сладковатый дух бродящего солода и поверх всего неистребимая речная гниль.

Ворота бывшей пивоварни были распахнуты настежь, и ещё с улицы я услышала знакомую перебранку — Хэнкок распекал кого-то так, что голос его разносился, наверное, до самого Лондонского моста.

— Не на землю, олух безмозглый! На помост! На помост клади, тебе сколько раз повторять, пока дойдёт!

У разгрузочного помоста стояла телега Интендантства, и двое рабочих, кряхтя и перекидываясь руганью, стаскивали с неё через борт тяжёлую тушу. Вторая перекочевала следом, и возчик, сунув расписку от Хэнкока за пазуху, залез обратно на козлы и укатил, не попрощавшись.

— Леди Сандерс! — Хэнкок стянул с головы засаленную кепку и зашагал навстречу, на ходу утирая лоб рукавом. — Привезли обе туши, как заказывали. Мясо свежее, мисс Эббот проверила.

— Хорошо. А что с железом на столах?

— Кузнец обил один вчера к вечеру. Работа чистая, миледи, листы подогнаны плотно, ни единой щели. Я сам ногтем проверял.

Мы вошли в цех. Новый стол я заметила сразу, обитый блестящим листовым железом, он поблёскивал среди своих потемневших деревянных собратьев, как начищенная монета в горсти медяков. Я провела ладонью по гладкой поверхности: ни заусенца, ни зазора, края подогнаны и загнуты так, что порезаться невозможно. Кузнец с Бермондси-стрит и впрямь знал своё дело.

— Остальные столы пусть к концу недели сделает, — распорядилась я, не оборачиваясь.

Хэнкок за моей спиной утвердительно крякнул. Я двинулась дальше, вглубь цеха, туда, где у дальней стены стояли печи. Коллинз был уже там, возился у заслонок, проверяя тягу. При моём приближении он выпрямился, молча тронув козырёк.

— Температура?

— Держим ровно, леди Сандерс. Вчерашняя партия доходит, через час будем вынимать.

— Хорошо

Я оставила его у печей и направилась к кабинету мисс Эббот. Она была уже на месте и, склонившись над тетрадью, аккуратно вписывала цифры в разграфлённые столбцы. Рядом лежал раскрытый журнал контроля температур, и я заметила, что он изменился: Эббот добавила отдельную графу для веса продукта до и после сушки и ещё одну для времени выдержки каждой партии в печи.

— Доброе утро, мисс Эббот.

— Доброе утро, леди Сандерс, — со скупой улыбкой поприветствовала меня мисс Эббот. — Мясо я осмотрела. Свежее, запах чистый. Цвет ровный, без зелени и без пятен. Жира многовато на второй, но это поправимо при разделке.

— Отлично. — Ответила я и чуть помедлив, спросила. — Как вы устроились на новом месте? Дом в Блумсбери вас устроил?

— Вполне, леди Сандерс. Дом крепкий, и добираться оттуда гораздо удобнее. Благодарю вас.

Она помолчала мгновение, ожидая, не будет ли ещё указаний, и, не дождавшись, вернулась к своим цифрам, а я вышла во двор. Хэнкок там уже собрал рабочих, те сбились кучкой у стены, курили, перебрасывались негромкими фразами, но стоило мне появиться на пороге, как трубки исчезли в карманах и головы повернулись в мою сторону.

— Начинаем. Хэнкок, Уайт разделка. Барнс, Купер бланширование. Остальные слушают старших и делают, что велено. Вопросы?

Вопросов не было, или не решились задать, что тоже годится, на первое время.

Спустя пять минут работа началась. Я осталась в цехе, встав в стороне, у стены, откуда просматривалось всё помещение разом. Первый час я наблюдала молча и следила за тем, как рабочие под присмотром Хэнкока и Уайта разделывают тушу. Движения их стали заметно увереннее с прошлого раза: мясо ложилось на столы ровными полосками вдоль волокон, не толще полудюйма, жир срезали чисто, почти не оставляя белых прожилок, кости откладывали в отдельную бадью. Я поправила одного из работников всего однажды, он резал чуть наискосок, и полоски получались неравномерной толщины, что при сушке означало бы, что тонкие пересохнут и раскрошатся, а толстые останутся сырыми внутри, но в целом работа шла ровно, без суеты, с деловитым ритмом, который устанавливается на любом производстве, когда люди уже знают, что делать.

К десяти часам первые лотки с мясом легли в печи, и в цехе поплыл знакомый мясной запах, с лёгкой горчинкой от дыма. Коллинз и два его помощника следили за температурой, и я видела, как старик то и дело подносит ладонь к заслонке, проверяя жар привычным ему способом, хотя термометры висели на каждой печи.

Барнс с Купером тем временем бланшировали уже вторую партию. Мясные полоски на несколько секунд ныряли в кипяток, после чего их извлекали шумовками и раскладывали на чистой ткани для стекания. Мисс Эббот неизменно стояла рядом; она ловила каждое движение, фиксируя в журнале время, температуру воды и количество полосок на каждом лотке.

Чуть поодаль, у самого края стола, устроилась Мэри. Она не путалась под ногами и не донимала нас вопросами, а просто стояла и смотрела на руки Барнса, на блеск шумовки и на пар, тяжело поднимавшийся от чана. В её глазах читалось то же напряжённое внимание, с каким два дня назад она следила за расстановкой серебряных приборов в столовой на Кинг-стрит. Стоило Эббот вписать в журнал очередную цифру, как Мэри вытягивала шею и заглядывала ей через плечо, беззвучно шевеля губами, будто заучивала увиденное. Эббот лишь однажды покосилась на неё, но промолчала — то ли не возражая против такого соседства, то ли решив, что это попросту не её дело.

Наблюдая за ними обоими от дверного проёма, я в какой-то момент перехватила взгляд мисс Эббот, и в этом коротком, молчаливом обмене читалось понимание. Она больше не просто копировала цифры, она начинала видеть саму суть метода: как температура неразрывно связана со временем, а время — с итоговым качеством. Эббот изучала мою работу так же въедливо, как я когда-то изучала технологические карты на пивоваренном заводе, и это узнавание одновременно нравилось мне и внушало тревогу.

Хотя с самого начала было ясно, что секрет сушки долго держать в тайне не получится. Минимум двадцать рабочих видят процесс каждый день, от разделки до упаковки. Можно, конечно, заставить их подписать бумагу о неразглашении, можно взять клятву на Библии, но ни бумага, ни клятва не остановят человека, которому предложат пять фунтов за рассказ о том, как леди Сандерс сушит мясо. Рабочие пьют в пабах, рабочие болтают с жёнами, жёны болтают с соседками, соседки болтают с лавочниками, а лавочники болтают со всеми. Через полгода, а может, и раньше, любой толковый интендант или предприимчивый мясник сможет повторить то, что я делаю, и обойтись без меня.

А значит, нужно было успевать. Нарабатывать объёмы, закреплять контракты, становиться незаменимой не потому, что я одна знаю секрет, а потому, что я одна умею делать это в промышленном масштабе, с контролем качества, которого ни один мясник не обеспечит в своей коптильне. И когда конкуренты появятся, а они появятся непременно, у меня уже будет отлаженное производство, обученные люди, репутация и, если повезёт, новые продукты, до которых конкуренты ещё не додумались.

О новых продуктах я размышляла, когда в полдень миссис Пратт, нанятая Эббот кухарка для рабочих, вынесла во двор огромный котёл. Приземистая, широкобёдрая женщина с обветренным лицом и руками, красными от вечной стирки и готовки, она водрузила котёл на лавку у стены и принялась разливать по мискам густое, мутноватое варево, от которого валил пар.

— Что сегодня? — осведомилась я, заглянув в котёл.

— Суп на мозговых костях, миледи, — ответила миссис Пратт. — Кости от ваших туш, луковица, репа, ячменная крупа.

Я посмотрела на суп. Жирный, маслянистый бульон, в котором плавали разваренные куски репы и набухшие зёрна ячменя. Кости, из которых он был сварен, громоздились в отдельном ведре, вываренные дочиста. Миссис Пратт выжала из них всё, что можно было выжать, и выжала неплохо, но я смотрела на эти кости и думала о другом.

Бульонные кубики. Вернее, концентрированный сухой бульон, выпаренный до состояния плотной тёмной массы, которую можно хранить месяцами и разводить кипятком. Технология несложная: варить кости долго, на медленном огне, процедить, выпарить жидкость до густоты, разлить по формам и высушить. В двадцать первом веке эту штуку продавали в каждом магазине за копейки, а здесь, в тысяча восемьсот первом, матрос королевского флота, получив такой кусок сухого бульона вместе с пайком сушёного мяса и овощей, мог бы за полчаса приготовить себе горячий суп, не имея ничего, кроме котелка и огня.

А ещё жир, который мои рабочие срезали с мяса, можно было топить, очищать и также продавать интендантству или мыловарам, или свечникам. Но сначала нужно наладить то, что есть, довести сушку до бесперебойного потока, а уже потом расширяться, так как шести печей мне точно не хватит, чтобы выполнить задуманное…

Я тряхнула головой, отгоняя планы, которые множились быстрее, чем я успевала их записывать, взяла у миссис Пратт миску супа, села на перевёрнутый ящик у стены и принялась есть вместе с рабочими. Суп был горячий, густой и действительно наваристый. Рабочие ели жадно, макая хлеб в бульон, переговариваясь вполголоса, и я слышала обрывки разговоров: кто-то жаловался на хозяйку, кто-то обсуждал лошадиные бега в Эпсоме, а молодой парень по фамилии Типпинг хвастался, что его брат устроился матросом на «Виктори» и видел самого Нельсона на шканцах. Будничная болтовня людей, у которых тяжёлая работа, миска горячего супа и полчаса отдыха.

После обеда я ещё раз обошла цех. Первые лотки в печах сушились уже пять часов, и мясо начинало темнеть, подтягиваться и терять влагу. Я проверила несколько полосок на ощупь, они были ещё мягковаты, но процесс шёл правильно. Коллинз держал жар ровно, его помощники ворошили лотки каждый час, переворачивая полоски для равномерной сушки.

Мисс Эббот ходила следом за мной с журналом, записывая мои замечания. Я видела, как она проверяла толщину нарезки у Барнса, как поправляла Купера, неровно разложившего полоски на лотке, как подходила к печи и подносила ладонь к заслонке тем же жестом, которым это делала я, а затем сравнила жар с отметками на термометре.

Мы покинули пивоварню только к восьми вечера, когда жара, наконец, начала спадать, а тени вытянулись. Дик подал экипаж, и я буквально рухнула на сиденье, чувствуя, как ноют ступни и гудит поясница.

Мэри забралась следом и устроилась напротив. Некоторое время мы обе молчали, слишком вымотанные для разговоров, и карета покачивалась мерно, убаюкивающе, пока тащилась к Лондонскому мосту. Я уже начала было дремать, когда краем глаза заметила, что Мэри склонилась над чем-то, лежавшим у неё на коленях. Присмотревшись, я узнала листок из журнала Эббот, сложенный вчетверо: список терминов, которые мисс Эббот использовала в ведомостях. «Бланширование», «усушка», «контрольный вес». Мэри беззвучно шевелила губами, заучивая незнакомые слова, и я отвернулась к окну, чтобы она не заметила мою улыбку.

А за окном тем временем Лондон перетекал из одного в другой, как вода через пороги: грязный кирпич Саутуорка сменился деловитой теснотой Сити, Сити растворился в витринах и конторах Стрэнда, а потом, наконец, потянулись знакомые белёные фасады Сент-Джеймса, и воздух за приоткрытым окном стал чище, словно город на этом берегу дышал другими лёгкими.

На Кинг-стрит было тихо. Вечернее солнце золотило фасады домов напротив, и откуда-то из сада за оградой доносился запах цветущего жасмина, после саутуоркской вони казавшийся почти неприличной роскошью. Миссис Грант отворила дверь прежде, чем мы успели постучать, наверное, услышала стук колёс нашего экипажа.

— Добрый вечер, миледи. Для вас пришло письмо, я положила его на секретер. И от мадам Лефевр доставили платье, Джейн повесила его в вашей спальне.

— Благодарю, миссис Грант.

Я поднялась к себе, на ходу вытаскивая шпильки из волос. Дорожное платье, за день впитавшее в себя весь Саутуорк, отправилось на спинку стула; Джейн заберёт его утром. Умывшись и переодевшись в домашнее, я подошла к окну, прижалась лбом к прохладному стеклу и несколько минут просто стояла так, стараясь ни о чём не думать. Получалось плохо. Голова, не спросив разрешения, уже принялась составлять списки: написать Финчу о завтрашней приёмке, попросить расчёт расходов за первую неделю, заказать у кузнеца новые лотки для печей, потому что тех, что есть, хватало впритык. Каждый решённый вопрос порождал два новых, и списки эти грозились расти до бесконечности…

Из задумчивости меня вывел стук в дверь.

— Леди Сандерс, ужин подан, — Джейн приоткрыла дверь и присела в книксене.

— Благодарю. Мэри уже внизу?

— Да, миледи, мисс Браун спустилась четверть часа назад.

Баранина у Бриггса вышла отменная, с румяной корочкой и подливой из мятного соуса, а картофель, запечённый с петрушкой, был хорош настолько, что я мысленно прибавила повару лишние полбалла к и без того высокой оценке. Мэри уже сидела на своём месте и ела сосредоточенно, аккуратно управляясь с ножом и вилкой, уже не подглядывая за мной, и на лице её застыло задумчивое выражение, которое появилось после долгого дня в Саутуорке. Я не стала тревожить её разговорами, день был длинным, и мы обе заслужили право провести ужин в тишине.

После ужина мы поднялись в кабинет. Мэри, не дожидаясь приглашения, достала с полки «Удольфские тайны» и устроилась на диванчике у окна, подобрав под себя ноги. Она открыла книгу на загнутой странице и начала читать вслух, по-прежнему спотыкаясь на длинных словах, но уже не по слогам, а целыми фразами, с паузами в нужных местах.

— «Эмили, услышав эти слова, по-чув-ство-ва-ла, как сердце её сжалось от пред-чув-ствия беды, однако она не по-ка-за-ла своего страха и ответила с тем спо-кой-ствием, которое давалось ей ценою огромных уси-лий…»

Я слушала вполуха, машинально чертя на листе бумаги столбцы цифр, но мысли мои были далеко от расчётов.

Лидия. Весь день я старалась не думать о вчерашнем визите, отгоняла его, как назойливую муху, загоняла поглубже, прятала за цифрами в журнале Эббот, за рутиной, которая милосердно не оставляет времени на рефлексию. Но теперь, в тишине кабинета, под монотонное бормотание Мэри, разбирающей по слогам злоключения бедной Эмили, воспоминания выползли наружу. Я прокручивала разговор заново, фразу за фразой, от первых требований до рыданий и хлопнувшей двери, и постепенно поняла, что именно царапало меня всё это время: не то, что Лидия сказала, а то, о чём она промолчала.

Лидия говорила о скандале, о позоре, о Честерфилдах и Харперах, о маменьке, не выходящей из дома, об Эдварде, который урезал содержание. Она жаловалась, обвиняла, требовала, рыдала, но ни разу, ни единым словом не упомянула настоящую причину развода. Ту самую, из-за которой церковный суд удовлетворил мой иск. Словно суд состоялся по какому-то другому, не имеющему к ней отношения поводу. Словно она была не участницей, а случайной жертвой чужой ссоры.

Значит, либо Колин ей не сказал. Намеренно скрыл, чтобы сохранить над ней контроль, ведь послушная Лидия, была ему полезнее Лидии, осознавшей масштаб собственного позора. Либо… либо Лидия знала, но настолько глубоко запрятала это знание, что искренне верила в собственную невиновность. Это было бы вполне в её духе: Лидия обладала удивительной способностью не видеть то, что ей не нравилось, с той же лёгкостью, с какой задёргивают штору на неприятном пейзаже.

— «… и замок У-доль-фо под-нял-ся перед ней из тьмы, гроз-ный и не-при-ступ-ный, как…» — Мэри подняла глаза. — Леди Сандерс, вы слушаете?

— Слушаю, — отозвалась я, отложив перо. — Читай дальше.

Мэри уткнулась обратно в книгу, а я откинулась в кресле и усмехнулась про себя: Эмили из «Удольфских тайн» всё-таки повезло больше, чем мне. Её злодей хотя бы имел порядочность быть чужим человеком, а не родной сестрой…

Следующий день начался точно так же, и в этом однообразии было что-то успокаивающее, почти ритуальное: стук Джейн в дверь без четверти шесть, холодная вода из кувшина, практичное платье, завтрак в столовой, где миссис Грант бесшумно скользила между столом и буфетом. Яичница, ветчина, кофе. Мэри напротив, собранная, уже без прежней робости за столом. К четверти седьмого мы снова стояли в прихожей, и Дик снова ждал у крыльца с экипажем.

Дорога до Саутуорка успела стать обыденной, и я ловила себя на том, что перестаю замечать детали пути, как перестаёшь замечать узор обоев в комнате, где давно живёшь. Лондон за окном кареты превратился в фон, в мелькание знакомых вывесок и перекрёстков, и только въезд в Саутуорк каждый раз бил по носу, напоминая, что нарядная жизнь на Кинг-стрит и вот эта, с чугунными котлами и бычьими тушами, существуют в одном и том же городе, разделённые лишь рекой и мостом.

На пивоварне тоже всё шло своим чередом. Коллинз развёл печи задолго до нашего приезда, и когда я вошла в цех, жар от них уже стоял в помещении сухой, плотной стеной. Хэнкок, привыкший к моему раннему появлению, доложил коротко, загибая пальцы: новые две туши приняты, мисс Эббот осмотрела и записала вес, рабочие на местах, бланширование идёт по графику.

К десяти часам первые две туши, что мы начали сушить днём ранее, были готовы. Мясо лежало в новых деревянных ящиках, которые Хэнкок заказал у плотника на Бермондси-стрит по моим размерам. Я взяла полоску, согнула — упругая, не ломается, не крошится. Отломила кусочек, бросила в кружку с горячей водой, которую Коллинз держал наготове у печи, и через десять минут мясо набухло, размягчилось и стало похожим на обычную варёную говядину. Не ресторанное блюдо, разумеется, но для матроса, месяцами не видевшего ничего, кроме солонины и червивых сухарей, это было бы настоящим пиршеством.

— Хорошо, — сказала я, и Хэнкок расплылся в ухмылке, которую тут же попытался спрятать под кепкой. Коллинз лишь едва заметно склонил голову, но по тому, как он расправил плечи, я поняла, что старик доволен.

День бежал размеренным руслом. Я обходила цех, проверяла нарезку, заглядывала в печи, поправляла рабочих, когда они ошибались, и хвалила, когда делали правильно. Мэри снова стояла рядом с Эббот, наблюдала, запоминала, и один раз я видела, как она сама, без чьей-либо указки, подала Барнсу чистую ткань для стекания, когда прежняя промокла насквозь. Барнс посмотрел на неё удивлённо, буркнул «спасибо, мисс» и продолжил работу. Мэри же чуть порозовела от удовольствия, но виду не подала.

К полудню миссис Пратт вынесла котёл, сегодня был суп из бычьих хвостов с перловкой, густой и тёмный, от которого шёл такой дух, что даже Дик, обычно державшийся в стороне, подошёл и молча протянул миску. Мы все вместе ели во дворе, на ящиках и перевёрнутых бочках, под жидким лондонским солнцем, которое то пробивалось сквозь облака, то пряталось обратно, и этот обед, простой, грубый, без фарфора и серебра, был мне дороже любого чаепития у графини Уэстморленд.

После обеда я ещё раз обошла цех, убедилась, что вторая партия сушится равномерно, проверила запасы соли и селитры, и к четырём часам поняла, что производство работало. Не идеально, не безупречно, — Купер по-прежнему укладывал полоски слишком тесно, и одного из новых рабочих пришлось дважды останавливать, потому что он резал мясо поперёк волокон, — но работало. Механизм, запущенный мною несколько дней назад в панике и хаосе, с наспех нанятыми людьми и грязными столами, превращался в нечто устойчивое и предсказуемое.

Мне уже не нужно было стоять над каждым рабочим. Хэнкок справлялся с разделкой, Коллинз держал печи, Эббот вела учёт и потихоньку брала на себя контроль за качеством. Я могла уехать на день и быть уверенной, что к моему возвращению мясо не сгорит, а полоски не будут нарезаны как попало.

Собственно, именно поэтому я и зашла к мисс Эббот.

— Мисс Эббот, завтра меня не будет и вам придётся справляться самостоятельно.

— Всё будет сделано, леди Сандерс. Приёмка двух туш к утру, разделка по графику, бланширование и загрузка в печи до полудня. Если возникнут затруднения, пошлю вам записку.

— Хорошо, мисс Эббот. Я на вас полагаюсь.

Она чуть склонила голову, принимая это не как комплимент, а как констатацию факта, и вернулась к своим записям.

Оставшийся час я провела в цехе, наблюдая за загрузкой последних лотков и проверяя, как новички справляются без моих подсказок. К пяти мы собрались. Дик подогнал экипаж к воротам, я забралась внутрь, Мэри следом, и кэб тронулся по переулку к большой дороге. Я откинулась было на спинку, но в окне мелькнуло что-то, заставившее меня выпрямиться.

Карета. Она стояла чуть поодаль от наших ворот, у глухой стены соседнего склада, там, где переулок делал лёгкий изгиб, и я бы, возможно, не обратила на неё внимания, если бы не одно обстоятельство: карета была слишком хороша для этого места. Лакированный кузов, тёмный, почти чёрный, с отблеском дорогого дерева на дверце, пара вороных в добротной упряжи, кучер в ливрее, неподвижно застывший на козлах. Экипаж знати посреди Саутуорка, среди телег и фургонов, так же уместный здесь, как бриллиантовое колье на прилавке рыбной лавки.

Наш кэб поравнялся с каретой, и в этот момент я увидела, как шторка на ближнем окне, до того чуть отодвинутая, стремительно задёрнулась. Быстро словно тот, кто смотрел из-за неё, не хотел быть замеченным.

Я проводила карету взглядом, пока наш кэб не свернул к мосту, и она не скрылась за углом. На дверце не было герба, видимо эта карета была из тех, что богатые люди держат для поездок, которые не хотят афишировать.

Колин? Кто-то из людей Бейтса, решивший присмотреть за тем, куда уходят казённые деньги? Или вовсе случайность, и богатому бездельнику просто понадобилось заехать в Саутуорк по своим делам? Гадать было бессмысленно, но и оставлять без внимания глупо. Нужно расспросить Хэнкока, не примелькалась ли эта карета у ворот раньше. А если она появится снова, Дик проследит, куда она поедет и к кому.

На Кинг-стрит стояла сытая тишина, какая бывает в приличных кварталах летними вечерами, когда прислуга уже убралась с улиц, а хозяева ещё не выехали к ужину. Солнце висело низко над крышами, заливая фасады домов густым янтарным светом, и только где-то за оградой соседского сада возилась в кустах птица да поскрипывала незапертая калитка. Миссис Грант, надо полагать заслышавшая стук колёс, отворила парадную дверь прежде, чем мы успели подняться по ступеням, окинула нас оценивающим взглядом, каким опытная экономка определяет степень усталости хозяйки и количество грязи на подоле, и посторонилась, пропуская в прихожую.

— Добрый вечер, миледи. Для вас пришли два письма, я положила их на секретер.

— Благодарю, миссис Грант.

Я задержалась у порога и, пропустив Мэри вперёд, обернулась к Дику, который расплачивался с кучером у крыльца, отсчитывая медяки из кожаного кошеля.

— Дик, карету у ворот пивоварни видел?

Он шагнул ближе, понизив голос, хотя на пустынной улице подслушивать было решительно некому.

— Видел, миледи. Чёрная, лакированная, пара вороных. Кучер в тёмно-зелёной ливрее, без кокарды. Стояла мордой к Темзе, будто готовилась тронуться в любой момент.

Ливрея без кокарды. Я отметила это так, как отмечаешь зарубку на незнакомом дереве: мимоходом, но с намерением вернуться. Случайные визитёры не снимают с ливреи опознавательных знаков; это делают те, кому есть что скрывать, или те, кого послали скрываться.

— Расспроси завтра Хэнкока, не замечал ли он её раньше. И если появится снова, проследи, куда поедет.

— Понял, миледи.

Благодарно ему улыбнувшись, я поспешила наверх, на ходу развязывая тесёмки платья, которое за день пропиталось саутуоркской копотью и пивным духом. Стянув его через голову и с наслаждением плеснув в лицо прохладной водой из кувшина, я переоделась в домашнее и на минуту задержалась у шкафа, где подвешенное на лентах в глубине шкафа и укрытое муслиновым чехлом, дожидалось завтрашнего вечера бальное платье от мадам Лефевр.

Я чуть приподняла чехол, проверив ткань, а затем прикрыла дверцу и направилась в кабинет, где на секретере, разложенные ещё утром, ждали счета, которые не собирались оплачивать себя сами. Там же, рядом с чернильницей и аккуратной стопкой чистой бумаги, лежали три конверта: вчерашний и два сегодняшних.

Сломав печать на первом, я обнаружила тяжёлую бумагу цвета слоновой кости и витиеватый, с завитушками, почерк, от которого рябило в глазах: некая миссис Фицпатрик приглашала меня на чаепитие в четверг. Имя мне ничего не говорило. Второй конверт, поменьше и поскромнее, оказался запиской от леди Грэнвилл с предложением совместной прогулки по Гайд-парку в воскресенье — тоже незнакомое имя. В третьем миссис Бомонт звала на музыкальный вечер в следующий вторник.

Три приглашения от трёх женщин, которых я никогда не встречала. Месяц назад, в Блумсбери, почтальон не утруждал себя визитами к моей двери: ничего, кроме счетов от бакалейщика и редких записок от Финча, а теперь три конверта за два дня.

Однако принимать приглашения вслепую я не собиралась. Миссис Фицпатрик могла оказаться искренней доброжелательницей, а могла подругой Колина, подосланной разведать обстановку. Леди Грэнвилл могла быть любопытствующей соседкой, а могла одной из тех, кого мисс Стэплтон назвала сочувствующими виконту. Нужно было расспросить леди Уилкс: она знала лондонский свет так, как опытный лоцман знает фарватер, и могла безошибочно отличить мель от безопасной воды.

Я отложила конверты и взялась за хозяйственную книгу, которую миссис Грант оставила на углу секретера. Толстая тетрадь в картонном переплёте, исписанная мелким, убористым, на удивление разборчивым почерком. Миссис Грант вела её с той же педантичностью, с какой расставляла столовые приборы: каждый пенни на своём месте, каждая статья расходов в отдельной колонке, и даже помарки были аккуратно зачёркнуты одной линией и снабжены пояснением на полях.

Я раскрыла книгу и углубилась в цифры.

Продукты: мясо у мясника на Джермин-стрит — два шиллинга четыре пенса за фунт говядины, полтора шиллинга за бараньи котлеты, шиллинг и восемь пенсов за телячью печень. Хлеб от булочника — четыре с половиной пенса за четырёхфунтовую буханку. Молоко — три пенса за кварту, масло — шиллинг за фунт. Яйца, овощи, сыр, сахар, чай. Кофе — мои четыре шиллинга за фунт — стояло отдельной строкой, и я невольно усмехнулась: миссис Грант, сама, надо полагать, признававшая из горячих напитков только честный английский чай, вносила эту статью расходов в книгу молча, без единого комментария, но с таким нажимом пера, который уже сам по себе был комментарием.

Итого на продукты за несколько дней набежало три фунта двенадцать шиллингов на семерых, считая прислугу. Не мало, но и не разорительно: миссис Грант умела торговаться и закупалась толково, без расточительности, но и без той мелочной скаредности, которая в конечном счёте обходится дороже щедрости.

Далее шли свечи — сальные для кухни и людских помещений по четыре пенса за штуку, восковые для парадных комнат по шиллингу и два пенса; уголь для каминов и кухонной плиты; мыло, крахмал для стирки, уксус для уборки. Мелкий ремонт: стекольщик заменил треснувшее стекло в окне людской — три шиллинга шесть пенсов. Плотник починил скрипучую ступеньку на чёрной лестнице — два шиллинга.

Я перелистнула страницу и обнаружила отдельную графу «Разное», куда миссис Грант вносила почтовые расходы, покупку тряпок для уборки и прочую хозяйственную мелочь, которая по отдельности не стоила ровным счётом ничего, а в сумме за месяц складывалась в ощутимые шиллинги.

Итого за неделю содержание дома обошлось в пять фунтов и четырнадцать шиллингов, не считая жалованья. Я подсчитала в уме: двадцать три фунта в месяц, без малого двести семьдесят шесть фунтов в год. Аренду дома Интендантство оплатило на год вперёд, но жалованье слугам, продукты, свечи, уголь, стирку и прочее оплачивать должна я сама.

До квартального дня оставалось меньше трёх недель. Двадцать четвёртое июня, Мидсаммер — традиционный срок расчёта с прислугой. Миссис Грант получала шестнадцать фунтов в год, стало быть, четыре за квартал. Бриггс-повар — двадцать фунтов, пять за квартал. Джейн — десять, два с половиной. Бетти-судомойка — шесть, полтора. Томас — десять, два с половиной. Дик — двадцать, пять. Итого квартальное жалованье составляло двадцать с половиной фунтов. Плюс текущие расходы. Нужно было снять со счёта фунтов пятьдесят, чтобы не мотаться в банк каждую неделю, и завтра, после визита Финча, следовало заехать в «Куттс и Ко».

Я выписала цифры на отдельный листок, пометила «банк — утро» и придвинула к себе чистый лист.

'Мистер Финч,

Буду признательна, если Вы найдете возможность навестить меня завтра к десяти часам утра на Кинг-стрит.

Нам необходимо сверить текущие заказы Интендантства и обсудить, как продвигаются дела в Парламенте относительно моего вопроса. Полагаю, личная встреча позволит нам быстрее уточнить все детали.

С уважением, Леди К. Сандерс'

Я посыпала письмо песком, подождала, пока чернила схватятся, запечатала конверт сургучом и позвонила в колокольчик. Через минуту в кабинет вошла Джейн и замерла в ожидании приказа.

— Пусть Томас отнесёт мистеру Финчу. Найтрайдер-стрит, Докторс-Коммонс, контора мистера Харгрейва.

— Да, миледи.

Джейн забрала конверт и вышла, а я вернулась к приглашениям и перечитала их заново, прикидывая так и этак, когда снизу донёсся стук дверного молотка. Потом голос миссис Грант, чуть более церемонный, чем обычно, и следом другой, женский, звонкий, с той лёгкой хрипотцой, которую я узнала бы из тысячи.

Через минуту в дверях кабинета снова показалась Джейн.

— Леди Уилкс, миледи. Просит принять.

Легка на помине. Я едва удержалась от смеха.

— Проси в гостиную. И подай чай, Джейн.

Леди Уилкс, уже успевшая стянуть перчатки и устроиться в кресле у камина с видом человека, пришедшего надолго, обмахивалась веером с тем выражением лица, которое я за последние дни научилась безошибочно распознавать: у леди Уилкс были новости, и новости эти жгли ей язык.

— Дорогая, простите, что без предупреждения, — она протянула мне руку, не поднимаясь, — но я только что от баронессы Гилмор, и если я не расскажу вам то, что услышала… это крайне важно.

— Леди Уилкс, вы всегда желанная гостья в этом доме, — ответила я, опускаясь в кресло напротив и расправляя юбку. — Тем более что вы пришли как нельзя кстати. У меня к вам есть вопросы.

— Сначала мои новости, — она подалась вперёд, и глаза её заблестели азартным, почти охотничьим блеском. — Итак, слушайте. Вчера вечером в Уайтс произошёл преотвратительнейший скандал.

— В Уайтс? — переспросила я.

— Именно. Ваш муж, дорогая, явился в клуб, как обычно, сел за карточный стол, и тут произошло нечто неслыханное. Лорд Эверетт, сэр Чарльз Бингем и полковник Реджинальд Мосс молча поднялись и покинули стол. Не сказав ни слова. Просто встали и ушли, оставив вашего виконта сидеть в одиночестве с разложенными картами.

— Трое одновременно?

— Трое, и каких! Лорд Эверетт, между прочим, пэр со стажем, его семья восходит к Плантагенетам, если верить ему на слово, а не верить ему никто в Уайтс пока что не осмеливался. Он не из тех, кто устраивает публичные демарши из прихоти. Если Эверетт встал из-за стола, значит, у него были на то причины, и причины эти он обдумывал не один день.

Джейн принесла чай. Леди Уилкс пригубила из чашки, помолчала с видом рассказчицы, дающей слушателю перевести дух, и продолжила с нескрываемым удовольствием:

— Но это ещё не всё. Бейкер, управляющий клубом, деликатнейшим образом осведомился у виконта, не желает ли тот урегулировать задолженность по членским взносам, которая, как выразился Бейкер, несколько затянулась. Осведомился, разумеется, наедине, в кабинете, за закрытой дверью, но, — леди Уилкс многозначительно приподняла бровь, — в Уайтс стены имеют уши, а уши имеют языки. К утру об этом знал весь Сент-Джеймс.

— Колин задолжал клубу?

— По слухам, не только клубу, — она понизила голос до заговорщического полушёпота. — Но я вам этого не говорила, дорогая.

Я помолчала, обхватив чашку обеими ладонями и глядя на тонкую плёнку пара над тёмной поверхностью. Три джентльмена, покинувшие карточный стол, — это был не жест и не каприз. Это был приговор. Если в Уайтс с тобой отказываются сесть за карты, значит, тебя считают ненадёжным, а для мужчины из общества быть ненадёжным за карточным столом хуже, чем быть осуждённым в суде: судебный приговор можно обжаловать, приговор Уайтс нет.

— Однако, — леди Уилкс поставила чашку на блюдце, и лицо её посерьёзнело, утратив на мгновение то весёлое оживление, с которым она начала рассказ, — не всё так безоблачно. В Бутс, клуб помельче на Сент-Джеймс-стрит, собрался кружок людей, сочувствующих виконту. Возглавляет его некий мистер Олдридж, торговец сукном, разбогатевший на армейских поставках, человек, которого настоящий Сент-Джеймс терпит, но за своего не считает. При нём жена, леди Олдридж, которая вбила себе в голову, что её священный долг — обелить виконта Сандерса и, соответственно, очернить вас. Женщина с острым языком и короткой памятью: она, видимо, запамятовала, что её собственный отец бежал на континент от кредиторов, оставив ей только долги и фамильный сервиз с отбитыми ручками.

Леди Уилкс наклонилась ко мне через столик, понизив голос до шёпота, хотя в гостиной, кроме нас, не было ни души:

— Леди Олдридж будет завтра на приёме у леди Джерси. Держитесь от неё подальше. Она из тех, кто любит устраивать сцены на публике, а потом округлять глаза и уверять всех и каждого, что ничего подобного не замышляла.

— Как она выглядит?

— Высокая, рыжеватая, носит в причёске столько перьев, что её можно принять за рождественского фазана. Трудно не заметить. При ней обычно две подруги — миссис Палмер и мисс Хоув, обе пустые, как церковная кружка в понедельник, но голосистые. Ходят за леди Олдридж, как утята за уткой, и повторяют всё, что она скажет, только громче.

Я невольно улыбнулась. Леди Уилкс описывала людей так, что они вставали перед глазами во всей своей неприглядной живости, и при этом ухитрялась не произнести ни единого слова, за которое можно было бы привлечь к ответу.

— Но довольно о дурном, — продолжила она, откинувшись в кресле и сменив тон. — Есть и хорошие новости. Леди Мельбурн — а это, поверьте мне, имя, которое в этом городе весит больше иных титулов, — на днях за обедом у герцогини Девонширской обронила, что восхищена вашей предприимчивостью и полагает, что молодым женщинам не худо бы брать с вас пример. Герцогиня, говорят, согласилась. А мнение Джорджианы Кавендиш, пусть даже она давно уже не та блистательная красавица, что некогда перевернула Лондон вверх дном, в этом городе по-прежнему кое-что значит.

— Леди Мельбурн? — я удивлённо вскинула брови. — Мы ведь даже не знакомы.

— Ещё нет, — леди Уилкс улыбнулась той улыбкой, которая означала, что у неё в рукаве припрятан козырь, и козырь этот она намерена выложить на стол в самый подходящий момент. — Но после завтрашнего приёма, я полагаю, будете. Она обычно бывает у леди Джерси, и, если повезёт, я вас представлю.

Я откинулась в кресле и на мгновение прикрыла глаза. Лорд Эверетт покинул карточный стол. Леди Мельбурн одобрила мою предприимчивость. Порознь эти два факта не значили почти ничего, но вместе они складывались в нечто, чего я не смела вообразить ещё месяц назад, когда сидела в тесной гостиной в Блумсбери. Общество медленно, со скрипом, нехотя, как тяжёлая дверь на ржавых петлях, поворачивалось в мою сторону.

— А теперь, — леди Уилкс посмотрела на меня выжидательно, постукивая сложенным веером по колену, — вы, кажется, хотели о чём-то спросить?

— Да. — Я потянулась к секретеру и взяла три конверта. — Мне пришли приглашения от дам, которых я не знаю. Миссис Фицпатрик, леди Грэнвилл и миссис Бомонт. Стоит ли принимать?

Леди Уилкс приняла конверты, пробежала глазами один за другим, задержавшись на втором чуть дольше, чем на остальных, и на мгновение задумалась, склонив голову набок.

— Миссис Фицпатрик безобидна. Ирландка, жена военного, собирает у себя по четвергам чаепития такой убийственной скуки, что у меня от одного воспоминания сводит челюсть. Дамы обсуждают вышивание, пастора и погоду, причём в обратном порядке, потому что на погоду хватает сил только под конец. Вреда от неё никакого, но и пользы, признаться, тоже. Можете сходить, если вам вдруг захочется провести два часа в обществе женщин, для которых удачный выбор шелковой нити — это единственное событие, способное оправдать их существование.

Я сдержала улыбку.

— Леди Грэнвилл, — продолжала леди Уилкс, вертя в пальцах второй конверт, — это интереснее. Она из круга графини Уэстморленд, то ли дальняя кузина, то ли жена дальнего кузена, точно не помню, но связь несомненна. Приглашение на прогулку — это разведка от имени графини, можете не сомневаться. Примите непременно: через леди Грэнвилл можно укрепить связь с Уэстморлендами, не утомляя саму графиню слишком частыми визитами.

— А миссис Бомонт?

Леди Уилкс помедлила. Веер в её руке, до этого мерно покачивавшийся, замер.

— Миссис Бомонт — это осторожнее. Она приятельница леди Марчмонт, той самой, что, по словам мисс Стэплтон, считает доктора Морриса подкупленным. Приглашение может быть искренним — миссис Бомонт славится своими музыкальными вечерами и приглашает решительно всех, — а может быть разведкой с противной стороны. Я бы на вашем месте пока отклонила, сославшись на занятость.

— Благодарю, леди Уилкс. Вы мне чрезвычайно помогли.

— Пустяки, дорогая, — она поднялась, натягивая перчатки с ловкостью, выдававшей многолетнюю привычку. — Считайте это моим вкладом в общее дело. К тому же, — она лукаво прищурилась, застёгивая пуговку на запястье, — развлекать вас куда приятнее, чем скучать дома за вышиванием. Мой муж, бедняга, до сих пор не может взять в толк, куда подевалась его тихая, послушная жена. Я отвечаю ему, что она отправилась на войну.

Когда леди Уилкс ушла, оставив после себя слабый аромат лавандовой воды и ощущение, что я только что прослушала военную разведсводку, составленную с изяществом светской хроники, я вернулась в кабинет и некоторое время сидела неподвижно, глядя на разложенные конверты и раскрытую хозяйственную книгу. За окном начинало темнеть, но по-июньски нехотя, медленно, словно день не мог смириться с тем, что рано или поздно ему придётся уступить место ночи. Где-то на улице прогрохотала запоздалая карета, и снова стало тихо.

Мэри, о существовании которой я в суматохе визита леди Уилкс едва не позабыла, тихонько постучалась и заглянула в кабинет.

— Миледи, Джейн говорит, что ужин подан.

— Иду. — Я захлопнула хозяйственную книгу и поднялась. — Ты слышала что-нибудь из разговора?

Мэри замялась. Потом, решив, видимо, что врать бессмысленно, честно призналась:

— Я была в холле, когда леди Уилкс рассказывала про клуб. Про то, как трое встали из-за стола.

— Хорошо, что слышала. Запоминай имена, Мэри. Олдридж, Фицпатрик, Грэнвилл, Бомонт. Это люди, с которыми нам, возможно, придётся иметь дело.

Мэри молча склонила голову, и по тому, как сосредоточенно сжались её губы, я поняла, что каждое имя уже уложено в её памяти.

За ужином я в общих чертах изложила Мэри план на завтра: к десяти Финч, затем банк, после полудня приготовления к балу. Мэри слушала, орудуя ножом и вилкой со спокойной уверенностью, которой ещё неделю назад у неё и в помине не было, и время от времени вставляла короткие вопросы по существу.

Бриггс в этот вечер снова постарался на славу: холодный пирог с телячьими почками в хрустящем, рассыпчатом тесте, стручковая фасоль, обжаренная в масле до лёгкого хруста, и на десерт лимонный пудинг, воздушный, тающий на языке, с тонкой корочкой, которая ломалась под ложкой с приятным, еле слышным треском.

Я подумала, что миссис Грант, должно быть, была немало озадачена, когда в первый день нашего переезда Мэри, сама ещё толком не освоившаяся в новом доме, обстоятельно изложила ей мои предпочтения: никакой овсянки, побольше овощей и мясо, кофе по утрам и чтобы хлеб непременно был свежим. Миссис Грант, надо полагать, выслушала это с каменным лицом, но исполнила безукоризненно.

После ужина Мэри задержалась у двери столовой и спросила, чуть понизив голос, будто стеснялась собственной просьбы:

— Миледи, можно мне посидеть в кабинете? Я хотела бы почитать. Мне осталось совсем немного до конца главы, и я бы хотела узнать, что случится с Эмили.

Я посмотрела на неё. Ещё пару месяцев назад эта девушка не знала ни единой буквы, а буквы, в свою очередь, не знали о её существовании, и обе стороны, казалось, были вполне довольны таким положением дел. Теперь же она просила разрешения почитать на ночь, и в голосе её, в том, как она произнесла «что случится с Эмили», звучала та робкая, стыдливая жадность, с какой человек просит о чём-то, что считает незаслуженной роскошью, и именно потому ценит вдвойне.

— Конечно, Мэри. Читай сколько хочешь. Только свечу потом загаси.

Мэри просияла и умчалась наверх, а я ещё постояла минуту в пустой столовой, прислушиваясь к затихающему топоту на лестнице, потом поднялась к себе.

Проходя мимо кабинета, я на мгновение задержалась у приоткрытой двери. Мэри уже устроилась на диванчике, подобрав под себя ноги, и в тишине коридора было слышно, как негромко шуршат переворачиваемые страницы и как она бормочет себе под нос, старательно продираясь сквозь очередную главу «Удольфских тайн».

Помедлив секунду, слушая, я пошла к себе в спальню, где Джейн уже приготовила постель и оставила на столике стакан ячменной воды с лимоном.

Спустя полчаса лёжа в постели, я смотрела на пляшущие тени на потолке и думала о том, что сейчас, в этот самый час, Эмили в своём мрачном замке борется со своими страхами, Мэри в кабинете на Кинг-стрит со своими буквами, а я со своими мыслями, и каждая из нас на свой лад выясняет отношения с миром, который не очень-то расположен идти навстречу.

Сегодня я проснулась непозволительно поздно, часы на каминной полке показывали четверть девятого. Впервые за много дней утро не требовало от меня подвига, и я позволила себе то, чего не позволяла уже бог знает сколько: просто лежать, разглядывая потолок, и ни о чём не думать. Вернее, пытаясь ни о чём не думать, потому что перед глазами, сменяя друг друга, мелькали картинки: то чёрная лакированная карета; то взбешенный Колин, одиноко сидящий за карточным столом; то лицо лорда Грэхема, о котором я, впрочем, понятия не имела, как он выглядит, и потому воображение рисовало нечто среднее между старым бульдогом и портретом Генриха Восьмого.

Наконец я поднялась, надела домашнее платье и спустилась в столовую. Миссис Грант, должно быть, услышала мои шаги на лестнице, потому что стол был накрыт с той безупречной расторопностью, при которой всё оказывалось на своих местах в ту самую секунду, когда в нём возникала нужда: кофейник горячий, хлеб свежий, масло подано в фарфоровой маслёнке с крышкой. Мэри, надо полагать, уже позавтракала и сидела у себя: из-за её двери, когда я проходила мимо, доносилось тихое сосредоточенное бормотание, означавшее, что Эмили Сент-Обер по-прежнему томится в замке Удольфо, а Мэри по-прежнему томится вместе с ней. Я села за стол одна, налила себе кофе, намазала хлеб маслом и принялась есть не спеша, с тем блаженным, почти греховным чувством праздности, которое испытывает человек, привыкший вскакивать засветло, когда ему вдруг выпадает утро без обязательств.

Вторую чашку кофе я допивала уже в кабинете, листая вчерашние приглашения и прикидывая формулировки ответов, когда на лестнице послышались быстрые шаги и в дверь постучала Джейн.

— Леди Сандерс, мистер Финч прибыл. Ожидает внизу.

— Проводи его сюда, Джейн. И подай чаю.

Через минуту Финч вошёл, по обыкновению чуть пригнув голову в дверном проёме, хотя роста был вполне среднего и пригибаться ему не требовалось ни по какой причине, кроме, быть может, давней привычки казаться незаметнее, чем он был на самом деле. Впрочем, привычка эта всё заметнее расходилась с его нынешним обличьем: сюртук из хорошего сукна сидел ладно, жилет был новый, а на цепочке поблёскивали часы, которых я прежде за ним не замечала. Потёртый кожаный портфель с потемневшей латунной пряжкой и вмятиной на углу он по-прежнему прижимал к боку локтем, и эта верность старой вещи среди обновок почему-то тронула меня. Свободной рукой он снял шляпу и поклонился с церемонностью, которая в ком-нибудь другом показалась бы чрезмерной, а в Финче выглядела столь же естественно, как пуговицы на его сюртуке.

— Леди Сандерс. Доброе утро.

— Доброе утро, мистер Финч. Садитесь.

Финч опустился в кресло напротив секретера, положил портфель на колени, расстегнул пряжку и извлёк пачку бумаг, перевязанную тесёмкой. По тому, как неторопливо и аккуратно он разложил их на столе, я поняла, что разговор будет серьёзный.

— Итак, — я отставила чашку. — Что нового по парламентскому делу?

— Граф Бентли действует весьма решительно, леди Сандерс. Он встретился с двумя членами комитета по частным биллям. Лорд Карлайл и сэр Фредерик Норт. Оба настроены в нашу пользу. Лорд Карлайл, осведомившись о деталях дела, выразил мнение, что решение церковного суда заслуживает подтверждения парламентским актом и что затягивать процедуру нет ни нужды, ни смысла. Сэр Фредерик менее категоричен, но склонен согласиться.

— Двое. А остальные?

Финч помедлил, и пауза эта, чуть более долгая, чем требовалось для того, сказала мне больше, чем любые слова: сейчас будет неприятное.

— В комитете пять человек. Третий, сэр Уильям Портер, пока не определился; граф намерен побеседовать с ним на следующей неделе. Четвёртый, лорд Маклин, задаёт вопросы, однако, по мнению графа, его возражения не принципиальны и могут быть сняты. — Финч поднял на меня глаза, и по тому, как он это сделал, я поняла, что пятый будет хуже остальных вместе взятых. — Пятый лорд Грэхем.

— Не знаю такого.

— Лорд Грэхем, — Финч прочистил горло, — открыто защищает виконта Сандерса. В клубах. За ужинами. В частных беседах. Он утверждает, цитирую, что все беды в этом деле проистекают от женской неуживчивости и что муж имел полное право наставлять жену на путь истинный, каковое право, по его убеждению, освящено веками, обычаем и Священным Писанием.

— Какая прелесть, — пробормотала я.

— Лорд Грэхем, — продолжил Финч, — сам был женат трижды. Все три супруги скончались при обстоятельствах, которые я, при всём уважении к покойным, назвал бы невнятными. Первая, по официальной версии, страдала нервическим расстройством. Вторая была, — он заглянул в бумаги, хотя я была уверена, знал текст наизусть, — «слаба здоровьем с юных лет». Третья, самая молодая, погибла от несчастного падения с лестницы спустя полтора года после свадьбы.

— Полтора года, — уточнила я.

— Полтора года, — эхом отозвался Финч. — Дважды овдоветь — несчастье. Трижды — по меньшей мере, основание для вопросов, которые, однако, никто до сих пор не задавал, ибо лорд Грэхем, помимо прочего, владеет шестью тысячами акров в Йоркшире и ежегодно жертвует на приходскую церковь суммы, способные заглушить любое любопытство.

— И этот человек будет решать, имею ли я право жить отдельно от мужа.

— Один голос из пяти, леди Сандерс. Если граф убедит Портера и Маклина, мнение лорда Грэхема не станет решающим.

Я молча смотрела на солнечный луч, медленно ползущий по ковру от окна к ножке кресла. Три мёртвые жены. И лорд Грэхем, во всём величии своих шести тысяч акров и приходских пожертвований, с высоты нравственного пьедестала рассуждает о женской неуживчивости.

— Но это не всё, — Финч перелистнул бумаги. — Виконт Сандерс готовит апелляцию на решение церковного суда.

Я вскинула голову.

— На каком основании?

— Его поверенный, мистер Кросби, распускает слухи, пока именно слухи, не более, но слухи направленные и настойчивые, что виконт «безутешно любит свою супругу, которая к его глубочайшему прискорбию, подвержена расстройству рассудка, побудившему её к неразумным и достойным сожаления поступкам».

— Расстройству рассудка, — повторила я, и собственный голос показался мне глухим, будто доносящимся из соседней комнаты. А мысль о белой поганке — настойчивая, всплывавшая в последние дни всё чаще, — на мгновение показалась не такой уж дикой, а совесть, которая прежде одёргивала мгновенно, точно нянька, заметившая потянувшуюся к запретному ребёнка, на этот раз замешкалась, помолчала и лишь потом, с заметной неохотой, пробормотала своё обычное «нельзя».

— Именно так. Виконт выстраивает историю, в которой он любящий, терпеливый муж, а вы душевнобольная, бежавшая из дома в припадке безумия и подавшая на развод под влиянием людей, воспользовавшихся вашей болезнью. И есть, — Финч осторожно кашлянул, — те, кто ему верит.

Я стиснула пальцами подлокотник кресла так, что побелели костяшки. Разумеется, есть. Всегда найдутся те, кому проще и удобнее поверить мужчине, который бьёт жену, чем женщине, которая от него ушла, потому что второй вариант предполагает, что мир устроен не так, как им нравится думать, а пересматривать устройство мира — занятие утомительное, неприятное и чреватое неожиданными выводами о собственном в нём месте.

— Шансы у апелляции? — спросила я, разжав пальцы.

— Невелики, но существуют. Если Кросби сумеет поставить под сомнение показания доктора Морриса или свидетельства прислуги, например, убедит суд, что доктор был пристрастен, а прислуга запугана, дело может быть пересмотрено. Я бы не стал терять из-за этого сон, леди Сандерс, однако и со счетов сбрасывать не рекомендую.

— Не рекомендуете, — эхом отозвалась я, и что-то в моём голосе заставило Финча чуть поёжиться. — Хорошо. Что по Интендантству?

Тут Финч преобразился. Не то чтобы он повеселел, Финч и веселье были понятия из разных словарей, но лицо его разгладилось, спина выпрямилась, и он снова полез в портфель.

— Первый расчёт от Интендантства поступил вчера, леди Сандерс. Общая сумма контракта, за вычетом стоимости сырья, которое, как вы помните, предоставляет само Интендантство, составила двести пятьдесят шесть фунтов и четырнадцать шиллингов.

Он произнёс это с той бесстрастностью, с какой называл бы цену фунта свечей, но я заметила, как едва заметно, всего на долю секунды, дрогнул уголок его рта.

— Согласно нашему соглашению, я перевёл десять процентов на счёт мисс Браун в «Куттс и Ко». Двадцать пять фунтов и четырнадцать шиллингов. Мои пять процентов — двенадцать фунтов и шестнадцать шиллингов — я, с вашего позволения, оставил себе.

— Через три месяца, когда поставки выйдут на полную мощность, — произнесла я, обращаясь скорее к себе, чем к Финчу, — будет впятеро больше.

— Полагаю, — осторожно согласился он. — Интендантство довольно качеством. Мистер Бейтс, при всей его, — пауза, во время которой Финч, по всей видимости, перебрал и отверг слова «грубости» и «невоспитанности», — своеобразности, признал, что продукт превосходит ожидания.

— Я в качестве продукта и не сомневалась, — усмехнулась, живо представив себе Бейтса рядом с кастрюлей.

Мы обсудили ещё несколько вопросов: закупку дров для печей, которых при непрерывной сушке требовалось втрое больше прежнего, оформление соглашения с плотником на Бермондси-стрит о поставке деревянных ящиков в промышленных количествах и заказ соли и специй у оптового торговца, чьи цены Финч обещал сбить ещё на полпенни за фунт. Финч записал всё в свою книжечку, застегнул портфель, поднялся и откланялся, пообещав прислать копию расчёта с нарочным.

Когда дверь за ним закрылась, я ещё некоторое время сидела неподвижно, глядя на бумаги, оставленные на секретере, потом позвала Мэри.

— Одевайся. Едем в банк, а затем в парк.

Через полчаса мы уже тряслись в наёмном экипаже по Стрэнду. В банке «Куттс и Ко» нас проводили в кабинет младшего партнёра — того же пожилого джентльмена с кустистыми бровями и цепким, внимательным взглядом. Мэри предъявила банковскую книжку, и партнёр, сверившись с гроссбухом, подтвердил: двадцать пять фунтов четырнадцать шиллингов, поступление от Интендантства Его Величества, зачислено вчера.

— Желаете произвести снятие, мисс Браун?

— Пятьдесят фунтов, — ответила Мэри, и я с удовольствием отметила, как она это произнесла: спокойно, без суетливой робости, с какой ещё месяц назад обращалась бы к человеку в мундире, а тем более к человеку за банковской конторкой. Клерк записал операцию, Мэри поставила подпись, и перо её замерло над бумагой лишь на мгновение, возможно от того, что она, кажется, впервые в полной мере осознала, что делает: расписывается в банке, в котором держат счета пэры, и клерк обращается к ней «мисс Браун» с тем же почтением, с каким обратился бы к любому другому клиенту, чей вклад исчисляется десятками фунтов.

На улице, уже у экипажа, Мэри повернулась ко мне и сказала, понизив голос:

— Миледи, двадцать пять фунтов — это ведь больше, чем Джейн получает за целый год?

— За два с половиной, — поправила я.

Мэри ничего не ответила, но по тому, как она выпрямила спину и как решительно, по-хозяйски расправила юбку, усаживаясь в экипаж, я поняла, что цифра произвела на неё впечатление более глубокое, чем любые мои слова.

Из банка мы поехали в Гайд-парк. День к полудню разгулялся, и парк, залитый светом, жужжал и копошился, как растревоженный улей. По Роттен-Роу проезжали верховые; по аллеям фланировали дамы в светлых прогулочных платьях, которые при каждом порыве ветра льнули к телу с откровенностью, от которой старики на скамейках у Серпентайна отводили глаза, а молодые джентльмены, напротив, не отводили; няньки толкали перед собой коляски; а двое мальчишек, ускользнув от гувернёра, гоняли по траве обруч.

Мы с Мэри шли по главной аллее, Дик держался в десяти шагах позади, достаточно близко, чтобы в случае необходимости оказаться рядом за три секунды, и достаточно далеко, чтобы не выглядеть телохранителем, хотя, по сути, именно им и являлся. Я ловила на себе взгляды. Одни любопытные, скользящие, как пальцы по шёлку; другие настороженные, оценивающие, задерживающиеся на моём лице чуть дольше, чем предписывала вежливость. Я шла прямо, не ускоряя шага и не замедляя, с выражением спокойной, немного отрешённой приветливости, которое стоило мне определённого внутреннего усилия, но снаружи, я надеялась, выглядело совершенно естественным.

У поворота аллеи возле раскидистого вяза, чья тень покрывала половину дорожки, нам навстречу вышла невысокая круглолицая дама с живыми карими глазами и добродушным, чуть рассеянным выражением лица, которое легко было принять за простоватость, если не замечать, как цепко и быстро эти карие глаза фиксируют всё вокруг. При ней была пожилая компаньонка, державшаяся на полшага сзади, и крошечная собачонка на длинном поводке, которая при виде нас залилась таким отчаянным, заливистым лаем, будто мы были авангардом наполеоновской армии, переправившимся через Ла-Манш.

Дама остановилась, окинула меня быстрым взглядом и вдруг просияла.

— Вы ведь леди Сандерс? — воскликнула она, придерживая собачонку и слегка запыхавшись. — Я леди Грэнвилл. Какая удача! Я только вчера отправила вам записку.

— Я получила её, леди Грэнвилл, и собиралась ответить сегодня вечером, — я протянула руку, и она пожала её мягко, но неожиданно крепко. — Рада знакомству.

— Графиня Уэстморленд столько о вас рассказывала! — леди Грэнвилл чуть наклонила голову набок, как птица, разглядывающая незнакомый предмет. — Она считает вас совершенно необыкновенной. Я, признаться, не поверила ни единому слову, потому что кузина моя, при всех её бесчисленных достоинствах, обладает склонностью к преувеличению, которая с годами только крепнет, но теперь, увидев вас, начинаю подозревать, что она, пожалуй, была даже сдержанна.

Разведка, подумала я, улыбаясь в ответ. Леди Уилкс оказалась права. Леди Грэнвилл была послана посмотреть на меня собственными глазами и доложить кузине.

Мы пошли по аллее вместе, и леди Грэнвилл оказалась из тех собеседниц, которые умеют расспрашивать, не производя впечатления допроса: она говорила о жизни на Кинг-стрит, о театрах, о погоде, о грядущем приёме у леди Джерси и ни разу, ни единым словом, не коснулась ни Колина, ни развода, ни пивоварни, что свидетельствовало либо о безупречном воспитании, либо о чётких инструкциях графини, либо, что вероятнее всего, об одном и другом разом. Я отвечала охотно, но осторожно, следя за каждым словом, как сапёр следит за каждым шагом, и одновременно наблюдая за леди Грэнвилл с тем же вниманием, с каким она наблюдала за мной: две женщины, каждая из которых прекрасно понимала, что прогулка по аллее — не прогулка, а разведка, и обе, по молчаливому уговору, делали вид, что просто наслаждаются погодой.

В какой-то момент разговор зашёл о книгах, и леди Грэнвилл, повернувшись к Мэри с непринуждённой учтивостью, с какой хорошо воспитанная дама обращается к компаньонке, не свысока, но и без фамильярности, осведомилась, что та нынче читает.

— «Удольфские тайны», миледи, — ответила Мэри. — Миссис Радклиф. Я ещё в самом начале, но уже так переживаю за Эмили, что вчера не могла уснуть, пока не дочитала до конца главы.

Леди Грэнвилл просияла.

— Боже, я обожаю миссис Радклиф! Подождите, пока доберётесь до Монтони, вот уж совершеннейшее чудовище, хотя, признаюсь, чудовище обаятельное. А Эмили прелесть, хотя и падает в обморок, на мой вкус, чаще, чем это строго необходимо.

Мэри улыбнулась и призналась, что замок Удольфо представляется ей таким мрачным, что она не решается читать на ночь, и леди Грэнвилл подхватила, и несколько минут они обсуждали злоключения бедной героини с таким жаром, будто обе побывали там лично. Я слушала молча, не вмешиваясь, и отмечала про себя, как Мэри держит спину, как формулирует мысль, как вставляет «мне кажется» и «если позволите», не заискивая, а просто обозначая границы, и как леди Грэнвилл, сама, вероятно, того не осознавая, разговаривает с ней не как с прислугой, а как с ровней.

Мы прогуливались ещё с четверть часа, после чего леди Грэнвилл, сославшись на визит к модистке, простилась, взяв с меня обещание непременно принять её приглашение на воскресенье. Собачонка, огорчённая прекращением прогулки, тявкнула нам вслед, и тявканье это прозвучало укоризненно, как финальное слово в проигранном споре.

По дороге домой, глядя в окно на проплывающие мимо нарядные фасады Пикадилли, я думала о том, что нужно обзавестись собственным экипажем. Наёмные кэбы годились для Саутуорка, там на них никто не обращал внимания, но для Гайд-парка, для визитов, для той жизни, которую мне предстояло вести, требовалось кое-что иное. Лёгкая коляска, пара лошадей, кучер в ливрее. Расходы немалые, но необходимые, ибо в Лондоне экипаж был не средством передвижения, а заявлением о намерениях, и являться к леди Джерси в кэбе с облезлыми дверцами было примерно то же, что явиться на бал в переднике…

Дома я первым делом велела Бетти натаскать воды для ванны. Сегодня вечером приём, и я собиралась предстать перед леди Джерси, леди Мельбурн, леди Олдридж с её перьями и всем остальным Лондоном в таком виде, чтобы ни одна из них не нашла к чему придраться, а это, после ежедневных поездок в Саутуорк, где я пропитывалась угольной копотью и пивным духом до самых корней волос, требовало усилий.

Бетти и Джейн, обливаясь потом и тихо чертыхаясь, перетаскали наверх десять вёдер, и медная ванна, стоявшая у задней стены спальни за ширмой, наполнилась до половины. Я добавила лавандового масла, шиллинг за пузырёк у аптекаря на Бонд-стрит, и погрузилась в воду.

Господи, как же было хорошо. Тепло обхватило тело, просочилось в мышцы, добралось до костей, и я лежала долго, закрыв глаза, чувствуя, как горячая вода вытягивает из меня усталость последних дней. Потом вымыла волосы розовой водой, разбавленной яблочным уксусом, старый, ещё бабушкин рецепт, от которого волосы блестели, как шёлк, и, поднявшись, нанесла на лицо маску из овсяной муки, растёртой со свежими сливками. Всё это я пару дней назад велела миссис Грант закупить у аптекаря на Бонд-стрит, и экономка, ни словом не выдав своего отношения к причудам хозяйки, исполнила заказ в точности. Пока маска подсыхала, стягивая кожу и заставляя казаться, будто лицо обтянули пергаментом, я обработала руки: сахар, перетёртый с миндальным маслом, грубовато, но действенно. А потом, смыв всё и вытершись насухо, нанесла холодный крем от того же аптекаря: пчелиный воск, миндальное масло, розовая вода, простейший состав, которому была уже не одна сотня лет.

К пяти часам, наконец выбравшись из ванны, высушив волосы и завернувшись в халат, я села перед зеркалом. Мэри, уже переодевшаяся в домашнее платье, явилась помочь с причёской. Пальцы у неё были ловкие, уверенные, и через полчаса мои волосы были уложены в высокую причёску по нынешней моде: мягкие локоны, выпущенные у висков, остальное подобрано и заколото черепаховым гребнем.

Потом платье. Мэри извлекла его из шкафа, сняла чехол, и мы обе на секунду застыли. Дымчато-серый шёлк с серебряным шитьём по лифу и подолу, которое при свете свечей вспыхивало тусклым, благородным блеском, как старое фамильное серебро. Высокая талия, прямой струящийся силуэт, короткие рукава с деликатной вышивкой по краю. Мадам Лефевр, надо отдать ей должное, уловила то, чего я не сумела бы объяснить словами, а лишь показала жестами и междометиями: платье было сдержанным, но не скромным, изысканным, но не кричащим, и говорило ровно то, что я хотела сказать, не произнося ни слова.

Мэри помогла мне одеться, расправила складки на спине, отступила на шаг и посмотрела с тем выражением, которое я замечала у неё всё чаще: смесь гордости, удивления и чего-то третьего, чему я не находила названия, но что было похоже на благодарность человека, вдруг обнаружившего, что мир устроен щедрее, чем он предполагал.

Украшения я доставала из шкатулки сама, по одному, не торопясь. Жемчужные серьги, подарок матери на свадьбу; я вдела их в уши, и на мгновение задержала пальцы на мочке, вспомнив, как маменька застёгивала мне их в то утро, и как руки у неё дрожали, и как она улыбалась сквозь слёзы, счастливая тем, что её дочь породнилась с виконтом, счастливая настолько, что не захотела замечать того, что, быть может, уже тогда стоило заметить. Кольцо с сапфиром на правую руку от Эдварда, на совершеннолетие; камень был небольшой, тёмный, но при повороте руки вспыхивал в глубине неожиданным синим огнём.

Я подошла к зеркалу. Из потемневшего от времени стекла на меня глядела женщина, которую я не сразу узнала. Не та затравленная тень, что жила в поместье мужа. И не та фарфоровая, кукольная красота, которой славилась Лидия и которой я никогда не обладала. Из зеркала смотрело другое: тонкие, чуть резковатые черты, высокие скулы, тёмные глаза, в которых усталость, настороженность и упрямство смешались в пропорции, которую я затруднилась бы определить, но которая, на мой взгляд, была не лишена своеобразного обаяния.

— Вы красивая, миледи, — тихо произнесла Мэри.

— Я выгляжу как человек, с которым лучше не ссориться, — ответила я, отворачиваясь от зеркала. — Это больше, чем красота.

Мэри улыбнулась и принялась убирать шкатулку, щётки и разбросанные по туалетному столику шпильки. Минут через десять мы, наконец, спустились в холл. Я натянула длинные перчатки, подхватила со столика в прихожей веер и ридикюль и уже протянула руку к дверной ручке, когда снаружи раздался стук. Дик, стоявший у двери, отодвинул засов.

На крыльце, тяжело дыша, стоял Уилли, чумазый, в прожжённой в двух местах куртке, с сажей на щеках и в волосах. От него несло гарью так густо, что миссис Грант за моей спиной сдавленно кашлянула, а Мэри прижала к носу платок.

В руке Уилли сжимал грязный, мятый клочок бумаги, с рваным краем.

— Миледи, — просипел он, протягивая бумагу. — Это от мисс Эббот. На пивоварне… пожар был. Огонь отбили, но… ворот больше нет.

Я взяла грязный листок. Серая бумага, перепачканная сажей, была влажной, а почерк мисс Эббот, обычно каллиграфически безупречный, на этот раз был неровным, буквы прыгали, а некоторые слова расплылись от копоти:

«Леди Сандерс! На пивоварне пожар. Мы отбились, но понесли потери. Ворот больше нет. Жду распоряжений. Э. Эббот»

— Кто-нибудь ранен? — я перевела взгляд с записки на Уилли.

— Не, миледи, — Уилли шмыгнул носом и утёр щёку рукавом, размазав сажу ещё шире. — Хэнкок руку обжёг маленько, да ничего, мисс Эббот ему тряпкой перевязала.

— Хорошо, — ответила я, и в этот момент напольные часы в холле гулко пробили три четверти.

Леди Уилкс предупреждала: явиться к леди Джерси ровно к девяти, как указано в приглашении, значит совершить непростительную светскую оплошность; приличные люди начинают прибывать к половине десятого, когда шампанское уже разлито, а сплетни настоялись и начали источать свой самый изысканный яд. Но и опаздывать было смерти подобно, ибо в одиннадцать Сара Джерси запирала двери своего особняка, и ни громкие титулы, ни связи, ни даже самые слезные мольбы не заставили бы дворецкого отодвинуть засов. Опоздать к Саре Джерси значило стать притчей во языцех на весь оставшийся Сезон, а быть притчей во языцех у леди Джерси было примерно то же, что быть притчей во языцех у всего Лондона.

Я собиралась появиться к без четверти десять, когда все уже успеют осушить по паре бокалов и настроиться на тот род светского общения, при котором языки развязываются ровно настолько, чтобы сболтнуть лишнее, но недостаточно, чтобы это заметить.

Но пожар в Саутуорке ломал всё.

Я стояла в прихожей, и перед глазами с отчётливостью разворачивались две картины, одна неприятнее другой. Первая: чёрный лакированный экипаж без герба, замеченный у ворот пивоварни, и пожар в тот самый вечер, когда я должна была появиться на приёме, где моё присутствие укрепило бы всё, что я так кропотливо выстраивала. Совпадение? Возможно. Но совпадения, имели дурную привычку оказываться чьим-нибудь замыслом.

Вторая картина была проще и жёстче: Бросить своих людей, которые вместо того, чтобы разбежаться, тушили пожар и уехать на бал, как будто ничего не произошло, значило потерять их доверие. А мне нужны были преданные люди, потому что преданность не покупается за жалованье, она покупается за то, что ты пришёл, когда было плохо. Знать переменчива и капризна, она сегодня возносит, а завтра топит. И единственное, что заставляет знать считаться с человеком при любых обстоятельствах, — это деньги, а деньги мне приносили не балы, а люди.

— Дик, у нас есть время только до одиннадцати, — проговорила я, принимая решение.

Мэри открыла было рот, но я опередила её:

— Ты остаёшься. Миссис Грант, пусть мальчику дадут поесть.

— Но, миледи, — Мэри покосилась на моё платье, и во взгляде её я прочитала всё, что она не решилась произнести вслух: платье из дымчатого шелка с серебряным шитьем от мадам Лефевр будет безнадежно испорчено, но увы времени для смены нарядов у меня совершенно не осталось.

— Я знаю, — отрезала я и поспешила к выходу.

Экипаж, который миссис Грант подрядила на вечер для поездки к леди Джерси, уже ждал у крыльца. Это был не тот привычный, невзрачный кэб, на котором я обычно пробиралась в Саутуорк, а щегольская наёмная карета с вычищенными до блеска фонарями и бархатной обивкой внутри. Я подобрала подол, поднялась по ступеньке, стараясь не задеть шёлком грязное колесо, Дик впрыгнул следом, и прежде чем я успела устроиться на сиденье, кучер уже стегнул лошадей, то ли почуяв по нашим лицам, что дело не терпит, то ли руководствуясь тем безошибочным чутьём, которое у лондонских извозчиков заменяет и карту, и компас, и здравый смысл.

Вечерний Лондон, забитый каретами, двуколками, фургонами и прочим экипажным безобразием, не располагал к спешке, но наш возница знал своё ремесло: нырнув в какой-то переулок за Чаринг-Кросс, он протащил кэб через лабиринт узких проездов, где стены домов нависали так близко, что я могла бы, вытянув руку, коснуться мокрого кирпича, и выскочил к мосту, срезав дорогу едва ли не вдвое.

Пивоварню я увидела издалека. Точнее, увидела толпу: десятка два зевак, собравшихся на углу и глазевших на обугленный остов с жадным любопытством, которое в Лондоне вызывают ровно три вещи, а именно пожары, казни и дорожные происшествия, причём пожары, пожалуй, из трёх самая популярная, ибо предполагают зрелище, не требующее билета, и позволяют зрителю одновременно ужасаться и греться.

Экипаж остановился. Я спустилась на мостовую, подобрав юбку обеими руками, и пошла к воротам, вернее, к тому месту, где ворота были ещё вчера вечером, а теперь зияла чёрная, обугленная дыра, обрамлённая остатками петель и расщеплёнными обломками дуба, от которых поднимался кисловатый, едкий дымок. Запах гари стоял густой, он забивался в ноздри и оседал на языке, и я подумала мимоходом, что розовая вода, которую я так щедро нанесла два часа назад, капитулировала перед этим запахом безоговорочно и без малейшего сопротивления.

— Вот! — вдруг раздалось откуда-то справа, и из толпы зевак вынырнул Таббс. — Вот она! Это всё из-за вас! Из-за ваших затей! Из-за вашего мяса! Вся улица чуть не сгорела! Пиво моё дымом провоняло! Двести галлонов! Двести! Кто мне за них заплатит⁈ Вы⁈

Он быстро надвигался, тыча в мою сторону толстым коротким пальцем, и физиономия его наливалась кровью, как перезрелый помидор на августовском солнце. Дик шагнул вперёд, заслоняя меня плечом, но я положила ему руку на предплечье и мягко, но недвусмысленно отодвинула.

— Заткнитесь, Таббс, — произнесла я негромко и что-то в моём голосе, заставило его осечься на полуслове. — Ещё одно слово в таком тоне, и завтра утром вы будете объясняться с мировым судьёй Саутуорка. Я лично позабочусь о том, чтобы вашу лицензию на продажу эля аннулировали к следующей пятнице за нарушение общественного порядка.

Таббс захлопнул рот так резко, что зубы клацнули. Глазки его забегали, и я увидела, как слово «лицензия» прокатилось по его физиономии, точно камень по склону, оставляя за собой след из побледневших щёк и задрожавшего подбородка.

— Ваше пиво провоняло дымом? — продолжила я, сделав шаг к нему, и он при всей своей грузности, попятился с проворством, которого я от него не ожидала. — Скажите спасибо, что оно не выкипело вместе с вашей конурой. Огонь пришёл с улицы, и если я узнаю, что это ваши пьяные грузчики вытряхнули горячую трубку у моего забора, вы пойдёте по миру. Я засужу вас так, что вам не на что будет купить даже кружку собственного кислого эля. А теперь подите прочь.

Последние два слова я произнесла тихо, почти шёпотом, и именно это, подействовала на Таббса сильнее любого крика. Он замер с открытым ртом, побагровел, побледнел, снова побагровел и, развернувшись на каблуках, зашагал прочь, бормоча себе под нос нечто невразумительное, в чём, впрочем, отчётливо угадывались слова, которые приличной женщине не полагалось не только произносить, но и слышать, а мне, в моём нынешнем настроении, было решительно всё равно.

Толпа зевак, наблюдавшая эту сцену с восторженным вниманием, какое обычно приберегают для петушиных боёв, одобрительно загудела, и кто-то в задних рядах присвистнул, а кто-то другой хохотнул и крикнул: «Так его, миледи!» — но я уже не слушала.

— Дик, — я обернулась к нему, и он подошёл ближе, наклонив голову, как делал всегда, когда разговор был не для чужих ушей. — Есть у тебя люди, которым ты доверяешь?

Дик даже не задумался, мгновенно ответив, одним коротким движением подбородка.

— Четверо. Здесь, в Саутуорке.

— Пошли за ними. С сегодняшнего дня они работают здесь, охраняют территорию. Жалованье обговоришь сам, но не скупись.

Дик кивнул, отыскал глазами Сэма, стоявшего поодаль, что-то тихо сказал ему, и Сэм, бросив на меня один короткий, понимающий взгляд, нырнул в темноту переулка.

Я же прошла через обугленный проём туда, где ещё утром был двор, а теперь громоздилось нечто, напоминавшее картину после осады крепости, не самой крупной, но оттого не менее разорённой: опрокинутые бочки, почерневшие стены, лужи грязной воды, в которых колебались отсветы факелов, и повсюду въедливая сажа, оседавшая на всём. Подол моего платья, уже потемнел по краю, напитавшись влагой и грязью, и мне подумалось, что мадам Лефевр, увидев своё творение в таком виде, либо лишилась бы чувств, либо лишила бы чувств меня.

У дальней стены, сбившись в кучку возле перевёрнутой бочки, стояли Коллинз, оба его помощника и ещё пятеро рабочих. Я остановилась перед ними, обвела взглядом каждого и улыбнулась. Потом наклонила голову, чуть ниже, чем полагалось бы леди, обращающейся к рабочим, ровно настолько ниже, чтобы они поняли: это не вежливость, а благодарность и громко произнесла:

— Спасибо.

Коллинз моргнул, молодой Типпинг шмыгнул носом и отвёл глаза, а коренастый Барнс, стоявший с краю, вдруг выпрямился так, будто ему вставили в спину железный прут.

— Кхм… — смущенно кашлянул Морис, и все разом засуетились.

Мисс Эббот я увидела, сидевшей на лавке у стены, рядом с дверью в цех. Её строгий пучок растрепался, и тёмные пряди обрамляли лицо, обычно собранное и непроницаемое, а сейчас какое-то незащищённое, открытое, будто с него, вместе с сажей и потом, стёрли привычную маску невозмутимости. Руки её, грязные по локоть, лежали на коленях ладонями вверх, и на левой ладони я заметила ожог, размером с шиллинг.

Хэнкок стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и протягивал ей кружку с элем. Его огромная рука, с перебинтованными пальцами, держала кружку с такой бережной неловкостью, с какой медведь держал бы фарфоровую чашку, страшась раздавить.

— Вам, мисс, это надо, — буркнул он с грубоватой заботливостью, продолжая смотреть на неё с выражением, в котором уважение мешалось с оторопью.

— Благодарю, — просипела Эббот и вдруг улыбнулась, став необыкновенно красивой. Не той строгой, чернильной красотой, к которой я привыкла, и которая проявлялась в точности её движений и безукоризненности почерка, а другой, тёплой, живой, мгновенной, какая случается у пламени, когда оно вспыхивает в темноте, и ты не успеваешь разглядеть его форму, а только чувствуешь тепло.

Я подошла. Подобрала подол дымчатого шёлка, уже безнадёжно испорченного, и села рядом на неожиданно чистую лавку. Молча положила руку на ладонь Эббот, на ту, что без ожога, и почувствовала, как чужие пальцы, холодные и мелко подрагивающие, сжали мои с силой, которой я от неё не ожидала.

— Расскажите, — попросила я.

Эббот чуть помедлила, глядя на кружку с элем так, будто искала в мутноватой жидкости слова, которые никак не давались. Потом заговорила, негромко, с обманчивой бесстрастностью, за которой, если знать куда смотреть, угадывалось усилие, стоившее ей, вероятно, больше, чем тушение любого пожара.

— Началось у ворот, со стороны улицы. Коллинз заметил первым, прибежал, кричит. Когда я выскочила во двор, ворота уже полыхали, и так быстро, миледи, что дерево не могло загореться само. Кто-то облил.

— Чем?

— Коллинз говорит, дёгтем. Запах тяжёлый, густой, не спутаешь. Мы натаскали воды из бочек, залили, и, слава богу, до стен огонь не добрался, только ворота и часть забора…

Она запнулась, опустила голову, и прядь волос упала ей на лицо, спрятав глаза.

— Пока тушили, я откидывала горящие головни от стены. И… — она коротко, без улыбки, хмыкнула, — ругалась так, что Хэнкок, по-моему, подавился собственным языком, а Коллинз теперь довольно скалится, едва меня завидит.

Эббот надсадно рассмеялась, и в этом звуке было столько горечи и усталости, что я невольно вздрогнула.

— Когда я увидела пламя, — продолжила она, и голос её изменился, сделался глуше, словно она говорила уже не мне, а куда-то внутрь себя, — такая злость поднялась, что я…

Эббот замолчала, и я не стала торопить. По тому, как она сжала кружку обеими руками, я поняла, что она подбирается к чему-то, о чём не рассказывала никому и, быть может, не собиралась рассказывать и мне, пока этот проклятый огонь не вскрыл старую рану.

— Мой отец, — едва слышно заговорила мисс Эббот, — владел лавкой тканей на Хай-стрит в Гилфорде. Он возил из Индии, из Леванта, из Фландрии. Моя мать умерла, когда мне не было и трёх, я её не помню вовсе, только запах лавандового мыла на подушке, и то, может быть, я это выдумала. Отец женился снова, на дочери мелкого джентри из Суррея. Женщина с безупречными манерами и совершенно пустыми глазами, в которых ничего не отражалось, кроме её собственных расчётов. Через год родился Генри, мой сводный брат.

Она глотнула эля.

— Отец любил нас обоих одинаково. Он учил меня тому же, чему учил Генри. Счёту, письму, географии, немного латыни. Когда помощник в лавке заболевал, я стояла за прилавком.

— Вы были при деле.

— Я была при деле, — повторила она, и в голосе её мелькнула тень усмешки, впрочем мгновенно погасшая. — И у меня был жених. Томас Прайс, сын нотариуса из Гилфорда. Мне был двадцать один год, и всё складывалось так, как полагается.

Она опять замолчала. Факел на стене зашипел, плюнул искрой в лужу у порога и снова загорелся ровно, бросая на лицо Эббот рыжие, колеблющиеся тени.

— За месяц до свадьбы ночью в лавке случился пожар. Мы жили через две улицы, и меня разбудил колокол Святой Марии, звонарь увидел зарево с колокольни. Когда я прибежала, тушить было нечего. Ткани, миледи, горят быстрее дерева, а дерева там было предостаточно: стеллажи, прилавки, лестница на второй этаж, где хранились самые дорогие рулоны. Отец стоял на улице в одной рубашке и ночном колпаке, босиком на мокрой мостовой, и смотрел, как горит дело его жизни. Он не плакал, не кричал, просто стоял и смотрел, и лицо у него было такое, что я до сих пор иногда вижу его во сне и просыпаюсь. Через две недели он умер. Доктор написал в свидетельстве «сердечный удар».

— Приданое? — спросила я, уже предчувствуя ответ.

— Три тысячи фунтов, — произнесла Эббот. — После его смерти они исчезли. Мачеха утверждала, что деньги сгорели вместе с документами. Может статься, так и было. А может быть, она припрятала их загодя. Томас, узнав, что приданого нет, отказался от свадьбы. Письмом. Даже не приехал, не объяснился, просто прислал через посыльного конверт, в котором на полутора страницах изложил, что обстоятельства переменились и он вынужден пересмотреть свои намерения.

Она снова отхлебнула из кружки, и руки её уже не дрожали.

— Мачеха скоро нашла нового мужа, сыровара из Рединга, вдовца с домом и мастерской, она была ещё достаточно хороша собой. Полгода я прожила у Генри и его жены, но невестка… — она оборвала себя коротким, решительным жестом, как обрывают нитку зубами. — Это неважно. Я стала обузой. Генри, к его чести, не выставил меня, а дал денег и отправил в Лондон, где, по его разумению, одинокой женщине с образованием легче было найти себе применение, чем в Гилфорде, где все знали мою историю и где каждый взгляд на улице был пропитан липким сочувствием, от которого хочется вымыть лицо. Пять лет я прожила в пансионе, зарабатывая тем, что писала письма, прошения и жалобы для тех, кто не умел этого сам. За каждое письмо по шесть пенсов, за прошение в суд по шиллингу. Хватало на еду и на одну свечу в день, а иногда, если месяц выдавался удачным, на полфунта чая.

— А потом я предложила вам работу.

— Да… и снова этот огонь.

— Всё будет хорошо, мы справимся, — сказала я, ещё крепче сжав её ладонь. — Это моя вина, надо было нанять охрану в тот же день, когда привезли первые туши, а я понадеялась, что пока цех не набрал полную силу, мы не опасны, и была в этом неправа.

Мисс Эббот не ответила, лишь кивнула. И мы замолчали, глядя, как над Саутуорком медленно оседает сизая гарь, смешиваясь с речным туманом.

Минут через пять вернулся Дорс, ведя за собой четверых. Они вошли во двор один за другим и были похожи на Дика повадкой, такие же спокойные, кряжистые, с выражением глаз, какое бывает у людей, видевших шторм и знающих, что следующий шторм не вопрос «если», а вопрос «когда». Дик представил их коротко, по именам: Джек, Патрик, Оуэн и Малый Тед, который, вопреки прозвищу, был ростом с добрый платяной шкаф и шириною в плечах примерно с тот же шкаф.

Я поднялась с лавки и подошла к ним, кратко объяснив, что от них требуется: двое караулят ночью, двое днём, посменно. Никого постороннего на территорию не пускать, при любом происшествии немедленно посылать за мной на Кинг-стрит. Плата по десять шиллингов в неделю каждому, с надбавкой за ночные дежурства. Они переглянулись, коротко, почти незаметно, и Джек, самый старший из них, коренастый малый с обветренным, будто вырезанным из морёного дуба лицом и седеющими висками, произнёс одно-единственное слово:

— Сделаем.

Я повернулась к лавке, где мисс Эббот по-прежнему сидела, обхватив кружку.

— Домой. Отдыхать. Завтра будет длинный день.

— Но ворота…

— Ворота починят и без вас. Коллинз с помощниками останется здесь на ночь, охрана уже на месте. Вам нужно выспаться, мисс Эббот, потому что завтра я буду нуждаться в вас отдохнувшей и злой, а сегодня вы уже достаточно побыли злой за нас обеих.

Тень улыбки скользнула по её губам. Эббот поднялась, покачнувшись, и я подхватила её за локоть.

— Хэнкок, — позвала я, — проводите мисс Эббот и возьмите кэб, не стоит идти через весь Саутуорк в такой час.

Хэнкок кивнул, бережно принял у меня локоть мисс Эббот и повёл её к выходу, приноравливая свой тяжёлый, размашистый шаг к её усталой, неверной походке.

А я ещё раз обвела взглядом обгоревшие ворота, почерневшую кладку, лужи мутной воды у порога, запоминая каждую деталь, каждую трещину в обугленном дубе, каждое пятно копоти на стене, потом развернулась и широким шагом пошла к экипажу.

У меня оставалось не больше получаса, и я должна непременно успеть попасть на прием, потому что знала, что у леди Джерси наверняка будет адмирал Грей, а при адмирале Грее его неизменный интендант Бейтс, и если мои ворота подожгли те, кто кормил флот тухлятиной и терял на этом деньги из-за моих сушёных продуктов, то адмирал должен был об этом узнать, сегодня же.

Пока мы тряслись по мосту, я достала из ридикюля флакон с розовой водой и обильно протёрла лицо, шею и запястья. Запах гари не исчез, но отступил, оттеснённый розой на второй план, и если не подходить ко мне вплотную и не принюхиваться с дотошностью охотничьей гончей, можно было надеяться, что никто ничего не заметит. Перчатки были испорчены: на левой расплылось тёмное пятно сажи, которое никакой розовой водой не выведешь. Я стянула их, вывернула наизнанку, натянула снова, подвернув манжеты так, чтобы пятно оказалось внутри. Не идеально, но в полумраке бальной залы при свечах, сойдёт. Волосы, которые Мэри так старательно укладывала, частично рассыпались; я заколола их как могла, на ощупь, без зеркала, втыкая шпильки наугад и утешаясь мыслью, что в толпе и в движении никто не станет разглядывать мою причёску.

Экипаж остановился у дома на Беркли-сквер без пяти одиннадцать. Окна особняка леди Джерси сияли так, словно внутри горело не сто свечей, а тысяча, и золотистый свет, выплёскиваясь из высоких окон второго этажа, ложился на мостовую широкими полосами, в которых кружились мотыльки и оседала тонкая лондонская пыль. Из распахнутых дверей доносилась музыка, обрывки смеха, звон бокалов и ровный, непрерывный гул множества голосов. Вдоль тротуара теснились экипажи, и кучера, сбившись в кучку у фонаря, курили трубки и переговаривались вполголоса.

Мой наемный экипаж был скромнее прочих, но чист и достаточно приличен, и кучер, надо отдать ему должное, остановил его ровно там, где следовало, не слишком близко к парадному крыльцу, чтобы не выглядеть самоуверенно, и не слишком далеко, чтобы не выглядеть робко.

Я спустилась по ступеньке, расправила юбку, проверила серьги на ощупь, обе на месте, и сделала глубокий вдох, в котором смешались розовая вода, еле уловимый призрак гари и ночной лондонский воздух, пахнущий рекой, конюшней и жасмином из чьего-то палисадника.

У подножия лестницы, ведущей к парадным дверям, я оказалась плечом к плечу с джентльменом, который как раз выбирался из соседнего экипажа. Широкоплечий, грузноватый, в мундире, который сидел на нём так, словно был не надет, а вырос вместе с ним. Его лицо было обветренным, крупным, с мясистым носом и тяжёлой нижней челюстью, он напоминал не столько завсегдатая лондонских гостиных, сколько капитана торгового судна, по ошибке занесённого на бал.

Он выудил из кармана массивные золотые часы, посмотрел на циферблат, а затем на дворецкого, который уже положил руку на тяжёлую бронзовую ручку двери с видом человека, намеренного эту дверь закрыть, и чертыхнулся, негромко, но с такой флотской сочностью, что стоявший поблизости лакей вздрогнул.

Я поймала его взгляд и растянула губы в самую безмятежную из моих улыбок, ту, которую я берегла для случаев, когда всё вокруг рушится, а ты должен выглядеть так, будто пришёл на прогулку.

— Кажется, мы с вами безнадёжно опаздываем, — произнесла я, слегка склонив голову.

Он замер. Окинул меня быстрым взглядом человека, привыкшего оценивать обстановку в считаные секунды, от сбившейся причёски до вывернутых наизнанку перчаток, задержался, как мне показалось, на тёмном пятне у подола и, по всей видимости, принюхался, потому что его глаза, ярко-голубые на фоне загорелой кожи, вдруг весело блеснули.

— Черт меня дери, миледи, — хохотнул он, и в голосе его прокатился раскатистый, утробный смех, какой бывает у людей, привыкших перекрикивать шторм, — если вы не правы!

А затем предложил мне локоть с такой прямолинейной, бесхитростной учтивостью, какой не встретишь у завсегдатаев Бонд-стрит.

— Но Салли Джерси не посмеет захлопнуть дверь перед носом у дамы, которая, судя по запаху, только что брала на абордаж вражеский фрегат, — прибавил он, и усмешка его обнажила крупные, крепкие зубы, чуть пожелтевшие от табака.

Где-то в глубине квартала начали бить часы. Первый удар, гулкий и тяжёлый, покатился по Беркли-сквер, отражаясь от фасадов, и я сосчитала: раз, два, три…

— Вильгельм, герцог Кларенс, к вашим услугам, — представился он, и имя это, произнесённое буднично, упало между нами с весом, которого он, казалось, а у меня перехватило дыхание, — потому что Вильгельм, герцог Кларенс, был третьим сыном короля Георга, и рука, на которую я сейчас положу свою, была королевской кровью, и если через минуту мы войдём в эту дверь вместе, то завтра утром об этом будет знать весь Лондон, а к вечеру и пол-Англии в придачу.

— Идёмте же, — поторопил он, заметив мою секундную заминку и истолковав её, видимо, на свой лад, — пока нас не списали на берег за неявку.

Я положила руку на его расшитый золотом обшлаг, тотчас ощутив под пальцами жёсткую ткань мундирного сукна.

— Катрин, виконтесса Сандерс, — представилась я, и мой голос к моему собственному изумлению, прозвучал спокойно, с оттенком учтивой невозмутимости, который давался мне тем легче, чем сильнее колотилось сердце, потому что, кажется, я только что вытянула из колоды карту, которую не чаяла увидеть, и карта эта была козырной, и масть её была королевской, и входить в двери леди Джерси под руку с сыном короля, в платье, пропахшем пожаром, с сажей на перчатках и шпильками, воткнутыми наугад, было, вероятно, самым безрассудным и самым блистательным из всего, что я совершила за свою короткую лондонскую жизнь.

Стоило нам переступить порог, как меня едва не сбила с ног волна тепла, света и звука, такая плотная, что на мгновение я ослепла, оглохла и едва не задохнулась разом. Сотни свечей, горевших в хрустальных люстрах и бронзовых канделябрах, заливали парадную лестницу жарким золотистым светом, от которого мрамор ступеней казался медовым.

Глашатай, стоявший на верхней площадке лестницы, выпрямился при виде герцога так резко, что едва не опрокинул подсвечник, и голос его, поставленный, как у оперного баса, раскатился по мраморным стенам:

— Его Королевское Высочество герцог Кларенс! Леди Катрин Сандерс, виконтесса Роксбери!

Два имени, произнесённые в одном вдохе, повисли над лестницей, как два пушечных ядра, и произвели примерно тот же эффект. Гул голосов на мгновение стих, будто кто-то приглушил оркестр, и я почувствовала на себе десятки взглядов. Любопытные, настороженные, завистливые, злорадные, и среди них, я была уверена, два или три откровенно враждебных, хотя разглядеть лица, в этом сиянии и мельтешении, было невозможно.

Герцог, впрочем, не обратил на это ни малейшего внимания. Он вёл меня под руку с невозмутимостью человека, привыкшего к тому, что при его появлении замолкают, и шагал так, словно шёл по шканцам собственного корабля, широко, уверенно и чуть вразвалку.

Всего в пяти шагах от входа в зал нас ждала сама хозяйка дома.

Сара Джерси стояла чуть в стороне от толпы, и я успела рассмотреть её прежде, чем она заметила нас, вернее, прежде чем сделала вид, что заметила. Ей около тридцати, и она находилась в том опасном возрасте, когда женская красота уже утратила девичью мягкость, но приобрела взамен остроту и блеск хорошо закалённого клинка. Тёмные волосы, уложенные высоко и украшенные нитью мелких бриллиантов, рассыпали по её лицу колкие искры при каждом движении. Платье из тёмно-вишнёвого бархата с вызывающе глубоким декольте подчеркивало её фарфоровую кожу, а на шее сияло ожерелье, при виде которого у меня перехватило дыхание от мысленного подсчёта: сколько месяцев работы моего цеха уместилось бы в одном этом камне. Но главным были глаза: чёрные, быстрые, абсолютно лишённые теплоты, они обежали меня от макушки до подола за секунду, которая понадобилась ей, чтобы изобразить радостное удивление. Я почувствовала себя так, словно меня ощупали, оценили и занесли в каталог, причём в раздел «любопытные находки».

— Вильгельм! — воскликнула она с интонацией, в которой нежность и насмешка были тщательно перемешаны. — Какой сюрприз! Я уж решила, что вы променяли мой скромный вечер на Баши-парк.

— Салли, вы же знаете, что я скорее пущу ко дну весь средиземноморский флот, чем пропущу ваш бал, — герцог наклонился и поцеловал ей руку с грубоватым шармом, который, я начинала понимать, был его фирменным оружием. — Позвольте представить мою спутницу, леди Катрин Сандерс.

— Леди Сандерс, — она протянула мне руку, и пожатие её было коротким, как рукопожатие биржевого маклера. — О вас говорит весь Лондон. Я, признаться, ожидала увидеть вас раньше, но вы, очевидно, были слишком заняты, — она чуть повела носом, ноздри её дрогнули, и я поняла, что розовая вода, как я и опасалась, справилась с гарью далеко не полностью, — весьма необычными делами.

— Леди Джерси, благодарю за приглашение, — ответила я, удерживая на лице улыбку, которая стоила мне огромных усилий. — Прошу простить мой запоздалый приезд. Обстоятельства сложились… непредвиденно.

— О, не извиняйтесь, дорогая, — она махнула веером с небрежностью, за которой пряталась расчётливая точность. — Вы самое яркое и уж точно самое неожиданное украшение моего вечера.

Герцог между тем уже оглядывался по сторонам с нетерпением боевого коня, почуявшего овёс.

— Салли, вы позволите? — он чуть наклонился к хозяйке. — Мне доложили, что у вас превосходный портвейн, а я весь вечер на сухом пайке.

— Ступайте, Вильгельм, ступайте, — леди Джерси отпустила его тем же жестом, каким отпускают детей гулять. — Портвейн третий стол слева, только не допрашивайте моего дворецкого о его происхождении, бедняга и так заикается при виде королевской крови.

Герцог хохотнул, отвесил мне полупоклон, бросил: «Удачи, леди Сандерс, на этом поле она вам пригодится» и удалился в сторону столов с напитками. Я проводила его взглядом и ощутила внезапную пустоту, словно убрали стену, за которой я пряталась от ветра.

— Итак, — леди Джерси снова повернулась ко мне, и в голосе её зазвучала другая нота, деловая, без светской патоки. — Вы, значит, та самая леди Сандерс, которая кормит королевский флот сушёной говядиной и при этом успевает судиться с собственным мужем? Какая вы, должно быть, предприимчивая женщина.

— Жизнь не оставляет выбора, леди Джерси, — ответила я.

— О, выбор есть всегда, дорогая, — она чуть прищурилась. — Просто не у всех хватает дерзости им воспользоваться. Адмирал Грей, кстати, где-то здесь, кажется, играет в вист с лордом Спенсером, но я могу ошибаться, с этими моряками никогда не знаешь, сидят ли они за картами или уже спят под столом.

Она сложила веер и легонько хлопнула меня по руке. Жест этот, одновременно панибратский и покровительственный, я запомнила на случай, если когда-нибудь потом мне понадобится определение слова «снисходительность».

— Идите, дорогая. Развлекайтесь. И если вдруг станет невыносимо скучно, приходите ко мне, я буду в малой гостиной. Мы…

Она выдержала паузу, обдавая меня взглядом, в котором сквозило ледяное любопытство, и закончила почти шепотом:

— … посплетничаем.

Она развернулась и исчезла в толпе так быстро, что вишнёвый бархат мелькнул и пропал, оставив после себя только шлейф тяжёлых духов и ощущение, что тебя только что обыграли в шахматы, причём ты даже не заметила, когда партия началась.

Я осталась одна посреди бального зала, а вокруг меня кружился, шумел и переливался всеми красками тот Лондон, в который мне надо было попасть и который сейчас, при ближайшем рассмотрении, оказался похож на прекрасный, ярко освещённый аквариум, полный рыб с очень острыми зубами.

Бальный зал леди Джерси был огромен. Потолок терялся где-то в вышине, за хрустальными гроздьями люстр, и оттуда, с хор, лилась музыка: струнный квартет играл что-то изысканно-заунывное, от чего хотелось либо танцевать, либо утопиться, в зависимости от настроения. По паркету, натёртому до опасного блеска, скользили пары в первом менуэте, и шёлк платьев, белый, палевый, нежно-голубой, бледно-розовый мерцал в свечном свете, как пена на гребне волны. Вдоль стен на позолоченных стульях сидели матроны с веерами и девицы без кавалеров, и те и другие с одинаковым выражением скуки на лицах, которое, впрочем, мгновенно сменялось острым интересом, стоило кому-нибудь из танцующих оступиться или обменяться чрезмерно долгим взглядом.

Я не успела сделать и трёх шагов, как путь мне преградила знакомая фигура. Я узнала её по осанке ещё до того, как разглядела черты лица: по тому, как она стояла, чуть откинув голову назад и разглядывая мир сквозь лорнет с характерной манерой, в которой одинаково читались близорукость и высокомерие.

Графиня Уэстморленд.

— Леди Сандерс, — произнесла она негромко, но так, что ближайшие четыре или пять человек непременно услышали, и лорнет её, поблёскивая в свечном свете, совершил неторопливое путешествие от моей причёски до подола, задержавшись на тёмном пятне у края юбки чуть дольше, чем требовала простая вежливость. — Не знала, что вы столь близко знакомы с Его Королевским Высочеством.

— Мы впервые встретились у дверей дома леди Джерси, графиня, — ответила я, спокойно, выдерживая её взгляд. — Всего четверть часа назад.

Графиня поджала губы с таким видом, словно надкусила что-то кислое.

— Надо же, какая досада, — она сделала паузу, достаточно долгую, чтобы все вокруг навострили уши. — Не самое удачное знакомство для первого выхода. Вам не следует в вашем положении, дорогая, искать столь стремительных покровителей. Это может быть истолковано превратно.

В голосе её была забота, и забота эта была даже, пожалуй, искренней, что делало её ещё более невыносимой. Графиня Уэстморленд не желала мне зла, она желала мне блага, но блага в своём понимании, то есть скромного, незаметного существования под её высоким покровительством, а не триумфальных появлений под руку с королевскими отпрысками, которые, с точки зрения графини, были ненамного приличнее цирковых медведей.

— Благодарю за заботу, графиня, — ответила я, и ответ мой был отмерен с точностью аптекарских весов: достаточно почтительный, чтобы не обидеть, и достаточно твёрдый, чтобы не казаться виноватой. — Герцог Кларенс любезно предложил мне руку у входа, и отказать Его Королевскому Высочеству было бы неучтиво.

Графиня помолчала секунду, и я видела, как за её лорнетом, за этими умными глазами, работает ум, перебирающий варианты, как перебирают карты в колоде. Потом она слегка наклонила голову, признавая довод, и произнесла совсем другим тоном, вполголоса, так, чтобы слышала только я:

— Идёмте. Вам нужно поздороваться с нужными людьми и держаться подальше от ненужных.

Она взяла меня под руку и подвела меня к группе дам, стоявших у высокого окна, за которым чернела ночь, и здесь, в полукруге шёлковых юбок и веерных обмахиваний, начался тот род светского общения, который я про себя называла «показательной поркой»: на тебя смотрят, тебе улыбаются, а ты улыбаешься в ответ и стараешься угадать, которая из этих улыбок скрывает нож.

Леди Мельбурн оказалась женщиной того неопределимого возраста, который приходит к великим игрокам вместе с усталостью от вечных побед. У неё было умное, сосредоточенное лицо, на котором морщины расположились так, словно каждая из них была заработана отдельной, успешно завершённой интригой. Она пожала мне руку крепко, почти по-мужски — жест, который в этом зале стоил больше, чем десяток пышных реверансов, — и произнесла:

— Я слышала о вашем предприятии, леди Сандерс. Мистер Бейтс говорил о вас с большим уважением. Продолжайте в том же духе.

Коротко, без украшений, без приторных «дорогая» и «какая прелесть». Слова человека, который ценит время больше, чем этикет.

— Благодарю, леди Мельбурн, — ответила я, и что-то в её взгляде напомнило мне графиню Уэстморленд, с той разницей, что графиня оценивала с высоты родословной, а леди Мельбурн оценивала с высоты опыта, и второе было куда опаснее.

Герцогиня Девонширская стояла рядом, я узнала её по описаниям леди Уилкс: высокая, всё ещё красивая, хотя годы и болезни наложили на это когда-то ослепительное лицо печать, которую не скрыли бы никакие белила. Она держала веер чуть выше обычного, словно защищая глаза от слишком яркого света свечей, и улыбнулась мне рассеянно. Сказала что-то о погоде и о флоте, и в улыбке её была та мягкая, обволакивающая доброжелательность, которая могла означать всё что угодно, и ни к чему не обязывала.

Графиня представила меня ещё нескольким дамам: леди Каупер, миссис Фокс и леди Бессборо. От каждого нового имени карта лондонского общества в моей голове обрастала новыми пометками, связями и вопросительными знаками.

— … нет, вы только подумайте, какая неблагодарность, — неожиданно громко воскликнул визгливый голос, невольно заставив обернуться, — я увидела леди Олдридж. Описание леди Уилкс про рождественского фазана оказалось не преувеличением, а, пожалуй, преуменьшением: высокая рыжеватая женщина с физиономией, выражавшей непоколебимую уверенность в собственной правоте, и причёской, в которой действительно торчало огромное количество перьев. При ней, как и было предсказано, держались две дамы помельче: миссис Палмер, востроносая, в лиловом, и мисс Хоув, полная блондинка с выражением сладкого изумления на лице, которое, подозреваю, не менялось ни при каких обстоятельствах.

Леди Олдридж стояла в центре небольшого кружка и вещала, не понижая голоса, с демонстративной громкостью, которая бывает у людей, привыкших, что их слушают, и не заботящихся о том, кто ещё их слышит.

— Благородный лорд даёт своё имя, своё положение, выводит в свет, а в ответ… — разносился её голос над головами, — вместо того чтобы быть благодарной до конца своих дней, эта особа наносит удар по всему роду, оскорбляет семью, позорит честное имя на весь Лондон, и при этом имеет дерзость являться в приличное общество!

Она не называла имён. Разумеется, не называла. Это было бы слишком просто и слишком уязвимо для ответного удара. Она говорила «некая дама» и «благородный лорд», и каждый в зале прекрасно понимал, о ком идёт речь.

Миссис Палмер энергично кивала, тряся лиловыми перьями, а мисс Хоув ахала и прижимала ладонь к груди с выражением оскорблённой добродетели, которое было бы уместнее на лице монахини, застигнутой в кабаке.

Я замерла, графиня Уэстморленд тоже на мгновение застыла, и лишь её рука на моём локте чуть сжалась, безмолвное предостережение: не вздумай.

Но прежде чем я успела решить, вздумаю или нет, откуда-то сбоку, из толпы, вынырнула леди Уилкс, и по тому, как она двигалась, по этой лёгкой, почти танцевальной походке, я поняла, что сейчас произойдёт нечто, ради чего стоило прийти на этот бал.

— Леди Олдридж! — пропела леди Уилкс, подплывая к кружку с видом человека, встретившего давнюю приятельницу после долгой разлуки. — Какая радость! Какие перья! Я узнала вас через весь зал, дорогая, и первой моей мыслью было: какой необыкновенный головной убор! Я потом непременно узнаю имя вашего шляпника, обещайте, что скажете! — Она повернулась к залу, и голос её, ничуть не тише голоса Олдридж, но несравненно изящнее, понёсся над головами: — Ах, леди Олдридж только что рассказывала удивительную историю о неблагодарности! Я обожаю такие истории, в них всегда обнаруживается, что тот, кого считали благодетелем, на поверку оказывается… ну, вы понимаете. — Она понизила голос до доверительного полушёпота, который, впрочем, слышала вся западная половина зала. — Так часто бывает, правда? Самые громкие проповедники верности, это, как правило, те, кому есть что скрывать. Мой покойный дядюшка, каноник Солсберийского собора, всегда говорил: «Грешник, читающий проповедь, грешит дважды».

Леди Олдридж побагровела, миссис Палмер перестала кивать, а мисс Хоув открыла рот и забыла закрыть.

Леди Уилкс же, не дав никому опомниться, подхватила меня под свободный локоть, так что я оказалась меж двух дам, и изящно, не торопясь, повела прочь от кружка, попутно кивая знакомым с видом женщины, совершающей послеобеденный променад, а не тактическое отступление.

Графиня Уэстморленд, не отпускавшая мой правый локоть, молчала, но по тому, как подрагивали уголки её губ, я заключила, что выступление леди Уилкс, при всей его вопиющей неделикатности, доставило ей удовольствие, в котором она ни за что бы ни призналась.

Когда мы оказались в сравнительном затишье, у колонны между бальным и карточным залами, леди Уилкс, наконец, отпустила мой локоть и повернулась ко мне с выражением, в котором азарт мешался с тревогой.

— Во-первых, дорогая, вы пахнете гарью, — заявила леди Уилкс без обиняков. — Что случилось?

— Пожар на пивоварне. Ворота подожгли дёгтем.

— Подожгли, — потрясённо повторила леди Уилкс, но через мгновение её лицо снова стало жёстким и сосредоточенным. — Что ж, об этом потом. Послушайте меня внимательно, потому что времени мало. Колин здесь. Я видела его за карточным столом с полчаса назад.

Она поймала мой недоуменный взгляд и быстро добавила:

— Не смотрите на меня так, Сара Джерси не совсем лишилась ума, чтобы рассылать приглашения человеку с такой репутацией. В её списках его нет и быть не могло, это был бы вопиющий моветон. Но он пришёл «в кармане» у лорда Ярмута, этого рыжего дьявола. А Ярмуту Сара отказать не посмеет, он слишком близок к принцу-регенту. Ярмут — игрок, кутила и человек, от которого приличные люди держатся на расстоянии вытянутой руки, а неприличные — на расстоянии вытянутой шпаги. Если ваш муж связался с ним, он потянет вас за собой в такую яму, из которой не вытащит и сам король.

— Я поняла, — кивнула я.

— Это ещё не всё. — Леди Уилкс бросила быстрый взгляд по сторонам, убедившись, что нас не подслушивают. — Сара не то чтобы подстроила всё это специально, но она с восторгом воспользовалась ситуацией. Она хочет зрелищ, дорогая. Она увидела Колина с Ярмутом и уже предвкушает, как вы столкнетесь здесь, на глазах у всего Лондона. Она будет подталкивать вас к этому, потому что для неё это развлечение, а для вас гибель. Скандал с мужем на балу у леди Джерси — это не то, после чего оправляются.

— Я не собираюсь устраивать скандал, — сказала я.

— А он? — леди Уилкс иронично приподняла бровь.

Графиня Уэстморленд, слышавшая каждое слово, вдруг сухо обронила:

— Леди Сандерс, не обольщайтесь на счёт доброты Сары. Она всегда была такой: ещё в детской могла поджечь кукольный дом просто для того, чтобы посмотреть, как красиво плавится воск, а потом сокрушаться громче всех. Для неё этот бал лишь декорация к чужому позору, если этот позор обещает быть захватывающим. Так что держитесь поближе к нам и не позволяйте ей направить вас в сторону карточных столов.

Я не успела ответить, хрупкое уединение нашего угла было бесцеремонно нарушено.

— Леди Уилкс! — раздался откуда-то из-за моего плеча звонкий голос. — Леди Уилкс, идите скорее, вы должны это услышать! Леди Бессборо рассказывает такое о лорде Байроне, что приличной женщине впору лишиться чувств!

Леди Уилкс закатила глаза, сжала мою руку коротким, крепким пожатием, прошептала «будьте осторожны» и была утянута баронессой в толпу.

Графиня Уэстморленд наклонилась ко мне, начала было говорить что-то о леди Каупер, когда взгляд её, скользнув поверх моего плеча, остановился на чём-то в глубине зала, и лицо её чуть изменилось.

— Простите, дорогая, — произнесла она, отпуская мою руку. — Я вижу лорда Гренвилла, мне необходимо переговорить с ним, пока он не засел за карты.

Я снова осталась одна. Жара в бальном зале была невыносимой. Сотни свечей, сотни тел, духота, от которой пудра на лицах дам начинала плыть, а лакеи у дверей украдкой утирали лбы. Мне нужен был глоток воды, или минута тишины, или всё это разом, и я двинулась в сторону буфетной, где, как мне помнилось по словам леди Джерси, стояли столы с прохладительными напитками.

Путь к ним лежал через анфиладу гостиных, и здесь плотность толпы была ничуть не меньше, чем в бальном зале. Музыка доносилась сюда приглушенно, перекрываемая гулом сотен голосов и звоном бокалов. Я лавировала между группами джентльменов, обсуждавших политику, и дамами, замершими в ожидании свежих сплетен. Приходилось то и дело извиняться, ловить на себе мимолетные взгляды и наклеивать на лицо вежливую улыбку.

В проходе между второй гостиной и залом, где накрывали столы, образовался настоящий затор. Я уже видела впереди, над головами гостей, блеск хрусталя и слышала позвякивание посуды, когда чья-то рука железной хваткой сомкнулась на моем локте, и прежде чем я успела вскрикнуть, меня рывком оттащили в сторону, за мраморную колонну.

Я резко обернулась, едва не потеряв равновесие. Колин… Не отпуская мой локоть, он стоял так близко, что я чувствовала тепло его дыхания. Он глядел на меня с улыбкой: обманчиво мягкой, почти заботливой, под которой скрывался хищный, торжествующий оскал. Колин был пугающе красив этом ярком свете, и если бы я не знала, какая чернота скрывается за этим лицом, я бы, наверное, залюбовалась. Сколько он шёл за мной? От самого входа? С того момента, как леди Джерси оставила меня одну? Он выжидал, я поняла это с ледяной отчётливостью: выжидал, пока я отделюсь от всех, как хищник, следящий за добычей, отбившейся от стада.

— Катрин, дорогая, — произнёс он негромко. Одно это слово, его вкрадчивая, хозяйская интонация заставила меня стиснуть зубы. — Ты великолепно выглядишь. Хотя… — он чуть склонил голову к моему плечу, принюхиваясь к волосам, — мне кажется, я чувствую запах гари. Пикник? Или что-то более… увлекательное?

— Добрый вечер, Колин, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Если ты хотел поговорить, самое подходящее место для этого — контора моего поверенного. Мистер Финч будет рад тебя принять.

Улыбка Колина не дрогнула, но глаза изменились. Они стали светлее, холоднее, и в них появился отблеск, который я знала из воспоминаний Катрин, всегда возникал в те минуты перед ударом.

— Финч, — повторил он задумчиво, будто пробуя фамилию на вкус. — Ты всё ещё прячешься за этим ничтожеством? Катрин, милая, когда ты наконец поймёшь, что эта игра закончится? Все эти люди, которые сейчас тебе улыбаются, через месяц о тебе забудут. Ты вернёшься домой. Рано или поздно и мы оба это знаем.

Он произнёс это ласково, как колыбельную, и в этой нежности было больше угрозы, чем в любом крике. Тело помнило эту нежность, помнило, что за ней следовало. И я почувствовала, как где-то глубоко, в самом основании позвоночника, шевельнулся древний страх. Он тянул вниз, требуя опустить глаза, ссутулить плечи и стать меньше, тише, незаметнее, превратиться в ту покорную Катрин, которая знала своё место и никогда не смела возражать.

— Дорогая, — Колин сделал еще шаг, сокращая и без того крошечное расстояние между нами. Его свободная рука, та самая, которой он бил, ласкал и снова бил, медленно потянулась к моему второму локтю. — Пойдём куда-нибудь, где можно поговорить спокойно. Тебе нездоровится, я вижу. Позволь мне помочь…

— Не трогай меня.

Я сказала это тихо, так тихо, что он, вероятно, решил, что ослышался, потому что его пальцы всё равно сомкнулись на моей руке. Теперь он держал меня обеими руками. Хватка была привычной, знакомой: не слишком грубой, чтобы привлечь внимание со стороны, но такой, от которой невозможно освободиться незаметно. Хватка хозяина, проверяющего сохранность своей вещи.

— Отпусти, — повторила я, уже громче.

Колин не отпустил. Напротив, он усилил хватку; пальцы впились в мышцу над локтем, и это отозвалось тупой, жалящей болью. Он начал разворачивать меня, увлекая прочь от света, к полутёмному коридору, где свечи горели реже и куда не доставали ни блики люстр, ни взгляды гостей.

Я упёрлась, заставив его остановиться.

— Нам нужно поговорить, Катрин, — произнёс он с вкрадчивой угрозой, от которой у меня по спине пробежал холодок. — Ты ведёшь себя неразумно. Позоришь себя и меня. Эти люди смеются над тобой, а ты слишком глупа, чтобы это понять. Неужели ты забыла, как нам было хорошо вдвоём. Мы были счастливы, милая, вспомни…

В этот момент страх вдруг сменился яростью. Мне стало противно от того, что это тело всё ещё дрожит под его пальцами. Я больше не была той испуганной девочкой, которую он привык ломать. Медленно подняв на него глаза, я улыбнулась, и в этой улыбке не было ни следа былого смирения, только брезгливое любопытство, с каким разглядывают насекомое.

Колин опешил. Он, видимо, ожидал слёз и покорного шёпота, всего того, что прежняя Катрин исправно поставляла ему три года. Но эта новая, застывшая на моих губах улыбка превосходства сбила его с толку.

— Я всё помню, Колин, — произнесла я, и прежде чем он успел ответить, а его пальцы сжаться на моем локте еще сильнее, я резко вбила колено ему в пах. Тонкий шелк платья приятно скользнул по ноге, не став помехой: движение было выверенным, и удар пришелся точно в цель.

Колин издал задушенный звук. Его пальцы мгновенно разжались, с хриплым стоном он согнулся пополам, упёршись ладонью в колонну, а лицо, секунду назад надменное и красивое, стало серым и перекошенным.

Я смотрела на него сверху вниз, и внутри меня, на месте недавнего страха, разливалось густое, почти физическое удовлетворение. Это было за всё: за каждую слезу прежней Катрин, за каждый её синяк, за ту немую беспомощность, которой он её душил. Сердце, только что готовое проломить рёбра, вдруг успокоилось и застучало ровно, отмеряя секунды моего триумфа.

— Леди Сандерс?

Насмешливый и одновременно безупречно вежливый голос раздался из тени коридора. Его обладатель не спешил выходить на свет, позволяя паузе затянуться ровно настолько, чтобы ситуация стала по-настоящему неловкой.

— Вам нужна помощь? Или лорд Сандерс просто… неудачно споткнулся?

Обладатель голоса был мне не знаком. Высокий, на голову выше большинства мужчин, которых я видела сегодня в зале, сухощавый, широкоплечий, в угольно-чёрном фраке. Шейный платок, ослепительно-белый, накрахмаленный до хруста, был завязан сложным узлом. Лицо, освещённое скудным светом единственного канделябра, казалось высеченным из мрамора и было бы холодным, если бы не улыбка, чуть асимметричная, словно он только что услышал отличную шутку и решил пока не делиться ею с окружающими.

Его серо-голубые глаза, того оттенка, который в другом освещении мог показаться льдистым, а в этом свечном, отливал тёмным серебром, смотрели на меня с ироничной внимательностью человека, привыкшего наблюдать чужие драмы из первого ряда и никогда в них не вмешиваться, конечно, кроме тех случаев, когда ему этого хотелось.

— Лорд Гренвиль Левесон-Гоуэр, к вашим услугам, — он сделал лёгкий, едва заметный поклон, не сводя с меня глаз. — Не беспокойтесь о виконте. В этом коридоре скверная акустика, а я обладаю редким даром — мгновенной потерей памяти, когда дело касается… досадных падений джентльменов.

Колин за моей спиной тем временем с хрипом выпрямился. Я слышала, как он тяжело, неровно дышит, и представляла, каких усилий ему сейчас стоит снова не согнуться пополам.

Он простоял так несколько бесконечных секунд, вцепившись пальцами в холодный мрамор колонны. Наконец, он тронулся с места и, кривясь от боли, медленно пошел, широко расставляя ноги, походкой человека, которому каждое движение причиняет унизительную боль, о природе которой лучше не думать. Колин проковылял мимо нас, и его шаркающие шаги вскоре растворились в гуле бального зала.

Лорд Гренвиль проводил его взглядом. И в его серо-голубых глазах мелькнуло брезгливое любопытство, с каким наблюдают за крысой, перебегающей дорогу: без тени злобы, но с отчетливым желанием отодвинуть полу фрака подальше.

— Леди Сандерс, — он повернулся ко мне и предложил руку. Жест был безупречно учтивым, лишенным и тени навязчивости. — Позвольте проводить вас.

Я положила ладонь на его рукав и мы вышли из тени коридора обратно к свету и шуму, едва не налетев на замерших двух дам в пышных тюрбанах. Они застыли, как гончие, почуявшие след. Их взгляды мгновенно прошили нас насквозь, метнулись к моим примятым кружевам, а затем вглубь полумрака, откуда минуту назад, едва переставляя ноги, вынырнул Колин.

Я кожей почувствовала, как в их головах со свистом завертелись шестеренки. Завтра к завтраку эта сцена обрастет такими подробностями, что Колину лучше будет сразу уехать в поместье.

Одна из дам, пышная брюнетка в тюрбане с аграфом, присела в преувеличенно глубоком реверансе, не сводя с Гренвиля масляного взгляда:

— Лорд Гренвиль! Какая неожиданная… и очаровательная встреча. А мы как раз гадали, куда подевался наш дражайший виконт Сандерс. Он прошел мимо нас так быстро, что даже не заметил приветствия. Бедняга выглядел совершенно… расстроенным.

Гренвиль ответил на поклон едва заметным кивком, не замедляя шага и увлекая меня за собой, коротко бросил:

— Охотно верю, у виконта был крайне утомительный вечер.

Мы прошли мимо, и я почти физически ощутила, как нам в спины вонзились их прищуренные взгляды. Гренвиль даже не обернулся, но я готова была поклясться: он прекрасно понимал, какую бомбу мы только что подбросили под ноги лондонскому обществу.

Тем временем мы миновали анфиладу бальных залов, и шум оркестра сменился более приглушенным, но не менее плотным гулом голосов. Здесь, в гостиных, воздух был пропитан запахом дорогого табака и тонким ароматом жасмина, исходившим от расставленных в нишах живых цветов.

В коридоре, ведущем в малую гостиную, нам навстречу попался лорд Бентли с супругой. Леди Бентли, затянутая в нежно-голубой шёлк, едва заметно склонила голову, а серые глаза графа, скользнув по мне, задержались чуть дольше, чем требовала простая учтивость.

Лорд Гренвиль, если и заметил этот безмолвный обмен, то виду не подал. Он безошибочно вычислил диванчик с обивкой из золотистой парчи, на котором восседала графиня Уэстморленд, и уверенно подвёл меня к нему.

— Графиня, — Гренвиль с ленивой грацией склонился в поклоне и, не дожидаясь ответа, растворился в толпе так же бесшумно, как появился.

Графиня Уэстморленд проводила его сквозь лорнет, потом навела стёкла на меня и произнесла тоном, в котором усталость мешалась с чем-то, подозрительно похожим на восхищение:

— Должна заметить, дорогая, вы невероятно притягательны для людей с сомнительной репутацией. Сначала ваш прискорбный муж. Затем этот несносный мужлан Кларенс. А теперь ещё и дипломатический дьявол во фраке.

Она чуть прищурилась, и в стеклах её лорнета отразилось пламя ближайшего канделябра.

— Вы коллекционируете скандалы, леди Сандерс, или они сами находят вас по запаху дыма? Садитесь же. Ваше присутствие здесь сегодня действует на этот серпентарий лучше, чем ведро ледяной воды.

— Я не ищу их общества, графиня, — ответила я, опускаясь на край дивана.

— Раз уж вы здесь, дорогая, позвольте представить вам наиболее любопытные образцы сегодняшнего гербария, — произнесла она вполголоса, едва шевеля губами. — Вон та почтенная матрона у колонны, в палевом атласе с кружевами… Видите? Это леди Спенсер. Не путайте с герцогиней, это её мать. Старуха с памятью слона и языком бритвы. Если она заговорит с вами о внучках, отвечайте восторженно и кратко, потому что леди Спенсер может одним коротким «хм» закрыть перед вами двери половины Мейфэра.

Я проследила за её лорнетом. Леди Спенсер оказалась сухонькой пожилой дамой с острым подбородком и прямой спиной, которая сидела в кресле у камина так, словно это был трон, а все присутствующие — её подданные, временно допущенные к аудиенции.

— Рядом с ней, вон тот господин с бакенбардами, похожими на два дохлых хорька, — это лорд Элдон. Лорд-канцлер. Человек, от которого зависит судьба каждого дела в Канцлерском суде. Консерватор до мозга костей, убеждён, что женщина должна молчать и рожать, и если ваш развод когда-нибудь дойдёт до его порога, а он дойдёт, знайте: Элдон терпеть не может перемен и ещё больше терпеть не может женщин, которые на них настаивают. Но, — графиня сделала паузу и чуть повернула лорнет, — его жена, леди Элдон, обожает сентиментальные истории. Побитая жена, сбежавшая от тирана и кормящая флот — это ровно тот сюжет, от которого она рыдает над чаем. Через леди Элдон можно размягчить и самого канцлера.

Я молча запоминала, укладывая имена и связи в ту карту, которую строила в голове с первых дней в Лондоне.

— А Ярмут, о котором вам рассказала леди Уилкс, — графиня чуть скривилась, — опасен не столько сам по себе, сколько тем, что через него ваш муж получает доступ к людям, до которых иначе никогда бы не дотянулся. Ярмут не нападает в открытую. Он шепчет нужное слово нужному человеку за карточным столом, и через неделю вы обнаружите, что против вас открыто дело, о котором вы даже не подозревали. Он устраивает так, чтобы нападали другие, а сам остаётся в стороне, с бокалом в руке и выражением невинности на физиономии.

Я взглянула в ту сторону, куда указывал лорнет. Лорд Ярмут стоял у колонны и о чём-то негромко разговаривал с двумя джентльменами. Он выглядел совершенно расслабленным, даже скучающим, и именно эта скука, показная, нарочитая, была страшнее любой угрозы.

— Впрочем, есть здесь и те, на кого можно положиться, — графиня добавила чуть мягче. — Леди Мельбурн, с которой вы познакомились, многого стоит. Она не будет за вас сражаться, но и против не пойдёт, а в нынешних обстоятельствах нейтралитет такой женщины дороже иной дружбы. А Джорджиана, герцогиня Девонширская, добра, искренне добра. Но она больна и устала, не обременяйте её просьбами. Просто будьте ей приятны, и она сделает для вас то, что сочтёт нужным, а сочтёт она, скорее всего, немало.

Нашу идиллию нарушила миссис Палмер. Она подплыла к нам с улыбкой, приклеенной к лицу так прочно, словно её намазали рыбьим клеем, и присела в реверансе перед графиней с глубиной, которая подразумевала безмерное уважение.

— Графиня Уэстморленд! Какое счастье! Я только что говорила леди Олдридж, как вы чудесно выглядите сегодня вечером!

— Неужели, — графиня подняла лорнет и навела его на миссис Палмер. — Передайте леди Олдридж, что я тронута. А также передайте ей, что перья в её причёске начали линять.

Миссис Палмер моргнула, открыла рот, закрыла и, пробормотав нечто невразумительное, торопливо ретировалась, забыв даже присесть в прощальном реверансе.

Графиня проводила её лорнетом, повернулась ко мне и произнесла без тени улыбки:

— Это была разведка. Олдридж прислала её проверить, с кем вы сидите и о чём говорите. Через четверть часа миссис Палмер перескажет ей каждое слово, приукрасив вдвое. Запомните, дорогая: в этом зале нет случайных визитов. Каждый подход, каждый реверанс, каждая улыбка — это ход в партии, и если вы не понимаете, какой именно, значит, ход направлен против вас.

Я не успела ответить. Леди Уилкс возникла рядом с нами словно из воздуха. Она отвесила графине Уэстморленд быстрый, идеально выверенный поклон, в котором почтение сочеталось с легкой дерзостью давней знакомой.

— Простите мою бесцеремонность, графиня, — пропела леди Уилкс, — но я обещала леди Эстер Стенхоуп познакомить её с нашей героиней вечера.

Графиня Уэстморленд лишь насмешливо вскинула бровь, отпуская мою руку.

— Ступайте, дорогая. Леди Эстер — единственная женщина в этом зале, чей характер может сравниться с вашим по части непредсказуемости.

Леди Уилкс тут же подхватила меня под локоть и, ловко маневрируя между группами гостей, увлекла в сторону дальней галереи. Мы миновали леди Берстис, которая была занята спором с каким-то полковником, и проскользнули в небольшой зал, где у фонтана с охлажденной водой было значительно тише.

— О вас все только и говорят. Вы были великолепны, — шептала леди Уилкс мне прямо в ухо, не переставая улыбаться встречным лордам. — А Кларенс! Когда он ввел вас в зал, я думала, леди Джерси упадёт в обморок от счастья!

Она чуть крепче сжала мой локоть, переводя нас в менее людный коридор.

— Кстати, ваш муж, кажется, набрался. Его видели в бальном зале, походка у него была весьма неровная, а манеры, говорят, и вовсе отвратительные. Обругал лакея, опрокинул бокал на кого-то из партнёров по висту и вообще вёл себя так, словно его облили кипятком. Представить не могу, что с ним случилось.

Леди Уилкс бросила на меня недоумевающий взгляд, но я лишь плотнее сжала губы. Мы, наконец, вошли в прохладную галерею. У длинного стола, уставленного хрусталем и вазами со льдом, расположилась небольшая группа. Три дамы в ярких шелках и четверо мужчин вели оживленный спор, в центре которого я снова увидела Гренвиля. Он стоял, прислонившись к мраморной колонне, с видом человека, которому скучно, но который не может отказать себе в удовольствии наблюдать за чужой глупостью.

— А вот и виновница нашего общего беспокойства, — звонко произнесла высокая, худощавая молодая женщина с копной каштановых волос и невероятно живыми, почти лихорадочными глазами.

Это по всему видимому, и была леди Эстер Стенхоуп.

— Позвольте познакомить вас, леди Сандерс. Леди Эшби, баронесса Лоуфорд, графиня Мортон и, разумеется, леди Эстер.

Мужчины — среди которых, помимо Гренвиля, были двое офицеров и пожилой лорд с лентой через плечо — вежливо склонили головы.

— Оставьте официоз, Уилкс! — Эстер перехватила мою руку. — Катрин, весь зал обсуждает ваше появление под руку с Кларенсом, но меня куда больше занимает ваша… «мясная кампания». Говорят, вы строите там нечто грандиозное для нашего флота?

— Грандиозное — громкое слово, миледи, — ответила я, взяв со стола бокал с ледяной ячменной водой. — Я лишь пытаюсь сделать так, чтобы наши матросы ели мясо, а не подметки.

Эстер звонко рассмеялась, обернувшись к Гренвилю.

— Слышите, Гренвиль? Большинство леди в этом зале упали бы в обморок от одного упоминания Саутуорка, а леди Сандерс обсуждает рацион матросов, словно сидит в военном совете. Гренвиль, это же прелестно!

Гренвиль едва заметно улыбнулся, не отрывая взгляда от своего бокала.

— Леди Сандерс понимает главное, леди Эстер. В нынешние времена поставки провианта — это такая же война, как и та, что ведет Нельсон, только без пушечного пороха.

— О, это так смело, — вставила леди Эшби, обмениваясь многозначительным взглядом с графиней Мортон. Она явно не знала, как реагировать на столь неженскую тему, и предпочла спрятаться за веер. — Появление с герцогом, военные заказы…

— Леди Сандерс, — графиня Мортон чуть подалась вперед, и в её глазах блеснуло нескрываемое любопытство, — говорят, ваш муж сегодня тоже здесь? Простите мою бестактность, но в Лондоне ходят самые разные слухи о его… недавних неудачах. А сегодня его видели в карточном зале, и, признаться, вид у виконта был прискорбный. Говорят, он едва держится на ногах.

— Виконт просто не привык к столь решительным маневрам, — с лукавой улыбкой проговорил Гренвиль, бросив на меня многозначительный взгляд.

— Кстати о маневрах, — подхватил высокий офицер с обветренным лицом, видимо обрадовавшись возможности увести разговор от светских сплетен на привычную почву. — Что слышно о намерениях нового русского царя? В Адмиралтействе шепчут, что Александр может быть сговорчивее своего отца.

— В Уайтхолле всегда любили шёпот, сэр. После смерти Павла расклад изменился, и те, кто ещё три месяца назад готовился к войне с Россией, теперь наперебой строят планы о дружбе. Александр молод, окружён либеральными друзьями, и конвенция с ним, говорят, дело ближайших недель. Но я бы не торопился праздновать, он внук Екатерины. А это значит, что всякий союз с ним будет ровно таким, каким он сам захочет его видеть.

— Однако после Копенгагена русские стали куда покладистее… — начал было офицер, но Эстер Стенхоуп перебила его, нетерпеливо взмахнув веером.

— Покладистее? Оставьте, сэр! Нельсон разбил датчан, а не русских. Россия — это стихия. Там люди спят на снегу и пьют ледяную воду, и если мы думаем, что молодой царь будет нам уступать только потому, что он улыбчив, мы совершаем грубейшую ошибку.

Я слушала их, и внутри меня всё сжалось от странного, болезненного волнения. Каждое слово о России отзывалось во мне глухим, тоскливым эхом. Мне хотелось вклиниться в их спор, рассказать им, что я знаю эту страну лучше любого из них. Что я видела города, которые они ещё не построили, и знаю судьбу этого самого Александра, о котором они так гадают, но я молчала. Здесь я была леди Сандерс, британской подданной, и любая лишняя крупица знаний могла превратить меня в шпионку.

Гренвиль, словно почувствовав мою внутреннюю бурю, вдруг посмотрел прямо на меня.

— Вы согласны со мной, леди Сандерс? Или вы считаете, что с русскими можно договориться, предложив им выгодный торговый устав?

— Я думаю, милорд, — голос мой прозвучал на удивление ровно, хотя сердце колотилось где-то у горла, — что Россию нельзя купить. Её можно только убедить в том, что дружба с вами не ущемляет её гордости. Гордость там ценят выше золота, а ещё верность слову и преданность. Если ваши дипломаты будут искать в этом союзе одну лишь выгоду, они ничего не добьются.

Гренвиль едва заметно наклонил голову, принимая мой ответ, а в его глазах промелькнуло нечто похожее на искреннее любопытство.

— «Гордость выше золота»… любопытное наблюдение для леди, которая, насколько мне известно, никогда не покидала берегов Альбиона. Вы говорите о них так, будто сами там выросли.

— Достаточно просто уметь слушать, милорд, — отозвалась я, стараясь не выдать своего волнения.

Гренвиль открыл было рот, чтобы ответить, но Эстер Стенхоуп, до того с азартом слушавшая нас, вдруг резко сменила тон. Она собственническим жестом подхватила лорда под руку, и в её живых глазах мелькнуло нечто, подозрительно похожее на вспышку ревности.

— Оставьте ваши политические дебаты, Гренвиль! — бросила она, и в этот момент распорядитель провозгласил начало ужина. — Идемте скорее, иначе лучшие места займут эти фарфоровые «статуэтки» из Олмака, и нам придется весь вечер слушать сплетни о фасонах чепцов.

Она одарила меня едва заметной колючей улыбкой и, не дожидаясь ответа, увлекла Гренвиля вглубь залы. Тот лишь успел вежливо наклонить голову на прощание, прежде чем они слились с общим потоком гостей.

— Наш столик с графиней Уэстморленд, — леди Уилкс решительно взяла меня под руку. — Не будем толпиться в дверях, пройдем через малую анфиладу.

Мы устремились в боковой коридор. Здесь звуки оркестра мгновенно стали приглушенными, а воздух чище и прохладнее. Мы шли, не торопясь, и я всё еще чувствовала на губах привкус разговора о России, когда из-за полуприкрытой двери одной из малых гостиных долетел голос, заставивший меня замереть на месте.

— … эта тварь посмела меня ударить. Она за всё ответит, слышишь? За всё. Она изменилась, осмелела… за ней явно кто-то стоит, и этот покровитель придал ей слишком много веса в собственных глазах.

Ответом был другой голос — ленивый, чуть тягучий, со скучающей интонацией, которая бывает у людей, привыкших наблюдать чужие истерики как забавное, но утомительное зрелище.

— Успокойтесь, Сандерс. Вы слышали, чью руку она занимала, входя в этот зал? Герцог Кларенс. Каково бы ни было мнение Его Величества о нём, в его жилах течёт королевская кровь, и вам с ним не потягаться.

— Мне нет дела до Кларенса, — прорычал Колин, и в его голосе клокотала такая ненависть, что, казалось, сам воздух в коридоре стал густым и удушливым. — Мне нужно, чтобы она оказалась в Бедламе. Когда её объявят лишенной рассудка, вся эта гнусная ложь, которой она кормит суды, обернётся пылью. Кто поверит безумной? Ни один судья, ни одна газета. Её слово не будет стоить и ломаного гроша.

Наступила недолгая пауза, прерываемая лишь мерным тиканьем часов где-то в глубине гостиной.

— Бедлам, — наконец произнёс собеседник, и в его тоне промелькнуло некое подобие интереса. — Весьма радикальное средство, Сандерс. Однако вам потребуются врачи, готовые подтвердить прискорбное состояние её ума, а услуги подобных специалистов стоят недёшево.

— Деньги найдутся, — отрезал Колин.

За нашими спинами послышался гул голосов и шаги — кто-то шел по коридору в нашу сторону. Мы с леди Уилкс, не сговариваясь, быстро двинулись прочь от двери, приняв вид двух дам, поглощенных легкой прогулкой по анфиладе.

Только когда мы вошли в огромную обеденную залу, и на нас обрушился звон серебра о фарфор и многоголосый гул сотен голосов, леди Уилкс остановилась, повернулась ко мне и посмотрела на меня с сочувствием, но без тени жалости, и я была ей за это благодарна — жалость сейчас сломала бы меня вернее любого удара.

Я же молчала, глядя на то, как лакеи в напудренных париках бесшумно маневрируют между гостями. Колин не отступит. У него слишком много свободного времени и слишком много желчи. А теперь, когда за его спиной маячит фигура вроде Ярмута, у него появилось и слишком много возможностей.

До этого вечера я медлила, ведя сложную партию с лордом Бентли. Наше соглашение было предельно сухим: он использует свой политический вес, чтобы ускорить прохождение билля о моем разводе через Парламент, а я вручаю ему оригинал документа, доказывающего, что Сандерсы полвека незаконно владели землей его семьи.

Но теперь ждать стало смертельно опасно, а значит, завтра утром я отдам Бентли оригинал. Без всяких условий и оговорок. Пусть подает иск. Пусть Колин узнает, что право владения Лонг-Эйкр возвращается к законному владельцу, а вместе с ним и счет за полвека упущенной выгоды. Колину придется срочно искать адвокатов, а не врачей. Человек, задолжавший половине Лондона и теряющий остатки состояния, быстро забывает о планах на жену — ему бы самому не оказаться в долговой яме.

Леди Уилкс крепко держала меня под локоть, ведя сквозь поток гостей, устремившихся к своим столам.

— Ваш муж совершенно спятил, — проговорила она сквозь зубы, не переставая улыбаться встречным знакомым. — Бедлам, подумать только. Впрочем, теперь мне понятно, почему графиня Уэстморленд так забеспокоилась, отправив лорда Гренвиля найти вас и привести к ней, когда увидела, что Колин покинул карточный стол.

— Графиня? — переспросила я, невольно замедлив шаг.

— Именно. И правильно сделала, как видите. Дорогая, графиня непременно должна знать о том, что мы слышали. О заговоре с Ярмутом, о Бедламе. Если потребуется, я лично подтвержу каждое слово.

Я молча кивнула, чувствуя странную смесь благодарности и растерянности. Значит, графиня Уэстморленд была инициатором моего спасения. Та, которая пару часов назад отчитала меня за неподобающее знакомство с герцогом Кларенсом и предостерегала от «стремительных покровителей». Упрекнула за то, что я оказалась рядом с Гренвилем, и сама же его за мной послала. Весьма предусмотрительная женщина и весьма непоследовательная, если только не допустить, что непоследовательность эта была такой же просчитанной, как всё остальное, что делала графиня Уэстморленд.

Тем временем мы уже подошли к столу графини. Он был круглый, на десять персон, накрытый белоснежной скатертью с вензелями леди Джерси, и за ним, помимо графини, уже сидели люди, при виде которых у меня на секунду перехватило дыхание.

Герцог Кларенс сидел по правую руку от графини и выглядел так, словно уже выпил достаточно портвейна, чтобы считать всех присутствующих своими лучшими друзьями, но ещё недостаточно, чтобы забыть, как пользоваться столовыми приборами. С левой стороны от графини сидел адмирал Грей в своём тёмно-синем мундире, при всех орденах, с выражением суровой сосредоточенности, которое, видимо, не покидало его лица даже во сне. Рядом с адмиралом сидел человек, которого я не знала по имени, но узнала мгновенно. Тот самый мужчина, молчавший в тени, когда я впервые заговорила с адмиралом о сушёном мясе. При виде меня он чуть наклонил голову и окинул меня тем же холодным, анатомическим взглядом, что и в прошлый раз.

Ещё двое мужчин, которых я не знала, и одна пожилая дама в тёмно-сером шёлке дополняли компанию.

Графиня приветственно шевельнула веером, чуть подвинулась и указала на свободный стул рядом с собой. А когда я села, она наклонилась к моему уху и проговорила так тихо, что услышать мог только тот, кому предназначались эти слова:

— Вы хотели поговорить с адмиралом. Я устроила так, чтобы он сидел за моим столом. Хотя, признаться, уже пожалела об этом, потому что его светлость герцог Кларенс за последние десять минут трижды упомянул червей в корабельных сухарях, и если он сделает это в четвёртый раз, я…

— … а потом мы вскрыли бочку, — громыхнул герцог через стол, — а там вместо мяса: копыта, ошмётки шкуры и кусок доски! Доски, графиня! Нам подсунули дерево вместо говядины, и боцман сказал, что доска, пожалуй, была помягче!

— Ваше Королевское Высочество, — графиня произнесла это с такой ледяной вежливостью, что температура за столом упала, кажется, на несколько градусов, — мы за ужином.

— Прошу прощения, графиня, — герцог нисколько не смутился, но всё же убавил громкость на полтона. — Привычка. — Он повернулся ко мне, и лицо его, багровое от портвейна и оживления, тотчас просветлело. — А вот и леди Сандерс! Я только что узнал, что вы занимаетесь каким-то новым способом сушки мяса для флота. Адмирал уже попробовал ваши образцы и, кажется, впервые за двадцать лет службы не выругался после дегустации. Это, леди Сандерс, подвиг, достойный ордена.

Адмирал Грей, к которому обращались эти слова, крякнул и промокнул губы салфеткой.

— Бейтс принёс мне образцы на прошлой неделе, — произнёс он, обращаясь ко всему столу. — Сушёная говядина и овощи. Я велел вестовому залить кипятком и подать как есть, без приправ и масла. Мясо разошлось за четверть часа. На вкус не парная вырезка, конечно, но вполне съедобно, сытно и, главное, не воняет тухлятиной. — Адмирал на мгновение усмехнулся в усы. — Мой кок потом доедал остатки прямо из котелка, да так скреб ложкой, что едва дно не продырявил.

— Благодарю, адмирал, — ответила я. — Я делаю всё, чтобы флот получил то, в чём нуждается. Сейчас цех сушит мясо и овощи, но возможности гораздо шире. Если вываривать кости и высушивать бульон до состояния порошка, из него можно приготовить сытную, горячую похлёбку, просто добавив кипяток.

— И почему вы этого ещё не делаете? — спросил Грей требовательным тоном человека, привыкшего, что проблемы решаются, а не обсуждаются.

— Потому что пивоварня, которую мы переоборудовали под цех, слишком мала, адмирал. Печей не хватает, места для костного производства нет. А строить новое здание — дело месяцев, которых у флота нет. Нужно готовое помещение, рядом, чтобы можно было объединить.

Я произнесла это и замолчала, предоставляя адмиралу самому додумать очевидное. Однако Грей хмурился и стучал пальцем по скатерти. Я видела, как мысль работает за его лбом, но решения не находит.

— Я полагаю, леди Сандерс хотела сказать, что можно выкупить ещё одну пивоварню, — произнёс незнакомец, чуть наклонив голову в мою сторону. — Простите, мы не были представлены. Граф Хейс.

Он коротко поклонился, не вставая, и продолжил с той же участливой интонацией:

— Соседнюю, например. Разобрать стену и объединить производство. Это быстрее, чем строить с нуля, и значительно дешевле.

— Отличная мысль, — Грей хлопнул ладонью по столу, не так оглушительно, как Кларенс, но достаточно, чтобы бокалы звякнули. — Я передам Бейтсу, пусть оформит. Он, кажется, всё ещё торчит за карточным столом, но утром я его вытрясу.

Граф Хейс откинулся на спинке стула и произнёс, обращаясь как будто ко всем и ни к кому, но я чувствовала, что каждое слово предназначалось мне:

— Дело не только в помещении, адмирал. Подобное производство неизбежно затронет чьи-то интересы. Люди, которые годами кормили флот тем, что вы только что описали, не станут молча наблюдать, как у них отбирают кормушку. Уверен, леди Сандерс уже имела возможность в этом убедиться.

Он произнёс это мягко, почти сочувственно, и посмотрел на меня с выражением учтивого участия, за которым, я готова была поклясться, пряталось нечто совсем иное. Он знал. Он знал про ворота до того, как я сказала хоть слово.

— Граф прав. Сегодня вечером кто-то облил ворота моей пивоварни дёгтем и поджёг. Я едва успела на приём к леди Джерси, потому что ездила в Саутуорк убедиться, что мои люди живы. Ворот больше нет. Огонь до стен не добрался, но это было предупреждение, а не нападение, и следующий раз, полагаю, они не ограничатся воротами.

— Что⁈ — Кларенс побагровел и грохнул кулаком так, что тарелки подпрыгнули, пожилая дама в сером шёлке вздрогнула и пролила соус на скатерть, а лакей, подливавший вино за соседним столом, замер с бутылкой в руке. — Какая-то сволочь жжёт склады, пока наши парни дохнут от цинги и жрут тухлятину⁈ Грей, это государственное преступление! Это измена!

— Поджог, — повторил Грей, и голос его упал на полтона, что было страшнее любого крика. Лицо адмирала окаменело, скулы обтянулись, и стало видно, какой он, в сущности, старый и какой опасный. — Леди Сандерс, вы уверены?

— Дёготь, адмирал. Мой мастер опознал запах. Дерево не загорается так быстро само по себе. Ворота заполыхали прежде, чем кто-либо успел добежать с ведром.

— Бейтс займётся этим завтра с утра, — отрезал Грей. — Я лично прослежу. И если выяснится, что за этим стоит кто-то из наших поставщиков, я упеку его в Ньюгейт так быстро, что он не успеет допить свой утренний шоколад.

Граф Хейс молчал, откинувшись на спинку стула. Пальцы его лениво поглаживали ножку бокала, и на лице не отражалось ровным счётом ничего, ни тревоги, ни даже любопытства, только та же ровная, непроницаемая внимательность, с какой он наблюдал за мной всё это время.

— Возможно, леди Сандерс понадобится не только дополнительная пивоварня, но и надёжная защита, — произнёс он наконец, обращаясь к адмиралу. — Война ведётся не только на море. Те, кто годами кормил флот отбросами и наживался на казённых деньгах, не отдадут доходы без боя. Поджог ворот — это ведь всего лишь предупреждение, не правда ли?

Он произнёс «не правда ли» с такой мягкой интонацией, словно справлялся о моём здоровье, и у меня по спине пробежал холодок от понимания. Этот человек не предупреждал меня об опасности. Он напоминал мне о ней. Разница тонкая, но существенная, и я вдруг подумала: а что если ворота подожгли не те, кому я помешала наживаться, а те, кто хочет меня напугать? Акт устрашения, чтобы забрать моё дело? Вынудить меня продать? Или просто убрать с дороги, чтобы занять моё место?

Я выпрямилась, расправила плечи и посмотрела ему прямо в глаза.

— Благодарю за заботу, граф. Охрана уже нанята. Новые ворота будут стоять к завтрашнему вечеру. А что до тех, кто это сотворил, — я позволила губам сложиться в улыбку, ту самую, которую берегла для людей, принимающих мою вежливость за слабость, — я их найду. И когда найду, они пожалеют, что не ограничились письмом с угрозами.

За столом повисла тишина. Графиня Уэстморленд шевельнула лорнетом. Грей покосился на меня с выражением, в котором одобрение боролось с оторопью. Граф Хейс не шелохнулся, но что-то неуловимо изменилось в его лице, словно маска на мгновение сдвинулась, обнажив под собой не пустоту, а расчёт.

— Браво, — буркнул Кларенс, залпом осушив бокал и с грохотом поставив его на стол. — Браво, леди Сандерс. Чёрт меня дери, вы мне нравитесь. Грей, если с этой женщиной что-нибудь случится, клянусь, я лично приду в Адмиралтейство и устрою вам такой разнос, что Копенгаген покажется увеселительной прогулкой.

Лакей, воспользовавшись паузой, бесшумно возник за спиной герцога с бутылкой кларета и наполнил бокалы, двигаясь вдоль стола с ловкостью, выдававшей многолетнюю выучку. Разговор на мгновение прервался: мужчины потянулись к стаканам, графиня поправила салфетку, пожилая дама в сером промокнула пятно соуса на скатерти, делая вид, что его не существует.

Кларенс, поднеся бокал к губам, вдруг обернулся и заметил кого-то за моей спиной.

— Гренвиль! — взревел герцог, вскинув руку с бокалом так, что вино плеснуло через край. — Хватит бродить как неприкаянный, садитесь к нам! У нас тут куда интереснее, чем за любым другим столом.

Лорд Гренвиль, которого я не заметила за спиной, подошёл и опустился на указанный стул. Кивнул мне, как старой знакомой, принял бокал у лакея и пригубил, молча оглядывая компанию. Один из мужчин, офицер с орденской звездой на мундире, тут же воспользовался его появлением:

— Лорд Гренвиль, раз уж вы здесь, скажите, что слышно из Петербурга? Говорят, Александр готов обсуждать конвенцию.

— Говорят многое, — отозвался Гренвиль. — Конвенция действительно обсуждается, и есть основания полагать, что молодой царь настроен менее воинственно, чем его покойный отец. Но «менее воинственно» не значит «дружелюбно». Александр окружил себя людьми, которые грезят реформами и вольнодумством, однако русская внешняя политика делается не в салонах, а в канцелярии, и там сидят люди совсем другого толка.

Грей буркнул что-то о депешах и нерасторопности посольских курьеров. Кларенс немедленно ввернул историю о том, как русские матросы хлещут свой хлебный спирт в такой мороз, от которого у английского моряка отвалился бы нос, а Грей возразил, что мороз — это пустяки, а вот российский флот на Балтике — это уже не проблема, и если конвенция сорвётся, придётся снова посылать эскадру. Разговор перетекал от России к Наполеону, от Наполеона к ценам на зерно, от зерна к тому, что тростниковый сахар, который Англия поставляет на континент, мог бы стать рычагом давления на нового царя.

— Пригрозить, что перекроем поставки, — предложил офицер. — Русские без нашего сахара и года не протянут.

— Угрозы не помогут, — заметил Гренвиль, и серо-голубые глаза его на мгновение остановились на мне. — С Россией нужно не угрожать, а убеждать. Убеждать в том, что наша дружба не ущемляет её гордости. Гордость там ценят выше золота.

Он произнёс мои слова почти дословно. И ни один мускул на его лице не дрогнул, словно мысль эта была целиком его собственной. Я отвела глаза и сделала глоток шампанского, чтобы скрыть улыбку. Мне хотелось сказать, что он прав, и добавить многое, но я молчала и ела гусиный паштет, который оказался превосходным, и пила шампанское, которое было ещё лучше, и чувствовала, как усталость наваливается свинцовой периной, придавливая к спинке стула.

Сменились блюда. Подали жаркое, потом рыбу в соусе, потом что-то сладкое, чего я не запомнила. Разговор перешёл на вина, потом на лошадей, потом на погоду, и темы эти, лёгкие, необязательные, обволакивали меня, как вата, и я кивала, улыбалась, вставляла «да, разумеется» и «как это интересно» в нужных местах, а внутри думала только о кровати, подушке, тишине, о том, чтобы снять эти проклятые туфли и это прекрасное, безнадёжно испорченное платье, закрыть глаза, и не открывать их до полудня.

Я чувствовала себя так, будто меня пожевали, выплюнули и прокатились каретой, причем дважды. Бал, который должен был стать моим триумфом, оказался марафоном, и финишная лента маячила где-то в невообразимой дали, за слоями шампанского, свечного чада и светских улыбок, каждая из которых требовала от меня усилия, сравнимого с подъёмом тяжести.

Графиня Уэстморленд, то ли почувствовав мою усталость, то ли устав сама, поднялась из-за стола около половины четвертого ночи. Мужчины тотчас встали, как полагалось, и Кларенс, покачнувшись, отвесил графине поклон, в котором галантность боролась с портвейном.

— Благодарю за компанию, графиня. Лучший стол на этом чёртовом балу, клянусь.

— Не богохульствуйте, Ваше Высочество, — графиня сухо кивнула ему и повернулась ко мне. — Идёмте, дорогая.

Грей пожал мне руку крепко, по-военному, буркнул «завтра дам приказ Бейтсу» и вернулся к бокалу. Граф Хейс поклонился молча, и в его прощальном кивке мне почудилось обещание. Гренвиль задержал мою руку на секунду дольше необходимого, произнёс «до встречи, леди Сандерс» с интонацией, которая могла означать всё что угодно, и отпустил.

Леди Уилкс уже ждала нас у выхода из обеденной залы. Она подхватила меня под локоть, и мы двинулись втроём через анфиладу, мимо столов, за которыми ещё доедали и допивали, мимо лакеев, мимо увядших цветочных гирлянд, которые к этому часу потеряли половину лепестков и источали не столько аромат, сколько запах собственного увядания.

Проходя мимо одного из дальних столов, я заметила Эстер Стенхоуп. Она сидела вполоборота, с бокалом в руке, и провожала меня прищуренным взглядом, в котором любопытство мешалось с чем-то похожим на ревнивое уважение, так смотрят на соперницу, которую ещё не решили считать врагом.

— Слышали, что случилось за ужином? — проговорила леди Уилкс вполголоса, наклонившись к моему уху. — Леди Олдридж попыталась подсесть к столу леди Мельбурн и была выгнана одной фразой. Одной! Леди Мельбурн сказала: «Леди Олдридж, я вижу, ваше место пустует, не заставляйте мисс Хоув скучать без присмотра, она может наговорить лишнего». Олдридж побагровела и ушла, а мисс Хоув, которая стояла за ней, кажется, так и не поняла, что её только что назвали безмозглой болтушкой.

Я выдавила улыбку, хотя сил на неё почти не осталось.

У подножия парадной лестницы, словно часовой на посту, стояла леди Джерси. Она провожала гостей с тем же блеском в чёрных глазах, с каким встречала, и если за пять часов бала устала хоть на каплю, то скрывала это с мастерством, достойным лучших актрис Друри-Лейн.

— Графиня, — она протянула руку Уэстморленд. — Как всегда, ваше присутствие придало моему скромному вечеру необходимую тяжеловесность.

— Рада стараться, Сара, — графиня ответила сухо, но без обычной колкости, и я подумала, что обе они слишком устали для настоящей дуэли.

Потом чёрные глаза переместились на меня, и леди Джерси улыбнулась той самой улыбкой, которую я запомнила с начала вечера: широкой, ослепительной и абсолютно ненадёжной.

— Леди Сандерс. Надеюсь, вам было не скучно?

— Нисколько, леди Джерси. Благодарю за приглашение.

— О, благодарить не за что, дорогая. Вы оказались самым увлекательным зрелищем за весь Сезон. — Она наклонилась чуть ближе и добавила вполголоса, так, чтобы слышали мы обе: — Приходите ещё. Мне так редко бывает по-настоящему весело.

И отвернулась к следующему гостю, не дожидаясь ответа, точно так же, как сделала это в начале вечера, оставив после себя шлейф тяжёлых духов и ощущение, что за тобой наблюдают даже тогда, когда ты уже повернулась спиной.

В холле, где было прохладнее и тише, графиня остановилась, дожидаясь, пока лакей принесёт её накидку. И леди Уилкс воспользовалась моментом. Она подошла вплотную к графине, понизила голос и коротко, без лишних слов пересказала то, что мы слышали за дверью малой гостиной: Колин, Ярмут, Бедлам, врачи.

Графиня слушала молча, не перебивая. Лицо её не изменилось, ни один мускул не дрогнул, но пальцы, сжимавшие лорнет, побелели.

— Ярмут, — произнесла она наконец, и имя это в её устах прозвучало как диагноз. — Он мерзавец, это бесспорно, но не глупый мерзавец. Он не станет ввязываться в грязное дело с Бедламом лично, это слишком рискованно даже для него. Но он и не остановит вашего мужа. Он будет сидеть в стороне, наблюдать и ждать, чем закончится, а потом, в зависимости от исхода, либо открестится от Колина, либо предъявит ему счёт за молчание. Ярмут всегда выигрывает, дорогая. Вопрос в том, за чей счёт.

Леди Уилкс молча сжала мою руку. Графиня приняла от лакея накидку, набросила на плечи и посмотрела на меня долгим, непроницаемым взглядом, потом чуть сжала мои пальцы, и в этом коротком пожатии было больше, чем во всех словах, сказанных за вечер.

Мы вышли вместе, через парадный вход, мимо дворецкого, который выглядел так, словно простоял на ногах сутки и был готов простоять ещё столько же. Прохладный, ночной воздух, пахнувший рекой и мокрой листвой ударил в лицо, и я вдохнула его с жадностью человека, вынырнувшего из-под воды.

Экипаж графини уже ждал. Леди Уилкс, обняв меня на прощание, шепнула «завтра утром пришлю записку», — и села в карету графини. Мой кэб стоял чуть поодаль, и рядом с ним, привалившись к фонарному столбу, стоял Дик. Увидев меня, он выпрямился и шагнул к дверце.

— Всё в порядке, миледи?

— Всё в порядке, Дик. Домой.

Я забралась в кэб, упала на сиденье и прижалась виском к холодному стеклу. Экипаж тронулся, и Беркли-сквер с её сияющими окнами и лакированными каретами поплыл назад, растворяясь в темноте. Лондон за окном был тих и пуст. Фонари горели через один, и в их скудном свете мостовая казалась серебряной. Где-то вдалеке прокричал ночной сторож, объявляя час, и его хриплый и одинокий голос, повис в воздухе и медленно растаял.

Спустя полчаса кэб остановился у дома на Кинг-стрит в начале пятого утра. Небо на востоке уже начинало сереть, и первые птицы уже пробовали голоса в кронах вязов.

Миссис Грант открыла дверь прежде, чем я успела постучать. Она стояла в прихожей, в ночном чепце и накинутой поверх ночной рубашки шали, со свечой в руке, и её сонное, встревоженное лицо, тотчас просветлело при виде меня.

— Миледи.

— Миссис Грант, — я переступила порог и остановилась, чувствуя, что если сделаю ещё хоть один шаг, ноги подкосятся. — До десяти утра меня не беспокоить. Ни для кого. Ни по какому поводу. Если только дом не горит.

— Понятно, миледи.

— И даже если горит, — добавила я, уже на лестнице, — сначала потушите, а потом будите.

Миссис Грант позволила себе тень улыбки, а я поднялась наверх, в спальню, где кровать, застеленная свежим бельём, ждала меня терпеливым гостеприимством, с каким ждут только кровати и верные собаки. Я стянула перчатки, платье, скинула обувь и буквально рухнула на постель.

Засыпая, я почему-то вспомнила не Колина, не графа Хейса с его ледяным взглядом, не адмирала и не пожар, а Гренвиля, и то, как он произнёс «гордость выше золота» моими словами, глядя мне в глаза, и улыбнулся так, будто мы с ним только что обменялись паролем, который не знает больше никто в этом зале.

Проснулась я позже обычного. Солнце уже вовсю хозяйничало в спальне, укладывая через щели в шторах косые жёлтые полосы, в которых лениво кружилась пыль, а напольные часы в холле, судя по доносившемуся снизу бою, только что отсчитали десять. За окном Кинг-стрит жила своей степенной жизнью: процокали копыта чьей-то верховой лошади, потом стихли, откуда-то издалека донёсся голос молочника, приглушённый и неразборчивый, точно сквозь вату, и снова всё успокоилось.

Приведя себя в порядок, я спустилась в столовую. Мэри уже сидела за столом, и судя по её напряжённо нахмуренному лбу, по закушенной губе и по тому, как она вцепилась в «Удольфские тайны», забыв о чае, было понятно, что бедняжка Эмили снова угодила в какую-то переделку.

Джейн поставила передо мной кофейник, чашку с блюдцем, тарелку с поджаренным хлебом, от которого ещё поднимался лёгкий парок, масло в фарфоровой маслёнке, холодную телятину, нарезанную так тонко, что сквозь неё, пожалуй, можно было читать газету, и розетку с крыжовенным вареньем, которое миссис Грант, по всей видимости, считала лекарством от всех болезней, включая дурное настроение и позднее пробуждение. Поставив всё это с бесшумной точностью хорошо отлаженного механизма, Джейн присела в книксене и исчезла.

Налив кофе, я намазала хлеб маслом, откусила, прожевала и только тогда, заговорила.

— Мэри, после завтрака поедешь в Саутуорк, на пивоварню. Узнай, как продвигается дело с воротами, на месте ли охрана, не случилось ли чего за ночь. Передашь Коллинзу и мисс Эббот, что сегодня меня не будет, пусть продолжают работать как есть.

Мэри кивнула, заложив роман обрезком ленты и отодвинув книгу на край стола с видимым сожалением.

— И ещё. — Я отпила кофе. — Мне нужен секретарь. Человек, который будет вести переписку, записывать мои распоряжения, составлять счета и отчёты. Этим человеком будешь ты.

— Я⁈ Миледи, я же… я только учусь…

— Именно поэтому сегодня вечером я оставлю в кабинете листы для упражнений. Будешь тренировать почерк каждый день. Через месяц твоя рука должна быть достаточно твёрдой, чтобы записать под диктовку деловое письмо без помарок.

Мэри сглотнула. По её лицу прошла целая буря: страх, гордость, неуверенность и надежда.

— Да, миледи, — выдохнула она наконец. — Я постараюсь.

— И третье, — добавила я, и голос мой стал мягче, потому что оно было деликатнее прочего. — Дик. Когда он свободен и дома, учи его читать. Начни с простого, не торопись, не дави, но и не отступай. Он мне нужен надолго, и его обязанности будут шире, чем просто ходить за мной по пятам. Ему придётся читать записки, разбирать адреса, понимать документы, а для этого нужна грамота.

— Он стесняется, — осторожно заметила Мэри.

— Пройдёт, — ответила я, допив кофе и промокнув губы салфеткой. — Человек, который не может прочесть письмо без чужой помощи, уязвим.

Мэри помолчала, видимо прикидывая, как подступиться к Дику с азбукой и не получить в ответ что-нибудь по-матросски выразительное. Потом решительно кивнула, допила чай, подобрала крошки с тарелки и поднялась.

— Я поехала, миледи. Если что-то случится на пивоварне, пошлю мальчишку с запиской.

— Хорошо. Будь осторожна.

Она ушла переодеваться, и через несколько минут я слышала привычную суету: хлопнула дверь наверху, застучали башмаки по лестнице, Дик что-то буркнул ей в прихожей, она ответила, тоже коротко, потом закрылась входная дверь, и шаги на крыльце стихли.

Я ещё немного посидела с пустой чашкой, глядя на полосу солнца, которая медленно ползла по скатерти, подбираясь к розетке с крыжовенным вареньем, и думая о том, что день предстоит длинный и трудный. За окном, в маленьком палисаднике, который миссис Грант почитала своей вотчиной и обороняла от голубей с яростью полководца, самшитовый куст нежился в утреннем свете с невозмутимостью существа, не обременённого ни долгами, ни мужьями, ни необходимостью писать письма. Я позавидовала кусту и пошла наверх, в кабинет.

Первые два часа я провела за секретером, где в идеальном порядке, расставленном рукой миссис Грант, стояли чернильница, песочница, стопка чистой бумаги и подсвечник с огарком, а рядом, аккуратной стопкой, лежала почта, доставленная утром: несколько конвертов, перевязанных бечёвкой.

Приглашение от какой-то миссис Прю, которую я не знала и знать пока не хотела. Приглашение от леди Каупер, с которой познакомилась вчера, почерк твёрдый, бумага дорогая, формулировки безупречно-тёплые, из чего следовало, что леди Каупер либо действительно расположена ко мне, либо безупречно владеет искусством притворяться, что расположена. Записка от леди Уилкс, три строчки: «Дорогая, надеюсь, вы выспались. Жду вестей. Ваша У.» — и по этим трём строчкам, по их нетерпеливой краткости, я живо представила, как леди Уилкс, сидя за своим секретером в халате и папильотках, чертыхается на медлительность почтальона.

Четвёртый конверт не имел обратного адреса. Я вскрыла его и прочитала:

«Леди Сандерс. Был рад знакомству. Если вам понадобится содействие в делах, касающихся вашего предприятия, буду к вашим услугам. Х.»

Одна буква вместо подписи. Граф Хейс. Я перечитала записку, потом ещё раз, медленнее, и положила на стол, придавив пальцем, как придавливают жука, который притворяется мёртвым, но в любой момент может побежать. Записка была любезной, краткой, совершенно невинной, и именно от этой невинности по спине прошёл знакомый холодок. Колин угрожал открыто. Хейс предлагал помощь. И то и другое было давлением, но от угрозы можно заслониться, а от любезности, принятой необдуманно, заслона нет.

Я убрала письмо в ящик секретера, взяла перо и принялась за письма.

Первое Финчу:

«Мистер Финч, прошу вас быть у меня на Кинг-стрит, сегодня в три часа пополудни. Дело не терпит отлагательства. К. Сандерс».

Второе лорду Бентли. Здесь я задумалась, выбирая тон. Слишком почтительно значит просить. Слишком вольно значит оскорбить. Я макнула перо и написала:

«Милорд, если ваши дела позволяют, я была бы признательна за возможность принять вас у себя сегодня в три часа пополудни. У меня есть то, что вы ожидали увидеть. К. Сандерс».

«То, что вы ожидали увидеть» — он поймёт.

Я отложила перо, достала из шкатулки оригинал описи земель Лонг-Эйкр, развернула его на столе и долго смотрела на пожелтевшую бумагу, на выцветшие чернила, на печать, потрескавшуюся от времени. Этот листок стоил пятьдесят тысяч фунтов. Этот листок мог уничтожить Колина. И через пару часов я отдам его человеку, которому не вполне доверяю, в обмен на обещание, которое невозможно проверить.

Я понимала риск. Отдать оригинал, не получив взамен парламентский билль о разводе, значило остаться без козыря, положившись на слово графа. Но пока у Колина есть деньги, а деньги, по его собственным словам, найдутся, он будет покупать врачей, подделывать заключения и добиваться моего заточения с упорством бультерьера, вцепившегося в кость. Значит, нужно сделать так, чтобы деньги у него закончились, а для этого нужен Бентли, его иск, его связи и его жажда мести, и если ценой всего этого будет оригинал документа, отданный на честное слово, то я готова заплатить эту цену, потому что альтернатива Бедлам.

Убрав документ обратно в ящик, я посыпала оба письма песком, выждала, пока чернила схватятся, стряхнула песок обратно в песочницу и запечатала конверты сургучом, вдавив печатку с такой силой, словно ставила точку в приговоре.

Колокольчик звякнул, и Джейн возникла в дверях, присев в книксене, из которого она, впрочем, поднялась ещё до того, как юбки успели коснуться пола.

— Джейн, попроси Томаса подняться.

Через минуту в кабинет вошёл Томас. Он замер у порога, вытянувшись в струну со старательной серьезностью, которой мальчишки его возраста пытаются подменить недостающий опыт.

— Томас, отнесите это, — я протянула ему оба конверта. — Первый в контору мистера Финча. Второй на Гросвенор-сквер, двадцать четыре, в особняк лорда Бентли.

Рыжая голова кивнула, конверты исчезли во внутреннем кармане, и Томас испарился с такой бесшумной стремительностью, что я не успела даже убрать со стола чернильницу, а входная дверь внизу уже хлопнула.

Следующий час ушёл на текущее. Ответила на приглашение леди Каупер, вежливо приняв его. Отклонила приглашение миссис Прю, сославшись на нездоровье. Просмотрела счета от мясника, от молочника и от угольщика, подсчитала расходы за неделю, сверила с книгой миссис Грант и обнаружила расхождение в два шиллинга, которое, впрочем, объяснялось тем, что миссис Грант купила лишний фунт свечей для людской, о чём забыла записать. Я внесла поправку, поставила дату и перешла к следующему счёту.

К часу дня я закончила с бумагами, спустилась в столовую и пообедала в одиночестве. Миссис Грант, с присущей ей убеждённостью, что хозяйку надо кормить основательно, даже если хозяйка об этом не просила, подала холодный пирог с курицей и ветчиной в рассыпчатом тесте, телятину с маринованными огурчиками, свежий хлеб, масло, сырную тарелку и стакан ячменной воды с лимоном.

Миссис Грант подала и удалилась, и я осталась за столом одна, ковыряя вилкой пирог и думала.

Думала о том, что сказала леди Олдридж вчера вечером, вернее, не сказала, а подразумевала, крича на весь зал о «неблагодарной жене». Олдридж была ядовита, глупа и злонамерна, но в одном-единственном пункте, она была права, и это была та правда, от которой не отмахнёшься, как от мухи. После развода я перестану быть виконтессой Роксбери. Перестану быть леди Сандерс. Стану просто миссис Морган, женщиной без титула, без мужа, с фамилией, которую уже вываляли в грязи.

Морганы… Я отодвинула тарелку и уставилась в окно, за которым прогрохотал закрытый экипаж с гербом на дверце, а следом промчался курьер, взбивая копытами коня дорожную пыль.

В памяти Катрин, среди множества детских воспоминаний, которые всплывали порой некстати, сохранилась одна острая и горькая обида. Ей было лет десять-одиннадцать, когда она впервые поняла, что их фамилия может звучать как насмешка. Весь Кент тогда обсуждал, как Морган-старший изуродовал родовые пастбища, продав узкую полосу земли под канал, и обсуждал с тем сладострастным злорадством, какое провинциальные соседи приберегают для чужих ошибок. Дочка мельника из Тонбриджа передразнивала её на ярмарке: «Морган-канавщик! Морган-канавщик!» — а маленькая Катрин стояла, сжав кулаки, и ненавидела отца с яростной, детской несправедливостью, на какую способны только дети, которые ещё не понимают, что взрослые иногда бывают правы.

Соседи тогда действительно качали головами и прочили ему разорение: отдать земли предков под грязную канаву, под шум барок и крики лодочников было чем-то за пределами приличий, почти неприличнее карточного долга. Отец Катрин выслушивал это с неизменной вежливостью, кивал, соглашался, что времена тяжёлые, и продолжал торговаться с инженерами канальной компании, выбивая право на собственную пристань и ренту с каждой баржи, которая пройдёт мимо наших ворот.

На канальные деньги отец привёз из Бирмингема паровую машину Уатта. Это тоже обсуждали, с удовольствием и долго, потому что кирпичная труба рядом с почтенным старым домом была зрелищем странным и, по мнению многих, унизительным для семьи, владевшей этой землёй три поколения. Но отец видел дальше соседей. Шерстью в Кенте занимались все, а хлопком не занимался никто, потому что хлопок был делом ланкаширским, манчестерским, и кентскому джентльмену соваться туда было всё равно что фермеру лезть в ювелирное ремесло. Старший Морган рассудил иначе: канал давал дешёвую доставку сырья из лондонского порта, куда американский хлопок приходил тюками, а паровая машина позволяла не зависеть от капризных ланкаширских рек. Он поставил прядильные станки, нанял механика из Болтона, который за двойное жалованье согласился переехать в кентскую глушь, и через три года мануфактура Морганов выпускала хлопковый, тонкий муслин дешевле индийского, и спрос на него рос с каждым сезоном, потому что муслиновые платья вошли в моду так стремительно, словно вся Англия только и ждала повода раздеться.

Но война меняла всё. Я помнила, как маменька рассказывала уже замужней Катрин, что заказы падают. Муслин, которым славилась наша мануфактура, шёл на дамские платья и мужские сорочки, а в военное время людям не до обновок. Морские пути стали опасны, американский хлопок дорожал с каждым месяцем, цены на уголь подскочили, а машина Уатта жрала уголь с аппетитом, который не убавлялся оттого, что заказов стало меньше. Эдвард держался, но я знала, что дела идут скверно.

Я допила ячменную воду, отставила стакан и задумалась. Вся беда в том, что Эдвард сейчас не стал бы меня слушать. Колин успел побывать у Эдварда и сделал своё дело. Что именно он наговорил брату, я могла лишь догадываться, но яд подействовал: Эдвард искренне считал меня повредившейся в уме, побои выдумкой, а развод блажью истерички. Со слов Лидии, он потерял двух торговых партнёров, которые не захотели иметь дело с семьёй, чьё имя треплют в газетах, и винил в этом меня, а не Колина. И мне нужно было как-то его переубедить, склонить на свою сторону. Не оправдываясь, не умоляя, а единственным способом, который Эдвард Морган, сын своего отца, уважал по-настоящему: деньгами.

Флоту нужна грубая ткань: мешки для провианта и пороха, чехлы для орудий, тюфяки для коек, перевязочный холст для лазаретов. Станки позволяли перестроиться, хлопок годился и для грубого полотна, и если я сведу Эдварда с нужными людьми в Интендантстве, контракт на военные поставки вытянет семейное дело из ямы, в которую его загнала война. Брат, обязанный мне спасением мануфактуры, перестанет верить Колину и встанет на мою сторону, потому что трудно считать безумной женщину, которая только что спасла тебе состояние. И фамилия Морган зазвучит иначе: не как имя скандальной семейки, но как имя людей, которые кормят флот и шьют ему паруса. С такими свет считается вне зависимости от того, что болтают за чаем.

Оставалась Лидия. Эдвард, наверняка, до сих пор не знал истинной причины моего разрыва с Колином. Значит, в письме нужно было сказать достаточно, чтобы брат задумался. Подвести его к единственному выводу: Лидию нужно выдать замуж. Быстро, тихо, в провинции, за первого порядочного человека, который согласится. Для Эдварда это будет вопросом чести: пока незамужняя Лидия носит фамилию Морган, каждая сплетница в Кенте будет тыкать в неё пальцем. Замужество же закроет тему.

А для меня это было ещё кое-чем важным. Скоропалительная свадьба без торжества скажет свету ровно то, что я хотела, чтобы он услышал: семья Морганов торопится избавиться от запятнанной дочери. И когда дело дойдёт до Парламента, когда лорды будут решать, заслуживаю ли я развода, поспешное замужество Лидии ляжет на чашу весов аргументом, который не нуждается в словах. Родной брат выдал её замуж так, словно прятал улику. Значит, связь была. Значит, Колин виновен.

Всё складывалось. Не идеально, не гладко, с трещинами и заплатами, но складывалось. Оставалось одно: убедить Эдварда.

Что ж, значит пришло время писать. Я поднялась из-за стола, прошла в кабинет, села за секретер и взяла чистый лист.

'Дорогой брат,

Вместе с этим письмом я возвращаю Вам шляпку Лидии, оставленную ею в моём лондонском доме на Кинг-стрит во время визита, о подробностях которого я предпочту умолчать. Скажу лишь, что наша сестра приезжала ко мне с требованиями, которые я не сочла возможным удовлетворить. Из нашей с Лидией беседы я заключила, что Вам, дорогой брат, известна далеко не вся правда о причинах моего отъезда из Роксбери-холла. Полагаю, Вы слышали лишь ту версию событий, которую счёл нужным изложить мой муж. Позвольте же мне дополнить её. Церковный суд вынес своё решение, и ныне весь Лондон обсуждает прискорбную связь лорда Роксбери с сестрой собственной жены. Наша репутация в свете, увы, пала жертвой их безрассудства.

Однако я пишу не для того, чтобы умножать наши печали, а для того, чтобы их поправить. Прежде всего о Лидии. Каковы бы ни были её прегрешения, она носит нашу фамилию. В Ваших интересах выдать её замуж как можно скорее, за любого порядочного человека. Не в Лондоне, разумеется, здесь её имя слишком на слуху, но в провинции найдётся немало достойных джентльменов, для которых дочь Моргана из Кента, даже с подпорченной репутацией, будет партией не худшей, чем местная дочь пастора. Чем быстрее Лидия станет чьей-то женой, тем быстрее свет забудет, чьей она была любовницей.

Теперь о деле. Я вспоминаю 1788 год, когда наш покойный отец проявил редкую для джентльмена проницательность. Продав земли под канал и вложив средства в паровые машины мистера Уатта, он обеспечил нам положение, о коем многие лишь мечтают. Ныне, когда Англия ведёт тяжкую войну, а морские пути полны опасностей, потребности Короны меняются. Изготовление тонких муслинов ныне едва ли сулит те выгоды, что прежде.

Я имею честь быть представленной особам, кои ведают снабжением Его Величества флота. Думаю, что наши мануфактуры могли бы сослужить добрую службу Отечеству, поставляя грубый хлопковый холст для нужд Адмиралтейства. Подобные контракты принесут семье не только почёт, но и доходы, способные затмить былую славу отцовского дела.

Взамен я ожидаю от Вас лишь подобающей твердости. В предстоящих спорах с лордом Роксбери мне необходима поддержка главы рода. Надеюсь на Вашу готовность защитить наши общие интересы.

Ваша преданная сестра, Катрин'.

Перечитала дважды, убедилась, что каждое слово стоит на своём месте, посыпала песком, запечатала сургучом и поднялась из-за стола как раз в тот момент, когда внизу хлопнула входная дверь и по лестнице загрохотали знакомые башмаки. Томас, раскрасневшийся от беготни и довольный собой, как гончая, принёсшая дичь, протянул мне два конверта с ответами.

— Оба приняли, миледи. Мистер Финч сказал, что будет непременно, а у лорда Бентли дворецкий передал, что его светлость прибудет к назначенному часу.

— Молодец. Вот ещё одно, — я сунула ему конверт с письмом и кивнула на картонку со шляпкой Лидии, стоявшую в углу кабинета с того самого злополучного визита. — Письмо и коробку отправишь завтра утром почтовым дилижансом в Кент, на имя мистера Эдварда Моргана. Адрес я напишу на коробке, подожди минуту.

Я вывела адрес на крышке, Томас подхватил картонку под мышку, сунул конверт за пазуху и умчался вниз, перепрыгивая через две ступеньки.

Оставшийся час до визита я провела в кабинете, перебирая счета и делая вид, что сосредоточена на цифрах, хотя на самом деле прислушивалась к каждому звуку за окном и к каждому скрипу половицы.

Без четверти три внизу стукнул дверной молоток, и дом, дремавший в послеобеденной тишине, разом встрепенулся: зашуршали юбки миссис Грант в прихожей, скрипнула входная дверь, послышались голоса, и через минуту Джейн уже стояла на пороге кабинета.

— Миледи, лорд Бентли и мистер Финч просят вас принять.

Я выпрямилась в кресле, одёрнула платье и обвела кабинет быстрым взглядом. Стол в порядке, бумаги убраны, оригинал лежит в верхнем ящике. Чернильница закрыта, перо вытерто. Комната была скромной, далёкой от кабинета графа с его красным деревом и глобусом на бронзовой подставке, но чистой, опрятной и достаточно приличной, чтобы не вызвать презрения.

— Проводите их сюда, Джейн. И попросите миссис Грант подать чай.

Бентли вошёл первым, и кабинет, и без того небольшой, сразу сделался теснее. Он окинул комнату оценивающим взглядом, и если скромность обстановки его и разочаровала, то виду он не подал. Напротив, он прошёл к предложенному креслу и сел с тем же невозмутимым достоинством, с каким садился бы в кресло Виндзорского дворца.

Финч вошёл следом, немного взволнованный, с кожаной папкой под мышкой, которую прижимал к себе так, словно в ней находились не бумаги, а его жизненные сбережения. Впрочем, учитывая наше соглашение, он был не так уж далёк от истины.

— Милорд. Мистер Финч, — я кивнула обоим. — Благодарю, что приехали.

— Ваша записка не оставляла сомнений, леди Сандерс, — Бентли откинулся в кресле. — «То, что я ожидал увидеть». Интригующая формулировка. Полагаю, вы не стали бы тревожить меня ради пустяков.

— Не стала бы, — подтвердила я. — Но прежде чем перейти к делу, я должна рассказать вам о том, что произошло вчера на балу у леди Джерси.

Я изложила всё коротко. Разговор Колина с Ярмутом, подслушанный за бальной колонной — не лучший способ получать сведения, но тем не менее.

Финч, слушая, медленно темнел лицом. К тому моменту, как я закончила, у него было выражение человека, которому не впервые приходится иметь дело с пакостью, но который от этого не привыкает к ней.

— Это возмутительно, — произнёс он с той сдержанной яростью, которая у Финча означала высшую степень негодования. — Это прямое злоупотребление процедурой. Если Кросби…

— Мистер Финч, — Бентли оборвал его одним словом, произнесённым негромко, но с интонацией, от которой Финч осёкся и захлопнул рот. — Успокойтесь. — Он повернулся ко мне. — Леди Сандерс, я понимаю вашу тревогу. Однако позвольте заметить: после вчерашнего вечера, после того как вы вошли в дом леди Джерси под руку с герцогом Кларенсом, ужинали в компании адмирала Грея, вели разумные деловые беседы о поставках для флота и произвели впечатление на людей, чьё мнение в этом городе стоит дороже любого медицинского заключения, обвинение в безумии будет выглядеть не просто нелепо, а смехотворно. Ни один судья, находящийся в здравом рассудке, не подпишет ордер на помещение в Бедлам женщины, с которой накануне ужинал сын короля.

Я молчала, обдумывая его слова. В них был смысл, и смысл этот принёс мне больше облегчения, чем я ожидала.

— А что касается Ярмута, — продолжил Бентли, и голос его сделался суше, — насколько мне стало известно, лорд Ярмут согласился провести вашего мужа на приём за одну деликатную услугу, природу которой я предпочту не уточнять. Дружбы между ними нет и быть не может: Ярмут использует вашего мужа, как используют наёмную лошадь, и выбросит его, едва она захромает.

— Хорошо, если так, — произнесла я и, выдержав паузу, открыла верхний ящик стола.

Пожелтевший лист лёг на стол между нами, как карта, брошенная на сукно.

Бентли посмотрел на документ. Потом на меня. Потом снова на документ. И осторожно, кончиками пальцев, как берут хрупкую, бесценную вещь, поднял его и поднёс к свету из окна. Его взгляд пробежал по строчкам, задержался на печати, на подписях, на межевых описаниях, и я увидела, как в глубине глаз разгорается тот самый огонь, который я видела при нашей первой встрече, когда он впервые взял в руки копию.

— Оригинал.

— Да, — подтвердила я. — Он ваш.

— Вы мне настолько доверяете, леди Сандерс?

— Нет. Доверие это роскошь, которую я не могу себе позволить, — ответила я честно. — Однако у меня сейчас нет выбора, милорд. Пока у Колина есть деньги, он будет искать способы меня уничтожить. Если ваш иск лишит его состояния, ему станет не до Бедлама. А когда Колин будет разорён, те, кто сегодня его поддерживает, разбегутся быстрее крыс с тонущего корабля. И тогда, милорд, развод станет вопросом месяцев, а не лет.

Бентли помолчал, глядя на документ так, как смотрят на вещь, которую ждали долго и уже почти перестали надеяться получить. Потом аккуратно сложил пожелтевший лист вчетверо, убрал во внутренний карман сюртука, застегнул пуговицу и поднялся.

— Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вас развели, — произнёс он. — Иск о незаконном обогащении будет подан в течение недели.

Бентли ушёл. Через минуту внизу хлопнула входная дверь, и я услышала, как на улице зацокали копыта его экипажа.

Я осталась с Финчем. Поверенный сидел в кресле, вцепившись в свою кожаную папку, и смотрел на меня с выражением человека, пережившего землетрясение и обнаружившего, что дом устоял, но все вазы побились.

— Мистер Финч, — произнесла я, усаживаясь напротив. — А мы с вами продолжим, у нас с вами ещё много дел.

Он моргнул, встряхнулся, раскрыл папку и извлёк перо с чернильницей, готовый записывать, и я подумала, что жадность, при всех её недостатках, обладает одним несомненным достоинством: она делает людей исполнительными.

Я рассказала ему о пожаре, о котором он ещё не слышал, и он побледнел снова, но уже не от страха, а от осознания того, что поджог пивоварни, принадлежащей поставщику Адмиралтейства, это не мелкое хулиганство, а серьёзное преступление, способное привлечь внимание людей, с которыми шутить опасно. Я рассказала об охране, о четвёрке бывших матросов, нанятых Диком, и о том, что за безопасность придётся платить.

— Также, мистер Финч, в ближайшее время к вам, вероятно, обратится мистер Бейтс из Интендантства, — добавила я. — Мы расширяем производство. Адмирал Грей поддержал идею выкупа соседней пивоварни и объединения цехов.

Финч уставился на меня, и рот его приоткрылся так медленно, что я успела сосчитать до трёх, прежде чем он закрылся.

— Расширяем? — переспросил он хрипло. — Выкуп ещё одной пивоварни?

— Именно.

— Но это… это же… — он замолчал, подбирая слово, и слово, видимо, оказалось слишком большим для его рта, потому что он просто выдохнул и произнёс почти благоговейно: — Боже правый.

— Боже правый, мистер Финч, но вполне земной. Подготовьте смету. Когда Бейтс свяжется с вами, у вас должно быть всё готово. Я не хочу, чтобы Интендантство ждало.

Финч кивнул, быстро записал что-то в блокноте, захлопнул папку и коротко попрощавшись, вышел из кабинета.

Когда за Финчем закрылась дверь, я ещё какое-то время сидела неподвижно, глядя на пустой ящик стола, где ещё час назад лежал оригинал. Потом посмотрела на часы. Половина пятого. Мэри ушла утром и до сих пор не вернулась.

До Саутуорка час пути, на пивоварне дел на полчаса, обратно час. Она должна была быть здесь к трём, самое позднее к четырём.

Задержалась у Эббот? Помогает Хенкоку с воротами? Застряла в пробке на мосту? Десяток объяснений, одно разумнее другого. Но вчера кто-то поджёг мои ворота, а сегодня Мэри до сих пор не вернулась из Саутуорка.

Я позвонила в колокольчик.

— Джейн, Дик дома?

— Да, миледи, внизу.

— Пришлите его. Немедленно.

Дик уже переступал порог кабинета, когда внизу, в прихожей, раздался голос, от которого у меня разжались пальцы, стиснувшие подлокотник кресла.

— Миссис Грант, я только на минуту переобуюсь, башмак натёр ногу до крови!

Мэри. Живая, невредимая и, судя по голосу, озабоченная исключительно состоянием собственной обуви.

Я услышала, как она затопала по лестнице, и вскоре запыхавшаяся и, раскрасневшаяся, с выбившейся из-под чепца прядью, появилась в дверях кабинета, на ходу стягивая перчатку.

— Миледи, простите, что задержалась! Там такое творилось…

— Что случилось? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, а не так, как колотилось сердце.

— Привезли ещё две туши, одну за другой, возчики напутали с очерёдностью и свалили всё разом, Хэнкок ругался так, что собака у Таббса лаяла в ответ. Потом явились плотники с новыми воротами, и ворота не влезали в проём, пришлось подтёсывать на месте. А ещё доставили одежду для рабочих, ту, что мисс Эббот заказывала, и надо было каждому подобрать по размеру, а Барнс заявил, что его фартук слишком короткий, а Типпинг, что его слишком длинный, и они чуть не подрались, пока мисс Эббот не рявкнула на обоих так, что оба мигом притихли.

Она говорила быстро, захлёбываясь словами, и по горящим щекам и блестящим глазам было видно, что день на пивоварне привёл её не в ужас, а в восторг. Потом она осеклась, посмотрела на меня внимательнее и вдруг притихла.

— Вы волновались, — сказала она, и это был не вопрос.

Я помолчала секунду.

— Переодевайся и спускайся ужинать, — ответила я с улыбкой, которая далась мне легче, чем я ожидала. — Расскажешь остальное за столом.

Мэри кивнула и убежала наверх, я же повернулась к Дику, всё ещё стоявшему у порога.

— Не понадобилось, Дик. На сегодня ты свободен.

Он кивнул и вышел, как всегда бесшумно, а я осталась одна в кабинете и думала о том, что на этот раз обошлось. Сегодня Мэри задержалась из-за фартуков и ворот, но в следующий раз причина задержки может оказаться совсем другой. Поэтому больше Мэри без сопровождения дом не покидает.

За ужином Мэри не умолкала. Она рассказывала о плотниках, которые ругались по-валлийски и пили чай из одной кружки, передавая её по кругу; о том, как мисс Эббот научила её записывать вес каждой принятой туши и проверять клеймо мясника; о том, как Хэнкок, приняв третью тушу, сказал «хватит на сегодня» таким голосом, что возчик четвёртой, уже подъезжавший к воротам, развернулся и уехал обратно, не задав ни единого вопроса. Я слушала, ела бараньи котлеты с мятным соусом, которые Бриггс приготовил так, что мясо таяло на языке, и ловила себя на странном чувстве: гордости за эту девушку напротив, которая ещё совсем недавно была служанкой, а сегодня рассказывала о приёмке туш с уверенностью человека, знающего свое дело.

— Миледи, — Мэри доела, аккуратно промокнула губы салфеткой и чуть замялась. — Я помню про уроки письма. Если я вам больше не нужна сегодня, я бы хотела позаниматься. А с Диком начну завтра, если позволите. Он сегодня, кажется, не в духе.

— Что случилось?

— Не знаю, миледи, — Мэри пожала плечами. — Буркнул что-то на крыльце и ушёл в людскую. Может, устал.

— Хорошо. Занимайся. Свечу не забудь погасить.

Мэри поднялась и ушла, а я допила ячменную воду и откинулась на спинку стула. Дом затихал. Миссис Грант убирала со стола, позвякивая фарфором, за окном садилось солнце, и длинные тени вытягивались через Кинг-стрит, как пальцы засыпающего великана…

Следующие дни слились в один, длинный, густой, плотно набитый делами, как чемодан, в который запихивают вдвое больше, чем он может вместить. Утром — Саутуорк, мясо, печи, Коллинз с его вечным «держим ровно, миледи», Хэнкок с его руганью, Эббот с её журналами, в которых цифры множились быстрее, чем я успевала их проверять. После полудня — Кинг-стрит, счета, письма, визиты: леди Каупер за чаем расспрашивала о производстве с интересом, который мог быть и искренним, и разведывательным, леди Мизтон на прогулке в Гайд-парке осторожно зондировала мои отношения с графиней Уэстморленд, а миссис Прю, к которой я всё-таки заглянула по настоянию леди Уилкс, оказалась именно такой, как описала её моя наставница: безобидной, скучной и помешанной на вышивании.

Интендантство не торопилось с выкупом пивоварни Таббса. Бейтс, при всей его исполнительности, натолкнулся на проблему, о которой я предпочла бы не знать: Таббс не желал продавать. Хмурая, багроволицая физиономия моего соседа то и дело маячила у забора, и до меня доходили слухи, переданные через Хэнкока, а тому через его приятеля из паба на углу, что Таббс пустил по Саутуорку сплетню, будто мы сушим тухлое мясо и травим им матросов. Сплетня была нелепой, но в Саутуорке, где люди верят слухам охотнее, чем фактам, она могла прижиться, пустить корни и однажды дотянуться до кого-нибудь, чьё мнение стоило дороже мнения пивовара.

Мне нужно было с этим разобраться, но руки не доходили. Дни были расписаны по часам, и в каждый час втискивалось больше дел, чем он мог вместить.

В пятницу, ближе к вечеру, я сидела в кабинете пивоварни, в закутке у окна, который Эббот обустроила для себя, а теперь уступала мне по вечерам, и подводила итоги первой полной рабочей недели.

Цифры лежали передо мной на листе, выстроенные столбцами, и от каждой из них тянулась ниточка к реальным людям, реальному мясу, реальным дровам и реальным деньгам.

За семь дней мы приняли четырнадцать туш. При среднем весе в пятьсот фунтов это составило семь тысяч фунтов общего веса. После обвалки и удаления жил осталось четыре тысячи фунтов чистой мякоти. На склад поступило тысяча двести фунтов сушёного продукта. Я поделила четыре тысячи на тысячу двести, и получился коэффициент три с половиной: из каждых трёх с половиной фунтов свежего мяса выходил один фунт сушёного. Итого: две туши в день давали чуть больше ста семидесяти фунтов готового продукта. В неделю тысячу двести.

Я подсчитала порции. Если дневная норма матроса составляла треть фунта, тысячи двухсот фунтов хватало на три тысячи шестьсот суточных рационов. Один недельный цикл нашего цеха обеспечивал фрегату с экипажем в двести человек восемнадцать дней полной автономности. Восемнадцать дней, в течение которых команда ела бы не тухлую солонину с червями, а нормальное мясо, размоченное в кипятке за четверть часа.

Теперь овощи. Две телеги, нагруженные доверху, привозили нам около тысячи фунтов сырой моркови, лука, репы и капусты. После чистки, шинковки и удаления порченого оставалось восемьсот фунтов. Коэффициент усушки у овощей был жёстче, чем у мяса: десять к одному. Десять фунтов свежей моркови превращались в один фунт сухих хлопьев, невесомых, ломких, похожих на древесную стружку, которые при добавлении кипятка за полчаса набухали и становились вполне сносной суповой основой. Итого: из восьмисот фунтов сырья выходило восемьдесят фунтов сухой овощной смеси. Сорок граммов на порцию — этого хватало, чтобы бульон из сушёного мяса превратился из просто съедобного в почти вкусный.

Мои шесть печей работали теперь в два цикла. Днём, с шести утра до восьми вечера, в них сушилось мясо, а ночью, с девяти до пяти утра, на остаточном жару, когда кирпичи отдавали мягкое, ровное тепло, досушивались овощи. Двадцать четыре часа — полный оборот. Печи не остывали, дрова не кончались, люди работали в две смены, и всё это пожирало деньги с аппетитом, которому позавидовала бы машина Уатта.

Я выписала расходы. Дрова и уголь: четыре фунта двенадцать шиллингов в неделю. Жалованье рабочим: семь фунтов. Охрана: два фунта. Сырьё, доставка, мелкий ремонт, инструменты, тряпки, мыло — ещё три фунта. Строительство новых ворот, которое плотники, с присущей этому ремеслу неспешностью, всё ещё не закончили: шесть фунтов разовых затрат. Итого за неделю набегало около двадцати трёх фунтов, не считая затрат на сырье, которую Интендантство оплачивало напрямую.

Доход: расчет с Бейтсом шел за объем обработки сырого веса. За переработку четырех тысяч фунтов свежей говядины по семь с половиной пенсов за фунт выходило сто двадцать пять фунтов. Овощи шли по два пенса за фунт: девятьсот шестьдесят фунтов — это еще восемь фунтов. Итого: сто тридцать три фунта дохода минус тридцать фунтов расходов. Чистая прибыль предприятия за неделю: сто три фунта.

Сто три фунта. Я перепроверила дважды, потом в третий раз, и цифра не изменилась. Сто три фунта в неделю, четыреста двенадцать в месяц, без малого пять тысяч в год. Мои десять процентов от этой суммы — десять фунтов в неделю — уже казались мне целым состоянием, но цифра общего дохода кружила голову сильнее. Пять тысяч фунтов в год под моим управлением. Мои десять процентов от этой суммы составляли больше пятисот фунтов в год — это было больше, чем годовой доход многих джентльменов, чьи жёны с презрением отворачивались от меня на приёмах. И я знала, что это только начало.

Печей было всего шесть, и они работали на пределе. Если бы удалось выкупить пивоварню Таббса, нанять вторую бригаду, объёмы удвоились, а стоимость сырья в пересчёте на фунт готового продукта упала, потому что возчики брали дешевле за большие партии, а дрова оптом обходились на треть меньше.

Составив отчёт для Бейтса, я в конце добавила два абзаца о том, что мощности цеха исчерпаны, печи не остывают круглые сутки, а спрос растёт быстрее, чем я могу его удовлетворить. Намёк был прозрачен: если Интендантство хочет больше продукта, ему придётся помочь мне расшириться.

Я отложила перо, потёрла затёкшую шею и вышла в цех.

Коллинз стоял у печей, проверяя заслонки перед ночной загрузкой овощей. Старик работал молча, сосредоточенно, и по тому, как он прикладывал ладонь к кирпичной кладке, определяя жар на ощупь, чувствовалось, что печи для него давно перестали быть механизмами и стали чем-то вроде живых существ, со своим характером и капризами.

— Как ночная смена, Коллинз?

— Справимся, миледи. Мальчишки подменяют друг друга по два часа, никто не засыпает.

— Хорошо. Если будут проблемы, утром доложите мисс Эббот.

Хэнкок нашёлся во дворе, где он подправлял навес над разгрузочным помостом, вбивая гвозди с мрачной сосредоточенностью, с какой вбивают гвозди люди, представляющие на месте шляпки чью-то конкретную физиономию.

— Таббс опять ходил вдоль забора, — буркнул он, не прерывая работы. — Вынюхивал.

— Пусть вынюхивает, — ответила я. — Если перелезет, позовите Джека.

Хэнкок оскалился, и оскал этот был красноречивее любого ответа.

Я попрощалась с Коллинзом, Эббот и рабочими, и вышла к экипажу. Дик уже ждал у ворот, рядом стояла Мэри с холщовой сумкой через плечо, в которой, я была уверена, лежала тетрадь с упражнениями: Мэри теперь не расставалась с ней, как солдат не расстаётся с мушкетом.

Домой добрались к пяти. Час на то, чтобы смыть с себя Саутуорк: умыться, переодеться, привести волосы в порядок, заколоть их так, чтобы они выглядели не как после дня у печей, а как после утренних занятий за секретером. Мэри переоделась быстрее, и когда я спустилась, она уже стояла в прихожей, чистая, причёсанная, в своём лучшем платье которое мы купили три дня назад у портнихи на Бонд-стрит.

Без четверти шесть к крыльцу подкатила карета леди Уилкс.

— Дорогая, вы готовы? — леди Уилкс высунулась из окна экипажа с выражением нетерпеливого оживления, которое появлялось у неё всякий раз, когда предстояло куда-нибудь ехать, и не убавлялось, даже если ехать предстояло всего лишь в парк. — Садитесь скорее, пока не стемнело и не зарядил дождь, хотя, зная английскую погоду, одно неотделимо от другого.

Я забралась в карету, Дик ловко подтянулся и забрался на козлы к кучеру, а Мэри, подхватив юбки, нырнула в карету следом за мной и скромно устроилась на узком переднем сиденье. И мы покатили по Сент-Джеймс-стрит в сторону Гайд-парка. Леди Уилкс всю дорогу рассказывала мне последние новости с таким увлечением, словно каждая сплетня была эпизодом захватывающего романа, и она была в нём одновременно рассказчиком, читателем и критиком

В Гайд-парке в этот час было людно. Модный час, между пятью и семью вечера, собирал весь Лондон, который имел значение, и значительную часть того, который значения не имел, но отчаянно хотел иметь. По Роттен-Роу катились блестящие, лакированные экипажи, с гербами на дверцах и кучерами в ливреях, а вдоль аллей прогуливались пешие: дамы с зонтиками от солнца, джентльмены в цилиндрах, офицеры в мундирах, няньки с детьми, и все они двигались медленно, чинно, с выражением лиц, которое бывает у людей, пришедших не столько гулять, сколько быть увиденными.

Мы оставили карету у Камберленд-Гейт и пошли пешком по тенистой аллее, вдоль которой цвели каштаны. Воздух был тёплый, густой, пахло скошенной травой и конским навозом, и над всем этим стоял негромкий гул множества голосов, перемежаемый стуком копыт, скрипом колёс и далёким смехом.

Мы шли по аллее уже минут десять, обмениваясь кивками со знакомыми и незнакомыми, когда леди Уилкс вдруг понизила голос и взяла меня под руку чуть крепче обычного.

— Кстати, дорогая, я навела справки о графе Хейсе.

Я повернулась к ней.

— И?

— Род не из старых, всего пять поколений, и то с натяжкой. Титул получен при Георге Втором за какие-то услуги, природу которых приличные люди предпочитают не уточнять. Состояние нажито на торговле, на всём, чём можно заработать. Человек, по общему мнению, грубый, резкий и до крайности неприятный в делах. С ним стараются не иметь ничего общего, а те, кто имел, не любят об этом вспоминать.

— Почему?

— Потому что Хейс из тех, кто покупает не товар, а людей. Он входит в дело как партнёр, а выходит из него как хозяин, и бывший владелец обнаруживает это, когда уже поздно. — Леди Уилкс посмотрела на меня серьёзно, без обычной своей лукавинки. — Будьте осторожны с его любезностями, дорогая. Когда такой человек предлагает содействие, он имеет в виду не ваши интересы, а свои.

Я кивнула, запоминая. Леди Уилкс тем временем уже смотрела вперёд, и выражение её лица заметно оживилось.

Вторая неделя пролетела в том же режиме. Утром грязный Саутуорк, запах сырого мяса, печной жар и ругань Хэнкока. Вечером сверкающие приёмные залы, хрусталь, свечи, улыбки, которые значили всё что угодно, кроме того, что означали, и разговоры, в каждом из которых нужно было слышать ни слова, а то, что за ними пряталось.

За это время мы отправили в Интендантство ещё одну партию: двенадцать мешков сушёной говядины и три мешка овощной смеси, плотно увязанных, промаркированных и снабжённых ведомостью мисс Эббот, в которой каждый фунт был учтён с точностью, достойной банковского клерка. И пора было подвести промежуточный итог нашего сотрудничества, поэтому я пригласила мистера Бейтса встретиться в кабинете моего поверенного.

Прибыв за полчаса до назначенного времени, заранее сообщив об этом Финчу запиской, я оставив Дика у кэба, с облегчением нырнула в прохладу каменного здания, прячась от июньского зноя.

Финч встретил меня на лестнице, запыхавшийся и суетливый, как всегда, но с выражением лица, которое я за последние недели научилась безошибочно распознавать: у Финча были новости.

— Леди Сандерс, прошу вас, проходите.

Я села, расправила юбку и приготовилась слушать.

— Итак, — Финч плюхнулся в своё кресло, раскрыл папку и извлёк из неё несколько листов, исписанных мелким почерком. — Иск лорда Бентли подан. Ответчик уведомлен. И, леди Сандерс, эффект превзошёл мои самые смелые ожидания.

Он наклонился вперёд, и глаза его за стёклами очков заблестели охотничьим блеском, какой появляется у стряпчих, когда чужие беды оборачиваются их профессиональным триумфом.

— Суд выдал временный запрет на распоряжение землями. Это означает, что ваш муж не может ни продать эти земли, ни заложить их, ни даже собирать с них ренту до завершения разбирательства.

Я молчала, ожидая продолжения, потому что по тому, как Финч ёрзал в кресле, было очевидно, что запрет на распоряжение это лишь начало.

— Но это ещё не всё, — он перевернул страницу, и голос его приобрёл ту смакующую интонацию, с какой гурман описывает особенно удачное блюдо. — Лондонское Сити, как вам известно, леди Сандерс, живёт репутацией. Стоило банку «Куттс и Ко» получить уведомление об иске от такого человека, как граф Бентли, и новости быстро разлетелись по конторам. Мне стало известно, что виконт обратился за краткосрочным займом, а управляющий, сообщил, что «ввиду открывшихся обстоятельств» кредит невозможен. Виконт, говорят, побагровел и хлопнул дверью так, что со стены упал портрет основателя банка.

Финч довольно оскалился.

— А также я узнал из достоверных источников, что у виконта имеется крупный долг перед неким мистером Модаунтом, ростовщиком с Ломбард-стрит, человеком, который не боится скандалов и располагает, скажем так, убедительными средствами взыскания. Виконт закладывал ему доход с тех самых земель. Теперь, когда иск Бентли стал публичным, Модаунт понял, что залога не существует. Мне передали, что он уже дважды являлся к виконту и требовал объяснений. Прилюдно… у парадного входа… со свитой.

— Со свитой? — переспросила я.

— Двое молодых людей крепкого телосложения и невыразительной наружности, — Финч деликатно откашлялся. — Формально его помощники. На деле… ну, вы понимаете.

Я понимала.

— А что касается общества, — продолжил Финч, — По моим сведениям, после истории в Уайтс, о которой вы, полагаю, уже слышали, управляющий клубом, мистер Бейкер, деликатнейшим образом предложил виконту воздержаться от визитов до урегулирования финансовых вопросов. Формулировка была изящной, но смысл однозначен: его попросили не приходить.

Финч откинулся в кресле и сцепил пальцы на животе.

— Более того: его имя вычеркнули из списков приглашённых на три ближайших ужина, о которых мне достоверно известно.

— Мистер Финч, — я не сдержала улыбки, — для человека, чья контора расположена в двух шагах от Докторс-Коммонс, а не от Сент-Джеймсского дворца, вы поразительно осведомлены о том, что происходит в гостиных, куда вас, простите за прямоту, едва ли приглашают.

Финч нисколько не обиделся. Напротив, он расцвёл с довольством человека, которого похвалили за то, чем он втайне гордился.

— Леди Сандерс, поверенный, который знает лишь то, что написано в бумагах, не выиграет ни одного дела. У меня есть свои источники, и я предпочитаю, с вашего позволения, не раскрывать их природу. Скажу лишь, что прислуга в этом городе знает больше, чем хозяева, и стоит значительно дешевле.

Я кивнула и задумалась. Слухи, которые лорд Бентли запустил несколько недель назад, о том, что виконт Сандерс нечист на руку и живёт на чужие деньги, теперь получили документальное подтверждение в виде судебного иска, и этот иск, как камень, брошенный в пруд, гнал круги всё дальше, захватывая банки, клубы, гостиные и карточные столы.

Однако из всего этого следовало и другое. Колин не дурак. Загнанный в угол, лишённый денег и друзей, он очень скоро поймёт, откуда взялся документ у Бентли. Оригинал описи земель хранился в доме Сандерсов, и единственный человек, который мог его забрать, это жена, сбежавшая из Роксбери-холла. Два и два сложить нетрудно, а Колин, при всех его недостатках, складывать умел.

— Мистер Финч, — произнесла я, — всё, что вы мне рассказали, разумеется, обнадёживает, но вы и сами понимаете, чем это чревато.

Финч кивнул, и лицо его посерьёзнело. Он понимал, он был адвокатом по бракоразводным делам и повидал достаточно, чтобы не питать иллюзий.

— Колин поймёт, как документ оказался у Бентли, и придёт ко мне не с визитом вежливости.

— Я уже подумал об этом, леди Сандерс, — Финч снял очки и протёр их полой сюртука, что делал всегда, когда нервничал. — И должен признать, что перспектива тревожит меня не только за вас, но и за себя.

— Вот именно, мистер Финч. А значит, нам обоим нужно быть осторожнее, чем когда-либо. — Я помолчала. — Как продвигается билль?

Финч водрузил очки обратно на нос и заговорил:

— Билль представлен в Палату лордов лордом Спенсером. Первое чтение прошло без возражений, это формальность. Второе чтение назначено на следующую неделю, и вот тут, леди Сандерс, начинается настоящее дело. Лорды будут решать, заслуживает ли ваш случай того, чтобы двигаться дальше. Прецедентов нет, ни одна женщина до вас не подавала парламентский билль о разводе на подобных основаниях, и это одновременно наша слабость и наша сила: слабость, потому что лорды не любят новшеств, и сила, потому что обстоятельства вашего дела настолько вопиющи, что отказ будет выглядеть как попустительство греху, которому и названия-то приличного нет.

— А что после второго чтения?

— Комитетские слушания. Лорды вызовут свидетелей, допросят их под присягой. Нам понадобятся показания о побоях, о связи виконта с вашей сестрой, медицинские заключения. Доктор Моррис готов выступить, я с ним говорил. Если комитет утвердит — третье чтение, потом Палата общин, потом королевское одобрение.

— Сколько времени на весь процесс?

Финч помедлил.

— Палата лордов, если повезёт и не будет серьёзных возражений, месяца полтора-два. Потом Палата общин, там быстрее, но ещё три-четыре недели. Потом королевское одобрение. Итого при самом благоприятном раскладе три месяца. Но парламент уходит на каникулы в конце июля. Если билль не пройдёт хотя бы комитетские слушания в Палате лордов до каникул, всё отложится до осенней сессии, а это ноябрь.

— Значит, у нас три недели, — произнесла я.

— Чуть больше, но по существу да.

— Делайте невозможное, мистер Финч. Возможного уже недостаточно.

Он кивнул, и мы на некоторое время замолчали, каждый думая о своём, тишину кабинета нарушало лишь тиканье часов да далёкий грохот телеги на Найтрайдер-стрит. Но вот Финч уже открыл было рот, чтобы сказать что-то ещё, когда внизу хлопнула входная дверь, по лестнице затопали шаги, а через минуту в дверях кабинета появился Бейтс.

— Леди Сандерс. Мистер Финч, — он приветствовал нас обоих коротким наклоном головы, сел в предложенное кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом, и положил портфель на колени. — У меня хорошие новости. Первая партия сушёного мяса и овощной смеси доставлена на фрегат «Неукротимый», который готовился к выходу в Ла-Манш. Когда баталер принимал груз на борт, он дважды перевесил мешки, решив, что весы врут: ваш продукт занимает втрое меньше места и весит вчетверо легче, чем стандартные бочки с рассолом. Он доложил капитану, капитан поднял шум, шум дошёл до Адмиралтейства, и лорд-комиссар лично распорядился вскрыть один мешок для проверки.

— И?

— Вскрыли. Кок на «Неукротимом» сварил пробную порцию прямо на глазах у офицеров, ещё до отплытия. — Бейтс позволил себе подобие улыбки. — Матросы, которым раздали миски, решили, что капитан рехнулся и выдал им свежее мясо в честь какого-то праздника. Когда им объяснили, что это сушёное мясо, размоченное в кипятке, по палубе пошёл такой ропот недоверия, что боцману пришлось вынести мешок и показать содержимое, прежде чем команда успокоилась.

Финч за своим столом тихо хмыкнул. Я слушала с удовольствием, но по тому, как Бейтс не торопился расстёгивать портфель, было ясно, что он подводит к чему-то более существенному, чем байки с «Неукротимого».

— Адмиралтейство, — Бейтс наконец раскрыл портфель, достал папку и положил на стол лист с печатью Адмиралтейства, — предлагает перезаключить контракт на десять тысяч фунтов сушёного продукта ежемесячно.

— Мистер Бейтс, шесть печей дают тысячу двести фунтов в неделю. Это около пяти тысяч в месяц. Десять тысяч — это удвоение мощностей. Печи и так работают на износ, кирпичная кладка уже требует ремонта. Мне нужны дополнительные площади. Что с соседним зданием?

Бейтс помрачнел. Довольство, только что светившееся на его лице, уступило место выражению, которое я уже видела на лицах людей, столкнувшихся со стеной там, где ожидали открытую дверь.

— Таббс, — произнёс он коротко, как произносят имя болезни. — Он было согласился продать. Мы обсудили условия, сошлись на цене, а потом, в последний момент, передумал. Отказался наотрез и без объяснений.

— Без объяснений?

— Формально да. Но мне стало известно, что у него появился влиятельный покровитель. Человек, который, судя по всему, пообещал Таббсу нечто более выгодное, чем наша цена. Я инициировал процедуру реквизиции: Адмиралтейство имеет право изымать ресурсы для нужд обороны, и здание, расположенное рядом с действующим поставщиком флота, вполне подпадает под это право. Однако покровитель Таббса, — Бейтс поморщился, — оказался не так прост. Меня предупредили, что в случае принудительного изъятия в газетах поднимется шум о «произволе властей». Я могу обвинить Таббса в препятствовании снабжению флота, но на это потребуется время.

— Мистер Бейтс, вы сказали, что Таббс был готов продать и вдруг резко передумал. Когда именно это произошло?

Бейтс нахмурился, потёр подбородок и уставился в потолок так, словно дата была написана на лепнине.

— Дней семь-восемь назад. Может, чуть больше.

— Хм… А влиятельный покровитель Таббса, случайно не граф Хейс?

Бейтс удивлённо осёкся и уставился на меня так, словно я прочитала запечатанное письмо, не вскрывая конверта.

— Да, — выдавил он наконец. — Откуда вы знаете?

— Более того, мистер Бейтс. Я почти уверена, что в самое ближайшее время, если это уже не произошло, граф Хейс станет собственником этой пивоварни. И тогда он придёт ко мне с предложением, от которого будет трудно отказаться. Он уже намекнул, что желает помочь мне в деле.

Бейтс откинулся в кресле, скрестил руки на груди и несколько секунд молча разглядывал меня с выражением человека, заново оценивающего собеседника. Потом произнёс, старательно подбирая слова:

— Если так, леди Сандерс, то я, признаться, не вижу в этом большой беды. Адмиралтейству нужен продукт. Если граф Хейс обеспечит вам площади и ресурсы, мы будем только рады. Всё-таки вы… — он замялся, недоговорив, но я поняла.

Всё-таки вы женщина. Женщина, управляющая производством, которую проще было бы заменить мужчиной, человеком солидным, с капиталом и связями, который взял бы на себя все эти неудобные, неженские, неприличные вещи и избавил бы Интендантство от необходимости объяснять лордам-комиссарам, почему снабжением Его Величества флота занимается особа в юбке.

Я промолчала, не потому что нечего было сказать, а потому что сказанное в гневе редко приносит пользу, а мне сейчас нужна была не справедливость, а результат.

— Мистер Бейтс, — произнесла я ровным голосом, — десять тысяч фунтов в месяц я обеспечить пока не могу. Мои шесть печей дают пять тысяч, и они уже на пределе. Но если Адмиралтейство заинтересовано в увеличении объёмов, давайте обсудим, что для этого нужно с вашей стороны и с моей.

Следующие полчаса мы провели за расчётами. Обсудили сроки наращивания мощностей, промежуточные объёмы поставок, порядок приёмки и расчётов. Финч записывал, скрипя пером. Я настояла на понедельной оплате вместо ежемесячной и на праве отказать в приёмке негодного сырья без штрафа. Бейтс сопротивлялся по второму пункту, но уступил: если мясо будет гнилым, то и продукт выйдет гнилым, а виноват будет не мясник, а он. Контракт подписывать было рано, но мы согласовали условия, и Финч взялся подготовить окончательный текст к концу недели.

Когда с делами было покончено, Бейтс, собрав бумаги и аккуратно уложив их в портфель, поднялся, застегнул латунную пряжку и произнёс:

— Леди Сандерс, полагаю, окончательное утверждение займёт не более недели.

Откланявшись, он вышел, вскоре хлопнула входная дверь и в кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием пера Финча, который всё ещё дописывал что-то в своём блокноте.

— Мистер Финч, мне нужно, чтобы вы узнали есть ли в Саутуорке здания, пригодные для производства, которые сейчас выставлены на продажу? Склады, мастерские, пивоварни, что угодно, лишь бы были стены, крыша и место для печей. И желательно не слишком далеко от моего нынешнего цеха.

— Я наведу справки. Саутуорк большой, леди Сандерс, и в военное время многие дела прогорают. Думаю, найдётся не одно подходящее место.

— Найдите несколько на выбор и… мистер Финч, — я помедлила, — проверьте, не связан ли кто-нибудь из владельцев с Хейсом.

— Сделаю, леди Сандерс.

Финч ещё что-то чиркнул в блокноте и проводил меня до лестницы, на ходу пообещав через три дня прислать список подходящих зданий. Я попрощалась, спустилась на улицу, где июньский зной за время моего визита не убавился ни на градус. Дик помог мне забраться в кэб, сел рядом с кучером, и мы тронулись.

Лондон за окном кэба разворачивался привычной чередой: Ладгейт-Хилл с его книжными лавками, над которыми висели пёстрые вывески, наползая одна на другую, как бельё на верёвке; Флит-стрит с газетными конторами, откуда мальчишки-разносчики выбегали пачками, горланя заголовки, от которых я успевала разобрать лишь «Наполеон» и «Египет»; Стрэнд с его витринами, толпами и вечной пробкой у моста, в которой наш кэб застрял на добрые четверть часа, покачиваясь между фургоном мясника и каретой с заколоченными ставнями; потом Чаринг-Кросс с конной статуей и цветочницами, и наконец тихие, степенные улицы Сент-Джеймса, где даже голуби вели себя прилично и воздух пах не навозом, а жасмином из палисадников.

Я невидяще смотрела на всё это многообразие и беспрестанно думала о Хейсе. Он терпеливо и неторопливо выстраивал вокруг меня ловушку, с расчётом человека, привыкшего к тому, что добыча сама придёт в силок, если правильно расставить верёвки. Сначала записка, потом Таббс, которого он убедил не продавать пивоварню Интендантству. Затем, надо полагать, покупка этой самой пивоварни, и тогда Хейс окажется моим соседом, явится ко мне с предложением, от которого мне действительно будет непросто отказаться. Интендантство, которому нужен продукт, а не головная боль с женщиной во главе производства, с облегчением благословит этот союз, и не исключено, что уже благословило. А через полгода, когда Хейс возьмёт на себя расширение, финансы и переговоры с поставщиками, обнаружится, что партнёр незаметно стал хозяином, а я при нём приложением, которое можно поблагодарить за рецепт и отправить восвояси. Но и открыто отказать Интеданству будет слишком рискованно, так как для отказа потребуется запасной выход, а запасного выхода у меня пока не было…

Колесо экипажа с глухим ударом угодило в выбоину, и меня чувствительно подбросило на сиденье. Резкий толчок оборвал цепочку безрадостных мыслей, заставив ухватиться за кожаную петлю. Я тряхнула головой, прогоняя образ торжествующего Хейса, и выглянула в окно, гадая, где мы. Сент-Джеймс остался позади, улицы стали уже и тише. На углу знакомая цветочница как раз сворачивала свою торговлю, убирая в корзины остатки подвявших роз.

Вскоре кэб свернул на Кинг-стрит и остановился у крыльца моего дома. Миссис Грант, как обычно, отворила дверь прежде, чем я успела взяться за молоток, и холл принял меня в свою привычную тишину: тиканье часов в гостиной, запах свечей и разогретого воска, далёкий звон посуды, означавший, что Бриггс уже колдует над ужином.

Я поднялась в кабинет, стянула перчатки, бросила их на секретер и позвонила в колокольчик.

— Джейн, попросите Дика подняться ко мне.

Дик появился через минуту. Встал у порога, как обычно, молча, ожидая распоряжений. Я жестом указала ему на кресло.

— Садись, Дик. Нам нужно поговорить.

Он сел, осторожно, на краешек, руки положил на колени, спина прямая, взгляд настороженный.

— Дик, я буду говорить прямо. Мы оба знаем, что ты служишь графу Бентли и до сих пор меня это не беспокоило, однако то, что начинается сейчас, требует от тебя выбора. Мне нужен человек, который служит мне, а не докладывает всё графу. Если ты выберешь остаться с Бентли, я пойму, но тогда мне придётся найти другого.

Дик посмотрел на меня прямо, без тени замешательства, и я поняла, что он ждал этого разговора, может быть, давно.

— Миледи, я определился в тот день, когда вы сели на ящик во дворе пивоварни и ели суп вместе с рабочими. Граф хороший человек, и я ему благодарен, но служу я вам.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда с этой минуты ты не просто охранник. Ты отвечаешь за безопасность всего: мою, Мэри, пивоварни и этого дома. Это другая служба, Дик, и другая ответственность.

Он не кивнул и не сказал «понял», а чуть выпрямился, и плечи его, и без того широкие, раздались ещё шире.

— И первое, что нужно сделать — это нанять ещё людей. Найди двоих крепких и надёжных, из тех, за кого можешь поручиться. Когда я выезжаю, со мной будешь ты и один из них, третий в доме. Когда Мэри выезжает без меня, с ней двое. Ни она, ни я не покидаем этот дом без сопровождения.

— Понял.

— Второе: глаза и уши. Мне нужны люди, которые умеют наблюдать и не быть замеченными. Кто-то у дома моего мужа на Керзон-стрит, кто-то у клубов в Сити. С кем встречается, куда ездит, кто к нему приходит. То же касается графа Хейса. Для клубов и улиц сгодятся мальчишки, газетчики, чистильщики, они там свои, никто на них не обратит внимания. Но для серьёзной слежки, проследить за каретой, запомнить адрес, не потерять человека в толпе, мне нужны люди потолковее. Есть такие на примете?

Дик чуть прищурился.

— Есть. Один служил на «Агамемноне», тихий, незаметный, из тех, кого не запоминают в лицо. И ещё один, постарше, но глаз у него такой, что муху на той стороне улицы разглядит.

— Хорошо… и ещё, Дик. Мне нужен собственный экипаж. Приличный, для приёмов, но без излишеств. Узнай, где можно купить.

— Узнаю и доложу завтра к утру.

— И раз уж мы заговорили о новой должности, с сегодняшнего вечера ты занимаешься с Мэри здесь, в кабинете. Учишься читать. Человек, который отвечает за мою безопасность, должен уметь прочесть записку, разобрать донесение и проверить счёт. Это не просьба, Дик, это часть твоей новой службы.

— Как прикажете, миледи.

— Тогда на сегодня можешь быть свободен.

Дик кивнул, поднялся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Я осталась одна в кабинете, слушая, как его шаги удаляются по лестнице, поймала себя на мысли, от которой стало одновременно смешно и страшно. Виконтесса Роксбери создаёт службу безопасности и собственную разведку, а если прибавить к этому леди Уилкс, которая знает о каждом чихе в каждой гостиной от Сент-Джеймса до Мейфэра, то, пожалуй, у меня хватит сведений, чтобы захватить Англию, или хотя бы не дать ей захватить меня.

Часы в коридоре пробили шесть, но за окном Кинг-стрит всё ещё купалась в тёплом вечернем свете, который в июне держится до самой ночи, не желая уступать. Из соседского сада, вплетаясь в ленивое жужжание пчёл, долетал чей-то негромкий смех, и всё вокруг дышало таким покоем, словно ни Хейса, ни Колина не существовало на свете, и я позволила себе несколько секунд просто сидеть и слушать, прежде чем в дверь тихо постучали и Джейн, заглянув в кабинет, сообщила, что ужин подан.

За столом я была рассеянна, и Мэри, почувствовав моё настроение, не донимала болтовнёй, а ела тихо, поглядывая на меня с осторожным вниманием.

Бриггс подал жаркое из баранины с картофелем, запечённым в мясном соку, и пудинг с изюмом, а я ковыряла вилкой в тарелке, не чувствуя вкуса, и прислушивалась к звукам дома: скрип половиц, позвякивание посуды на кухне, приглушённый голос миссис Грант, отчитывающей Бетти за что-то.

Мы только допили чай, когда в прихожей раздался стук дверного молотка, а через минуту Джейн появилась в столовой.

— Леди Уилкс, миледи.

Леди Уилкс ворвалась в столовую с такой энергией, словно принесла на плечах весь вечерний Лондон, и, не дожидаясь приглашения, рухнула в кресло у камина, обмахиваясь веером.

— Катрин, вы не поверите. Вы просто не поверите!

— Чаю, леди Уилкс?

— Бог с ним, с чаем, дорогая. У меня новости, которые требуют, как минимум хереса, но я согласна обойтись и без него, лишь бы рассказать скорее.

Мэри тихо поднялась, подхватила свою книгу и, бросив на меня вопросительный взгляд, которым безмолвно спрашивала, не нужна ли она, и, получив от меня едва заметный кивок, выскользнула из столовой с лёгкостью опытной компаньонки, знающей, когда её присутствие уместно, а когда лучше раствориться.

— Итак, — леди Уилкс подалась вперёд. — Ваш муж. Вчера вечером. В Бутлс, том самом клубе мистера Олдриджа, куда его перенаправили после того, как из Уайтс его, мягко говоря, попросили. Так вот: виконт явился в Бутлс около девяти, уже изрядно навеселе, сел за карты, проиграл четырнадцать фунтов, которых у него, судя по всему, не было, и когда мистер Олдридж, его, заметьте, единственный оставшийся покровитель, деликатно заметил, что, быть может, стоит остановиться, виконт швырнул карты ему в лицо. В лицо, Катрин! Мистеру Олдриджу, который единственный ещё принимал его у себя!

— И что Олдридж?

— Олдридж побагровел и вышел. Жена его, наша бесценная леди Олдридж с перьями, устроила в холле такой визг, что лакей уронил поднос с бокалами. Виконта выставили из клуба двое слуг, под руки, через чёрный ход, как выставляют пьяного матроса из портовой таверны. Говорят, он добрался до Керзон-стрит пешком, в растрёпанном виде, без перчаток, и слуги нашли его утром в кабинете, где он просидел всю ночь, не раздеваясь, над пустой бутылкой бренди.

Леди Уилкс откинулась в кресле с видом рассказчицы, поставившей точку в особенно эффектной главе.

Я же слушала и не чувствовала ничего. Ни радости, ни злорадства, ни даже удовлетворения, только холодное понимание того, что этот человек, лишённый денег, друзей и последних остатков достоинства, сейчас опаснее, чем когда-либо.

— Леди Уилкс, — произнесла я, — благодарю вас. Новости весьма поучительны.

— Рада, дорогая, — она допила херес, который Джейн всё-таки принесла, несмотря на заявление, что можно обойтись без него, и поставила бокал на столик. — Кстати, вы же будете завтра на приёме у леди Мельбурн? Она ожидает вас, и, поверьте, отказ был бы ошибкой, которую вы не сможете себе позволить.

— Буду.

— Превосходно. — Леди Уилкс поднялась, натянула перчатки и уже у двери обернулась. — Тогда увидимся там.

Она ушла, оставив после себя запах лавандовой воды и ощущение, что я только что прослушала сводку с фронта, составленную человеком, который получает от войны эстетическое удовольствие.

Мэри заглянула в столовую.

— Миледи, если я вам больше не нужна, я бы хотела почитать. Мне осталось совсем немного…

— Конечно, Мэри. Читай и напомни Дику, что сегодня у него первый урок.

Мэри кивнула и убежала наверх. Я же поднялась в кабинет, где провела следующие два часа за секретером, разбирая накопившуюся почту и приводя в порядок счета, которые за последнюю неделю множились быстрее, чем я успевала их оплачивать. Написала записку леди Присли с благодарностью за приглашение на четверг, ответила мадам Лефевр, подтвердив утреннюю примерку, и составила для Эббот список вопросов, который Мэри заберёт с собой завтра в Саутуорк.

Около девяти из кабинета донеслись приглушённые голоса: Мэри, терпеливо и чуть нараспев произносившая буквы, и Дик, повторявший за ней хриплым, сосредоточенным упорством, с каким человек берётся за дело, которого стыдится, но от которого не намерен отступать. Я прислушалась, улыбнулась и закрыла дверь своей спальни, оставив их наедине с алфавитом.

Джейн уже приготовила постель и оставила на столике стакан ячменной воды с лимоном. Я переоделась в ночное, села на край кровати и некоторое время просто сидела, глядя на свечу, которая потрескивала на столике и бросала по стенам подвижные тени.

Завтра утром придёт мадам Лефевр с примеркой: два новых платья, которые я заказала на прошлой неделе, одно дневное, для визитов, другое вечернее, для приёмов. Потом Саутуорк, пивоварня, мясо, печи, Коллинз, Хэнкок, Эббот, цифры. Потом домой, переодеться, и вечером приём у леди Мельбурн, где нужно быть умной, обаятельной, сдержанной и производить впечатление женщины, у которой всё под контролем, хотя под контролем у меня сейчас было примерно столько же, сколько у капитана корабля, идущего сквозь шторм с дырой в борту.

И так каждый день. Пивоварня, приёмы, счета, сплетни, визиты. Бесконечная карусель, которая крутилась всё быстрее, и спрыгнуть с неё было нельзя, потому что остановка означала поражение, а поражение означало Бедлам.

Одно утешало: парламентский сезон подходил к концу. Через несколько недель палаты разойдутся на каникулы, лорды и джентльмены разъедутся по загородным поместьям, Лондон опустеет, и вместе с ним опустеют бальные залы, гостиные и парки, и можно будет наконец выдохнуть, и просто работать, без необходимости каждый день превращаться из мясника в виконтессу и обратно.

Утром следующего дня за завтраком, пока миссис Грант разливала кофе, а Джейн расставляла на столе поджаренный хлеб, ветчину, масло и неизменную розетку с крыжовенным вареньем, я протянула Мэри сложенный вдвое листок.

— Вот записка для мисс Эббот. Дик сопроводит тебя в Саутуорк, без него оттуда не уходи, дождись нас, я постараюсь приехать после обеда.

— Понятно, миледи.

— Если будет что-то срочное, пришли Джека с запиской.

Мэри кивнула, спрятала записку в карман платья, быстро допила чай и поднялась из-за стола, а через десять минут внизу хлопнула дверь, Дик что-то коротко бросил кучеру, и стук колёс по Кинг-стрит растворился в утреннем шуме города.

Дом опустел. Миссис Грант бесшумно убрала со стола, и я осталась одна с пустой чашкой и тишиной, которая в этом доме всегда казалась мне передышкой, как бывает передышка между двумя волнами, когда море набирает силу для следующего удара. А за окном тем временем самшитовый куст миссис Грант грелся на утреннем солнце, не обременённый ни парламентскими биллями, ни графами Хейсами, и я, позавидовав ему во второй раз за неделю, поднялась и пошла переодеваться к приёму модистки.

Мадам Лефевр прибыла ровно в десять, ни минутой раньше, ни минутой позже, с двумя картонками под мышкой, помощницей, нагруженной коробками с булавками, лентами и кружевами.

Примерка происходила в моей спальне, единственной комнате достаточно светлой и просторной, чтобы разложить два платья на кровати и при этом не задевать локтями шкаф. Мадам Лефевр расстегнула первую картонку и извлекла оттуда дневное платье из тёмно-зелёного бомбазина, скроенное по последней моде: высокая талия, короткий лиф, рукава-фонарики и юбка, свободными складками падающая до щиколоток.

— Примерьте, мадам, и не дышите, пока я проверю швы, — скомандовала она, опускаясь на колени и втыкая булавки с такой скоростью, что помощница едва успевала подавать.

Я стояла перед зеркалом, стараясь не дышать, а мадам Лефевр ползала вокруг меня, подкалывая подол и бормоча по-французски что-то о ширине плеч и длине рукава, перемежая профессиональные замечания светскими новостями с такой лёгкостью, словно одно было неотделимо от другого.

— Леди Марчмонт, — сообщила она, воткнув булавку мне в бок так, что я вздрогнула, — заказала у меня три платья для летнего сезона и ни одно не оплатила. Её муж, говорят, проигрался в Брукс, и теперь она ходит на приёмы в прошлогоднем муслине, выдавая его за новый фасон. — Булавка вошла в шов, и мадам удовлетворённо хмыкнула. — А миссис Дрейтон, та, что с родинкой на подбородке, велела перешить своё голубое на два дюйма ýже, потому что, видите ли, она похудела. Не похудела она, мадам, а затянулась в корсет так, что у неё на балу лопнул шов на спине, и лакей принёс ей шаль, чтобы прикрыть бедствие. — Мадам Лефевр покачала головой с сочувственным презрением. — Я ей говорила: два дюйма, мадам, это два дюйма, а не чудо Господне. Но разве кто-нибудь слушает модистку?

Я сдержала улыбку. Мадам Лефевр была из тех модисток, которые знали о лондонском обществе больше, чем любой клубный завсегдатай, потому что общество раздевалось перед ней в буквальном смысле слова и в этой беззащитности бывало откровеннее, чем на исповеди.

Второе платье, вечернее, из бледно-лилового шёлка с серебряной вышивкой по лифу, сидело лучше, и мадам, придирчиво осмотрев каждый шов, прощупав пальцами каждую складку и заставив меня повернуться трижды, осталась довольна.

— Это платье, мадам, — произнесла она с особой интонацией, которую француженки приберегают для вещей, достойных восхищения, — сделает вас самой заметной женщиной на любом приёме. Не самой красивой, заметьте, красота дешева и недолговечна, а самой заметной, что значительно ценнее.

Она собрала свои картонки, пообещала доставить оба платья в готовом виде через три дня и удалилась, оставив после себя запах розового масла и россыпь булавок на ковре, которые Джейн потом собирала на четвереньках добрых двадцать минут, ворча себе под нос что-то о том, что французские мастерицы хороши во всём, кроме уборки за собой.

Не успела я перевести дух и сменить платье на домашнее, как в дверь кабинета постучала миссис Грант.

— Миледи, девушки пришли.

Девушки. Я не сразу поняла о чём говорит миссис Грант, а потом вспомнила: горничная. Мне давно была положена личная горничная, и то, что я обходилась без неё, уже само по себе нарушало те негласные правила, которые в этом городе ценились выше писаных. Джейн хлопотала по дому и была не обучена одевать даму, укладывать волосы и подбирать наряд для приёма, что сегодняшняя примерка лишний раз подтвердила: пока мадам Лефевр колдовала над швами, Джейн стояла в углу с видом человека, наблюдающего за операцией на открытом сердце и не понимающего, за какой инструмент хвататься. Мэри, которая ещё недавно справлялась с этими обязанностями, стала компаньонкой и помощницей на производстве, и возвращать её к шпилькам и корсетам было бы расточительством.

— Проводите их в гостиную, миссис Грант. Я спущусь через минуту.

Их было три. Миссис Грант, надо отдать ей должное, провела предварительный отбор, отсеяв, по её собственному выражению, «дюжину совершенно невозможных», и представила мне лишь тех, кого сочла хотя бы отдалённо пригодными. Я села в кресло у камина, расправила юбку и приготовилась слушать, не подозревая, что следующий час потребует от меня больше терпения, чем все булавки мадам Лефевр вместе взятые.

Первая, Нэнси, девушка лет семнадцати из Суррея, была напугана так основательно и так давно, что страх стал частью её существа, как цвет глаз или форма носа. Она не могла поднять взгляд от пола и отвечала на мои вопросы шёпотом, переходящим в писк, комкая в пальцах край фартука с таким усердием, словно хотела вывернуть его наизнанку. Прежняя хозяйка, судя по обрывочным ответам, была из тех женщин, которые путают строгость с жестокостью, и Нэнси, проработав у неё два года, приобрела навыки горничной, но утратила всякое подобие собственной воли.

Вторая, Марта, была полной противоположностью: статная, уверенная, с безупречной осанкой и рекомендательным письмом от некой миссис Холтон из Мейфэра, написанным на дорогой бумаге почерком, который сам по себе был рекомендацией. Марта отвечала на вопросы чётко, по существу, без лишних слов, и руки её, когда я попросила показать, как она закалывает волосы, двигались с точностью хирурга. Одна беда: в её холодных и внимательных глазах, я прочитала то, что мне совсем не понравилось. Марта оценивала меня так же, как я оценивала её, и оценка эта, судя по едва заметному поджатию губ, когда она окинула взглядом мой скромный наряд, вышла не в мою пользу. Горничная, которая считает себя выше хозяйки, опаснее шпиона, потому что шпион хотя бы делает вид, что служит.

Третья, Полли, рыжая девица лет двадцати двух, с россыпью веснушек и смехом, который заполнял комнату, как вода заполняет ванну, не умолкала ни на секунду с момента, когда переступила порог, и до момента, когда я мягко, но настойчиво проводила её обратно за этот самый порог. За десять минут я узнала о её прежних хозяевах, об их привычках, слабостях, долгах и супружеских ссорах больше, чем хотела бы знать за всю оставшуюся жизнь, включая подробности, которые приличная горничная унесла бы с собой в могилу, а Полли, очевидно, собиралась унести с собой на ближайший рынок. Будь мне нужен осведомитель, Полли была бы идеальна, но горничная, не умеющая держать язык за зубами, — это бочка с порохом у камина.

Я отпустила всех трёх, поблагодарив за визит и пообещав дать знать через миссис Грант, и осталась в гостиной одна, раздумывая о том, что найти хорошую горничную в Лондоне оказывается не проще, чем найти хорошую пивоварню в Саутуорке.

Миссис Грант, появившаяся в дверях, осведомилась:

— Ни одна не подошла, миледи?

— Ни одна. Первая сломана, вторая себе на уме, третья протрещит обо мне на весь Лондон за неделю.

Миссис Грант поджала губы, что означало у неё одновременно согласие и неудовольствие.

— Я поищу ещё, миледи.

— Поищите, лучше подождать, чем ошибиться.

Обед я съела наскоро и в одиночестве: холодный пирог с курицей, который Бриггс приготовил накануне и который миссис Грант подала с салатом и стаканом ячменной воды, и не успела я доесть, как в прихожей послышался голос Дика, вернувшегося из Саутуорка раньше, чем ожидалось. Он заглянул в столовую, коротко доложил, что на пивоварне всё в порядке, что поговорил со своими людьми, и удалился на кухню, где миссис Грант усадила его за стол вместе с остальной прислугой.

К двум часам мы уже тряслись в кэбе по направлению к Лондонскому мосту. Июньское солнце палило через крышу экипажа, мостовая дышала жаром, и воздух внутри кэба был таким густым и горячим, что напоминал нутро печи Коллинза, только без мяса и с удвоенным количеством лондонской пыли. Я обмахивалась веером, который подхватила с секретера перед выходом, и думала о том, что карета с откидным верхом в такую погоду была бы спасением.

На пивоварне всё шло своим чередом. Я прошлась по цеху, осматривая печи. Пока все шесть работали почти исправно, кирпичная кладка держалась, хотя в двух местах я заметила тёмные пятна копоти на швах, означавшие, что раствор между кирпичами начал крошиться от постоянного жара.

— Третья, — буркнул Коллинз, не оборачиваясь, — стала дурить, миледи. Дымоход забился сажей, тяга пропала, кладка в верхнем ряду пошла трещинами. Если не починить, через неделю развалится, и хорошо если без огня.

— Сколько потребуется на ремонт?

— Дня три, если кузнец с Бермондси не подведёт с колосниками. Пять, если подведёт. А он подведёт, миледи, потому что подводит всегда, и я его каждый раз предупреждаю, а он каждый раз обещает, и каждый раз одно и то же.

— Три дня без одной печи — минус сто семьдесят фунтов готового продукта. — Я прикинула в уме и вздохнула. — Чините, но остальные пять, Коллинз, должны работать без перебоев.

Коллинз кивнул, и вернулся к своей больной печи, а я стояла посреди цеха, глядя на закопчённые стены, на ряды лотков с тёмным, подсыхающим мясом, на рабочих, которые двигались между столами с привычной размеренностью людей, знающих своё дело, и думала о том, что мне совершенно не хочется ставить здесь дополнительные печи. Это здание принадлежало Интендантству. После вчерашнего разговора с Бейтсом, после его «всё-таки вы…» и слишком лёгкого согласия с идеей Хейса, любое улучшение, сделанное мною здесь, при неблагоприятном повороте достанется тому, кто займёт моё место. Я конечно же ожидала такого исхода, но не думала, что он наступит так скоро…

Эббот я нашла как всегда в кабинете над ведомостью, и по тому, как были сжаты её губы, по тому, как резко она водила пером по бумаге, я поняла, что случилось нечто, выходящее за пределы обычных неурядиц.

— Мисс Эббот, как дела?

— Дела, леди Сандерс, были бы превосходны, если бы поставщик овощей не решил, что мы здесь содержим конюшню. — Она развернула ко мне тетрадь и ткнула пером в строчку. — Утренняя доставка. Две телеги, как обычно. Морковь, лук, капуста, всё по ведомости, всё взвешено и принято. А потом Хэнкок, спасибо ему и его носу, заглянул в третий мешок и обнаружил, что под морковью щедро наложена кормовая дрянь, которой место в коровьем стойле, а не в моей ведомости.

— Случайно?

— Я бы хотела так думать, — Эббот поджала губы ещё плотнее, отчего лицо её приобрело выражение капкана, готового захлопнуться, — но скотский корм не оказывается в мешке с морковью сам по себе. Его туда кто-то положил. Мы высыпали все мешки, перебрали каждый корнеплод, выбрали негодное и отправили обратно с запиской, в которой я изложила своё мнение о поставщике.

— Вы всё сделали правильно, мисс Эббот. Сколько потеряли?

— Около сорока фунтов. Не критично, но неприятно. Остальное чисто, я перепроверила каждый мешок дважды.

— Хорошо. Я сообщу мистеру Бейтсу, но боюсь не в его власти исправить жадность людей и нам теперь придётся перепроверять каждый мешок.

Эббот кивнула и вернулась к своим цифрам, а я вышла, оставив её наедине с ведомостью, испорченной кляксой и собственным бешенством, которое, впрочем, у Эббот всегда было продуктивным: злясь, она считала точнее.

Хэнкок обнаружился во дворе, где он, засучив рукава до локтей, распекал возчика, привезшего дрова для печей и имевшего наглость свалить их не у поленницы, а прямо посреди двора, загородив проход к разгрузочному помосту. Завидев меня, он оставил возчика в покое, стянул кепку, сунул её под мышку и подошёл, утирая лоб тыльной стороной ладони.

— Хэнкок, — я протянула ему сложенный вдвое лист, — Бейтс наконец прислал размеры ящиков.

Он развернул лист, повертел его так и этак, нахмурился и ткнул пальцем в столбец цифр.

— Это длина?

— Длина, ширина, высота, — я указала на каждую строчку. — Вот здесь, здесь и здесь.

Хэнкок кивнул, запоминая цифры с цепкостью, с какой запоминают люди, привыкшие обходиться без бумаги.

— Ясно, миледи. Длина, ширина, высота. Дюймовая доска пойдёт?

— Да, дюймовой доски хватит и пусть использует сосну или ольху, что-нибудь лёгкое, но достаточно прочное, чтобы не расколоть при падении с трёх футов. И, как и обсуждали ранее никаких зазоров. Доски в шпунт, плотно, снаружи смола. Внутрь смолу не пускать, туда пойдёт вкладыш из вощёной бумаги. Бумагу пропитываем воском сами, я объясню, как это сделать. Воск купи у свечника на Бермондси, бумагу у Типпинга, его брат на мельнице в Дартфорде. Выдели одного человека, пусть только этим и занимается.

Хэнкок кивнул и ушёл к плотникам, а я осталась стоять во дворе, привалившись к тёплой кирпичной стене, и думала о том, каких ошибок мне стоил этот урок.

Первые ящики я заказала с зазорами между планками, чтобы воздух гулял и мясо досыхало. Всё разумно, всё логично, и всё совершенно непригодно для корабельного трюма, о чём я, погружённая в технологию сушки, попросту не подумала. Крысы, сырость, солёная вода, плесень — мои ящики со щелями были для трюма не тарой, а приглашением к обеду. Бейтс, увидев их на причале распорядился переложить всё в мешки, а мешки запихать в стандартные просмолённые бочки, как издавна поступали с сухарями и солониной, после чего написал мне деликатную, почти извиняющуюся записку. Записка была вежливой, но я прочитала между строк то, что там было написано невидимыми чернилами: вы умная женщина, леди Сандерс, но море не пивоварня, и здесь свои законы.

Пришлось погрузиться в детали, которые раньше казались мне чужой заботой. Я расспросила Дика о том, как хранят провизию на кораблях, заставила его описать трюм, от крысиных нор до конденсата на переборках, и провела два вечера за чтением руководства по корабельному хозяйству, которое одолжила у Бейтса, и которое было написано таким языком, словно автор поставил себе целью сделать скучное невыносимым. Но из этой скуки родилось решение. Ящик должен быть глухим, как бочка, без единой щели. Снаружи его нужно обработать горячей смолой, которая, застывая, превращается в гладкое, твёрдое покрытие, похожее на лак, непроницаемое ни для воды, ни для крысиных зубов. Но смола воняет, и мясо, запертое рядом с просмолёнными стенками, через неделю будет на вкус как палубная доска. Значит, между мясом и деревом нужна прослойка, не пропускающая запах, а для этого прекрасно подойдет вощёная бумага. Обычные листы, пропитанные расплавленным пчелиным воском, какие используют аптекари для упаковки порошков, табачники для хранения табака и свечники для обёртки товара. В готовом виде её продавали поштучно, за пенни за лист, а в промышленных количествах никто не производил, но в этом-то и заключалась прелесть: ничего сложного, котёл с воском, бумага, пара рук, и мы можем делать столько, сколько нужно, прямо здесь, на пивоварне.

И раз уж дело дошло до такой обстоятельности, раз каждый ящик теперь будет изготовлен по спецификации Адмиралтейства, промазан, выложен вощёной бумагой и загружен продуктом, за качество которого я отвечаю головой, я решила, что на каждом ящике должно стоять клеймо. Не фамилия: Морган сейчас на слуху у всего Лондона, и не с лучшей стороны, а Сандерс мне не принадлежит и, бог даст, скоро перестанет иметь ко мне какое-либо отношение. Нет, мне нужен был свой знак, не привязанный ни к мужу, ни к скандалу, ни к прошлому, знак, по которому любой баталер и капитан узнает, откуда пришёл этот груз, и будет знать, что внутри именно то, что обещано.

Я думала об этом почти неделю, изрисовав в кабинете несколько листов бумаги вариантами, один нелепее другого, пока однажды вечером, листая газету, не наткнулась на заметку о ремонте маяка на скалах Эддистон, и не рассмеялась так, что Мэри, сидевшая с книгой на диване, вздрогнула и уставилась на меня с тревогой.

Маяк Эддистона. Эддистон — Эдисон. Свет во тьме. Человек, который изобретёт лампочку, ещё не родился и не родится ещё лет пятьдесят, но маяк, носящий почти то же имя, уже стоит на скалах у Плимута и спасает корабли от гибели. Ирония, которую не оценит ни одна живая душа в этом столетии, кроме меня, и именно поэтому она была идеальна. А для всех остальных — маяк, символ, понятный каждому моряку: свет, безопасность, надёжность.

Лучшего знака для поставщика флота не придумаешь. В центре округлая колба, внутри неё послушной петлей замерла нить накаливания — тонкий росчерк из будущего, который в этом веке сочли бы странной иероглификой. Но стоило поднять взгляд выше, и колба превращалась в основание башни, увенчанной строгим, почти аскетичным куполом маяка с острым шпилем.

Я усмехнулась собственным мыслям, тряхнула головой, отгоняя фантазии об электричестве, которому ещё предстояло дождаться своего часа, и вернулась к делам насущным. Обошла цех ещё раз, проверила последние лотки в печах, перекинулась парой слов с Барнсом, который резал мясо молча и сосредоточенно, как человек, нашедший в жизни своё призвание и не собирающийся его терять, попрощалась с Коллинзом, буркнувшим в ответ что-то нечленораздельное, кивнула Эббот, которая кивнула в ответ, не поднимая глаз от ведомости, и вышла к воротам.

Кэб ждал у новых ворот, которые плотники повесили взамен сгоревших ещё на прошлой неделе и которые Хэнкок, не доверяя чужой работе, лично проверял каждое утро, дёргая за створки так, словно хотел вырвать их из петель. Мэри уже сидела внутри, с холщовой сумкой на коленях и закрытыми глазами, и по тому, как она вздрогнула, когда я открыла дверцу, было ясно, что она дремала. Дик стоял у подножки, проверяя крепление колеса, как я велела ему делать перед каждым выездом. Убедившись, что всё на месте, он помог мне подняться, сел рядом с кучером, и мы тронулись.

Дорога домой прошла в молчании. Мэри дремала, привалившись к стенке кэба, и я не стала её будить, глядя в окно на Саутуорк, уплывающий назад, на мост, на баржи, ползущие по бурой Темзе, и думала о том, что день ещё не кончился, а силы мои уже на исходе, и что вечером мне предстоит приём у леди Мельбурн, а это значит ещё два часа улыбок, реверансов и разговоров.

На Кинг-стрит Дик помог мне выбраться из кэба, и следующие два часа превратились в подготовку к сражению, полем которого была гостиная леди Мельбурн, а оружием нежно-розовый шёлк мадам Лефевр, и правильно уложенные волосы.

Джейн помогала мне одеваться старательно, хотя шпильки она втыкала с таким воинственным усердием, словно укрепляла бастион, и дважды уколола меня в затылок, за что извинилась так пылко и так долго, что мне пришлось её утешать, вместо того чтобы утешаться самой. Платье, впрочем, сидело безупречно, и когда я в последний раз посмотрелась в зеркало, из него на меня глядела женщина, которую вполне можно было принять за настоящую виконтессу, если не знать, что три часа назад она стояла посреди саутуоркской пивоварни и обсуждала с Хэнкоком шпунтовые соединения.

— Миледи, вы красивая, — тихо сказала Мэри, заглянув в спальню, и в голосе её было столько искреннего, не просящего ничего взамен восхищения, что я невольно улыбнулась.

— Спасибо, Мэри. Не жди меня, ложись. Дику скажи, что урок перенесёшь на завтра, сегодня он со мной.

— Он обрадуется, — заметила Мэри с тенью улыбки.

— Не сомневаюсь.

Кэб подали к восьми. Дик сел рядом с кучером, и мы покатили через вечерний Лондон к особняку леди Мельбурн. Солнце ещё не село, но уже висело низко над крышами, заливая улицы золотистым светом, который бывает только в июне и который превращает даже самые неказистые лондонские фасады в нечто, отдалённо напоминающее венецианскую акварель.

У парадного входа особняка толпились экипажи, лакеи в ливреях распахивали дверцы, и дамы, придерживая юбки, выплывали на тротуар одна за другой, сверкая драгоценностями в вечернем свете. Мой безликий наёмный кэб остановился чуть в стороне, у фонарного столба, и Дик, спрыгнув с козел, подал мне руку.

Ступив на мостовую, я выпрямилась, оправила юбку и сделала шаг к парадному входу, когда из такого же безликого, неприметного кэба, остановившегося двумя экипажами позади, выскочил человек. Я узнала его прежде, чем увидела лицо. По неровной походке, с рваным, спотыкающимся ритмом, который бывает у людей, выпивших достаточно, чтобы утратить координацию, но недостаточно, чтобы утратить целеустремлённость.

Колин.

Он шёл прямо ко мне, и его бледное, осунувшееся лицо, с тёмными кругами под глазами и щетиной, которую он раньше не позволил бы себе ни при каких обстоятельствах, было лицом человека, перешагнувшего черту, за которой приличия перестают иметь значение. Галстук съехал набок, на сюртуке темнело пятно, похожее на вино, и весь он, от нечёсаных волос до запылённых башмаков, выглядел так, словно последние сутки провёл не в доме на Керзон-стрит, а в канаве.

— Ка-а-атрин, — протянул он, и его нарочито громкий голос, разнёсся по тротуару так, что головы повернулись, лакей у двери замер с подносом в руке, а две дамы, поднимавшиеся по ступеням, остановились и обернулись. — Катрин, дорогая моя жена!

Дик шагнул вперёд, загораживая меня, его правая рука скользнула к поясу, туда, где под курткой висел нож.

— Нет, — тихо, одними губами произнесла я. — Стой. Если ты его тронешь, он обвинит тебя в нападении, а меня в том, что я натравила слугу на мужа.

Дик замер, но не отступил, и его плечо, стояло между мной и Колином, как неприступная стена.

Колин остановился в двух шагах, покачиваясь, и от него несло бренди так густо, что меня замутило.

— Значит, вот так, — произнёс он, обводя мутным, расплывающимся взглядом мой наряд, кэб, Дика, парадный вход особняка и лакеев в ливреях. — Моя жена в шёлке и серебре прибыла на приём к леди Мельбурн, пока муж её… — голос его сорвался, и он судорожно сглотнул, борясь то ли с рыданием, то ли с тошнотой, — Ты ведь это сделала, Катрин? Ты! Ты отдала бумагу Бентли!

Я смотрела на него и молчала. Вокруг нас, медленно, как сгущается туман, собиралась толпа: лакеи, замершие у дверей, кучера, привставшие на козлах, дамы в вечерних платьях, джентльмены в цилиндрах, и на их лицах было то выражение, которое появляется у людей при виде чужого позора, смесь ужаса, любопытства и тайного облегчения, что это происходит не с ними.

— Ты украла мои бумаги! — Колин шагнул ближе, и голос его поднялся до хриплого крика, срывающегося на визг. — Ты натравила на меня Бентли! Ты разрушила мою жизнь! А теперь стоишь здесь, в платье, купленном на мои деньги, и улыбаешься!

— Колин, — спокойно заговорила я, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. — Вы пьяны. Вы стоите перед домом леди Мельбурн и кричите на свою жену на глазах у половины Лондона. Если в вас осталась хотя бы крупица того, что вы когда-то считали достоинством, уходите. Сейчас.

На мгновение в его глазах мелькнуло замешательство, словно мои слова пробились сквозь бренди и ярость, достигли какой-то уцелевшей части его сознания, которая ещё помнила, что значит стыд. Но только на мгновение, короткое, как вспышка спички, и тут же погасшее.

— Достоинство⁈ — он расхохотался. — Достоинство, от женщины, которая…

— Довольно, сэр.

Голос, прозвучавший за спиной Колина, был негромким, но таким властным, что Колин осёкся на полуслове и обернулся, покачнувшись. Позади него стоял джентльмен лет сорока пяти, высокий, сухопарый, в безупречном вечернем костюме. Я не знала его, но по тому, как подтянулись лакеи, как расступилась толпа, как выпрямился даже Дик, поняла, что передо мной стоял человек, чьё имя в этом городе весило больше любого титула.

— Вы позорите себя и эту улицу, сэр, — произнёс незнакомец, беря Колина под локоть с мягкой, но непреклонной хваткой, от которой Колин дёрнулся, как от ожога. — Позвольте проводить вас к вашему экипажу.

Колин попытался вырваться, но незнакомец держал крепко, а через секунду к нему присоединился лакей в ливрее, за ним другой, и Колина повели прочь от парадного входа.

Я стояла на тротуаре под взглядами нескольких пар глаз, и чувствовала как горят щёки. А затем сделала то, что была должна и чему научилась за эти недели, за эти бесконечные приёмы, визиты, улыбки и разговоры. Натянула на лицо улыбку, ту самую, которая стоила мне дороже любого платья мадам Лефевр, подняла подбородок и пошла к парадному входу.

Лестница всего три ступени, мраморный пол холла и лакей, распахнувший дверь.

— Леди Сандерс, — объявил он.

И я смело вошла, зная, что темой сегодняшнего вечера буду снова я.

На секретере, аккуратно разложенные миссис Грант, дожидались двенадцать конвертов, и по одному только их количеству, превышавшему обычную утреннюю почту, можно было судить о масштабе вчерашнего скандала. Новости в Лондоне распространялись быстрее чумы, и сцена у парадного входа леди Мельбурн, разыгранная Колином на глазах у нескольких десятков зрителей, к утру, вне всякого сомнения, обросла подробностями, которых в действительности не было, но которые делали историю значительно живописнее. Половина этих дам, я была уверена, приглашала меня не из симпатии и не из сочувствия, а из жгучего желания услышать подробности из первых рук, чтобы потом пересказать их за чаем в собственной гостиной, прибавив, разумеется, пару штрихов от себя.

Первый конверт оказался от миссис Лодис, с которой я не была знакома: приглашение на чаепитие в среду, изложенное в таких витиеватых выражениях, словно меня звали не на чай, а на аудиенцию у папы римского. Второй — от некоей леди Фэрбин, тоже незнакомой, приглашавшей на музыкальный вечер в пятницу. Третий от миссис Бимирт, которую леди Уилкс велела мне обходить стороной, но которая, видимо, решила предпринять вторую попытку, на сей раз формулировками ещё более сердечными, чем прежде. Остальные были от дам, которых я тоже не знала, и приглашения их, одно учтивее другого, отличались лишь датами и адресами, а суть была одна: приходите, покажитесь, дайте нам на вас посмотреть.

Без леди Уилкс я не собиралась принимать ни одного из этих приглашений. Достаточно того, что вчера на приёме несколько особо ретивых дам, сбившись в стайку у камина, обсуждали происшествие на крыльце в таких красках, что впору было продавать билеты, причём версия, дошедшая до меня через леди Уилкс, уже успела обрасти деталями, не имевшими никакого отношения к действительности: оказывается, Колин якобы замахнулся на меня тростью, Дик якобы достал нож, а я якобы упала в обморок.

Я отложила конверты и откинулась в кресле, закрыв глаза. Вчерашний вечер проплывал перед глазами, как театральная пантомима, в которой я была одновременно актрисой и зрительницей.

Леди Мельбурн встретила меня в зале сама, выйдя навстречу через полкомнаты, что само по себе было жестом, не оставлявшим сомнений ни у кого из присутствующих. Невысокая, полноватая, с живыми тёмными глазами и ещё не совсем угасшими следами красоты, которая в молодости, по слухам, сводила с ума половину Лондона, она взяла меня за обе руки, оглядела с головы до ног и произнесла негромко, но так, чтобы слышали ближайшие:

— Дорогая леди Сандерс, я в ужасе от того, что произошло у моего порога. Мужчина, не способный вести себя на людях, едва ли способен вести себя дома, и я полагаю, что церковный суд принял единственно верное решение.

Потом был герцог Кларенс, который, завидев меня через весь зал, двинулся навстречу своей обычной широкой походкой моряка, привыкшего к качающейся палубе, и приветствовал меня так громко и сердечно, словно мы были друзьями детства, а не людьми, встречавшимися дважды.

— Леди Сандерс! — загремел он на весь зал, и несколько дам у окна вздрогнули. — Слышал, ваш супруг устроил представление у входа. Мне жаль, что я при этом не присутствовал. Я бы лично вышвырнул его на мостовую, и поверьте, это было бы не самое худшее, что я с ним проделал.

Мне нравилась его грубость. Его прямолинейность, его громоподобный голос и полное отсутствие изворотов и недомолвок, которыми пользовались все остальные. Герцог Кларенс не маскировался. Он был тем, кем был: грубым, шумным, добродушным сыном короля, и в этом мире полутонов и полуправд его прямота действовала на меня как глоток свежего воздуха в душной комнате. Леди Уилкс рассказывала, что герцог уже десять лет живёт с актрисой из Друри-Лейн, миссис Джордан, открыто, не прячась и не стесняясь, и что у них шестеро детей, все незаконнорождённые, все носят фамилию Фитцкларенс, и что младшей, Элизабет, нет ещё и полугода. Что герцог вечно в долгах, что парламент отказывается увеличить ему содержание, потому что содержание положено на одного, а кормить приходится восьмерых, что кредиторы осаждают Буши-хаус с таким же упорством, с каким французы осаждают Мальту. И при всём при этом он обожал свою Дору, как он называл миссис Джордан, обожал детей и никогда, ни при каких обстоятельствах, не поднял руку на женщину.

Были и другие разговоры, более осторожные, более взвешенные, в которых каждое слово было обёрнуто в три слоя вежливости, из которых я выуживала крупицы полезного с усердием старателя, промывающего песок. Леди Каупер осведомилась о моём здоровье с такой заботой, словно я перенесла тяжёлую болезнь, а не скандал на крыльце. Мисс Стэплтон, ядовитая и неизбежная, подобралась ко мне во время ужина и прошипела, что леди Марчмонт считает мою историю позорной для всего сословия, на что я ответила, что леди Марчмонт имеет полное право на своё мнение, а я имею полное право его не разделять, после чего мисс Стэплтон удалилась с лицом, перекошенным от невысказанных гадостей.

А леди Уилкс, как всегда, была в своей стихии. Она порхала между группами гостей, как пчела между цветами, опыляя каждую нужной версией событий: Колин пьян, разорён и невменяем; Катрин держалась героически и что не каждая…

Мои воспоминания прервал стук в дверь. Миссис Грант вошла с подносом, на котором стоял кофейник, и ещё одним конвертом, который, видимо, пришёл с утренней почтой позже остальных.

— Почтовый дилижанс, миледи. Из Кента.

Я взяла конверт, сломала печать и развернула лист. Почерк был мне знаком, хотя я видела его лишь однажды, в памяти Катрин: крупный, с характерным наклоном вправо и аккуратными, почти каллиграфическими заглавными буквами. Эдвард.

'Дорогая сестра,

Должен признаться, известия, принесенные тобою, поначалу показались мне плодом расстроенного воображения, однако проверка фактов в церковном суде Лондона подтвердила худшее. Безрассудство Лидии и низость лорда Роксбери нанесли нам удар, от которого семья оправлялась бы десятилетиями, если бы не твоё благоразумие.

Матушка, узнав о падении Лидии, слегла в горячке. Сама же виновница не сочла нужным отрицать своей вины, да и как бы она могла, когда приговор суда стал достоянием гласности?

Я внял твоему совету действовать без промедления. И мне удалось найти человека, способного удержать Лидию в узде и избавить нас от её присутствия в Кенте и столице. Это мистер Томас Грантэм, вдовец из Нортумберленда. Он джентльмен из доброй, хотя и обедневшей семьи, и приданое Лидии, поможет ему поправить состояние его поместья. Ему сорок два года, он не имеет детей и обладает достаточным жизненным опытом, чтобы обеспечить нашей сестре тихую жизнь вдали от соблазнов, коим она так легко поддалась. Они обвенчались три дня назад и уже отбыли на север.

Что касается лорда Роксбери, то его более не будут рады видеть в нашем доме. Мне стало известно из надежных источников, что помимо морального падения, он близок к полному разорению. Теперь я горько сожалею, что наш покойный отец, ослепленный титулом, доверил твою судьбу столь никчемному человеку.

Теперь о делах. Я прочёл твоё предложение касательно поставок для флота с величайшим интересом. Времена тяжелые, и я, как глава рода, готов послужить Отечеству и нашей семье. Если твои связи в Лондоне столь прочны, как ты пишешь, я немедленно распоряжусь перенастроить станки на грубое плетение.

Буду ждать твоего приглашения в Лондон. Я готов приехать в любое удобное для тебя время и встретиться с теми людьми, которых ты сочтёшь нужным мне представить. Полагаю, интересы Морганов ныне едины как никогда.

Твой преданный брат, Эдвард Морган'.

Я опустила письмо на секретер и несколько секунд сидела, глядя на лист, на котором ровным почерком Эдварда Моргана была изложена капитуляция. Мой расчёт оказался верен: ни совесть, ни родственные чувства, ни даже стыд за те показания, которые он дал против меня, не изменили бы его мнения. А вот мануфактура, работающая в три четверти мощности, и контракт с Адмиралтейством, пахнущий спасением, заставило Эдварда взять перо и написать «твой преданный брат». Впрочем, жадность всегда была более надёжным союзником, намного надёжнее благородства, потому что благородство отступает перед страхом, а жадность не отступает ни перед чем.

Однако как бы то ни было, теперь Лидия замужем, спешно обвенчана с обедневшим вдовцом из Нортумберленда и отправлена на север. Я красочно представила себе сестрицу в сыром каменном доме посреди нортумберлендских пустошей, вдали от бальных зал, модисток и сплетен. Лидия наверняка сейчас в бешенстве от унижения. Она, которая так ловко плела интриги в гостиных, теперь будет плести чулки у камина в Нортумберленде, и единственным её зрителем станет мистер Грантэм. Мне стало почти жаль беднягу, но, может статься, у него и впрямь хватит опыта и терпения приструнить нашу сестрицу, а если нет, что ж, это уже его забота.

Но главное: семья признала вину Лидии. Тихая свадьба без гостей, высылка в глушь — всё это ляжет на стол парламентского комитета как улика, которую не нужно объяснять.

Я улыбнулась, сложила письмо и убрала его в ящик секретера. Потом позвонила в колокольчик.

— Джейн, передайте Дику, пусть готовит экипаж. И скажите Мэри, что через десять минут выезжаем в Саутуорк.

— Экипаж, миледи? — Джейн слегка замешкалась на пороге. — Тот, что Дик пригнал вчера?

Дик, выполняя мою просьбу, нашёл и купил подержанную карету, лёгкую, двухместную, с откидным верхом, тёмно-зелёную, без герба и без излишеств, но вполне приличную для поездок по городу. Обошлась она в пятьдесят пять фунтов вместе с парой гнедых, не самых молодых, но крепких и послушных, которых Дик отобрал лично на Смитфилде. Лошадей он поставил в конюшне при доме, маленькой, на три стойла, которая до нашего приезда пустовала и использовалась миссис Грант для хранения садового инвентаря. Конюх нам, конечно, не помешал бы, но Дик заявил, что с двумя лошадьми управится сам, что касается козел, то пока он будет править, а со временем посадит одного из своих людей, когда подберёт надёжного.

— Да, Джейн. Тот самый.

Через четверть часа мы катили по Кинг-стрит в собственном экипаже, и ощущение это, простое и, казалось бы, пустяковое, доставило мне удовольствие, непропорциональное событию. Больше никаких наёмных кэбов с продавленными сиденьями и кучерами, норовящими содрать лишний шиллинг. Собственные лошади, собственная карета, собственный кучер в лице Дика, который правил так уверенно, словно всю жизнь только этим и занимался.

Мэри сидела напротив, прижимая к груди сумку с тетрадями, и по её лицу было видно, что собственный экипаж произвёл на неё впечатление не меньшее, чем на меня, хотя она старательно делала вид, что ничего особенного не происходит.

Дорога через мост заняла дольше обычного: на середине столкнулись две телеги, и кучера, побросав вожжи, ругались так вдохновенно и так изобретательно, что Дик, притормозив, с интересом заслушался. И прежде чем объехать их по краю, прижал нашу карету к перилам так близко, что я невольно вцепилась в борт. Но всё обошлось, и через полчаса мы уже въезжали во двор пивоварни.

На пивоварне всё шло своим чередом. Я успела переговорить с Эббот, проверила ведомости, обсудила с Коллинзом ремонт третьей печи и приступила к осмотру первой партии новых ящиков. Но не прошло и десяти минут, как к воротам подкатил экипаж, из которого, запыхавшийся и сияющий, как начищенный пенни, выбрался Финч.

— Леди Сандерс! — он замахал рукой, даже не потрудившись отряхнуть пыль с сюртука. — Я нашёл! Нашёл, и вы должны это увидеть!

— Что нашли, мистер Финч?

— Здание, леди Сандерс! Солодовня, буквально в ста шагах отсюда, за углом, на Стони-лейн.

— Солодовня, — повторила я. — Почему она продаётся?

— Хозяин Тимоти Крэнстон, обанкротился. История, увы, типичная для нынешних времён. Пока ячмень стоил разумных денег, Крэнстон жил неплохо. Но за последний год цена на зерно взлетела втрое: неурожай, война, прибалтийский ячмень больше не идёт, а английский урожай прошлого года был скверным. Крэнстон закупил зерно по новым ценам, рассчитывая продать солод, но пивовары, поджавшись, перешли на дешёвых поставщиков из Эссекса, а некоторые и вовсе сократили варку. Он остался с полными складами сырья, за которое не смог расплатиться.

Финч перевел дух и продолжил:

— А добило его то, что налог на солод берут не с продажи, а с объёма зерна, как только оно начинает прорастать в чанах. Крэнстон заплатил акциз авансом, продать товар не смог, и акцизная служба пригрозила описать здание за долги перед Короной.

— Сколько он просит?

— Тысяча двести фунтов, — Финч понизил голос. — По нынешним ценам почти даром, ему нужны деньги сейчас, а не через полгода судебных тяжб. Человек пожилой, напуганный кредиторами до того, что готов продать хоть сию минуту, лишь бы рассчитаться и уехать к брату в Девоншир, где у того ферма и, надо полагать, не одного акцизного чиновника.

Тысяча двести. На счёте Мэри в «Куттс и Ко», после продажи жжёного солода и всех поступлений за последние недели, лежало около тысячи семьсот фунтов с лишним. До сих пор основные расходы на запуск производства несло Интендантство: покупка пивоварни, первые закупки сырья, жалованье рабочим. Но теперь, когда первая партия ушла на корабли и матросы приняли сушёное мясо за свежее, когда Интендантство заговорило о контракте на десять тысяч фунтов в месяц, оставаться на десяти процентах от чужого пирога было бы глупостью. Своё здание, свои закупки, своя цена Адмиралтейству, вот где начиналась настоящая прибыль.

Конечно, неплохо было бы оформить патент на технологию сушки. Но на себя я этого сделать не могла. На Мэри? Здание, договор поставки я смогу переписать, как только освобожусь от Колина, это вопрос месяцев. Но патент выдаётся на четырнадцать лет, а за четырнадцать лет Мэри выйдет замуж, и кто знает, как к такому подарку отнесётся её будущий муж. Оставалось надеяться на то, что рабочие, которым Эббот в пару недель назад зачитала требование о неразглашении, поостерегутся болтать. Надежда, впрочем, была слабой: секреты в Саутуорке держались немногим дольше, чем свежая рыба на июньском солнце.

Но это потом, сначала нужно увидеть то, за что я собиралась заплатить.

— Мистер Финч, давайте посмотрим это здание. Когда Крэнстон может показать солодовню?

— Прямо сейчас, миледи. Крэнстон ждёт на месте.

Я кивнула Дику, велела Мэри остаться на пивоварне и передать Эббот, что я вернусь через час, и мы пошли, Финч впереди, я следом, Дик замыкающим, через узкий переулок, пахнущий дёгтем и речной тиной, мимо глухой стены склада, мимо пустыря, заросшего лебедой, и через несколько минут, оказались перед двухэтажным кирпичным зданием с высокой трубой, потемневшей от копоти, и тяжёлыми деревянными воротами, одна створка которых была приоткрыта.

У ворот нас ждал Крэнстон. Маленький, сутулый человек лет шестидесяти, в поношенном сюртуке и несвежем галстуке, с лицом, которое когда-то было круглым и румяным, а теперь обвисло и посерело.

— Леди Сандерс? — пробормотал он, стягивая шляпу и кланяясь так низко, что я испугалась, как бы он не упал. — Мистер Финч говорил, что вы, возможно, заинтересуетесь…

— Покажите мне здание, мистер Крэнстон.

Он засуетился, толкнул створку ворот, и мы вошли.

Внутри пахло солодом, пылью и запустением. Но здание было крепким, это я увидела сразу. Толстые кирпичные стены, сводчатый потолок на первом этаже, поддерживаемый чугунными колоннами, широкие окна, заколоченные досками, сквозь щели которых пробивался дневной свет. Пол был выложен каменными плитами, отполированными десятилетиями шаркающих ног.

Но больше всего меня восхитили печи. Они были другого поколения, я ожидала увидеть то же, что стояло в пивоварне: кирпичные короба с открытым огнём, над которым на решётках сушится продукт. Но Крэнстон, при всех его неудачах, оказался человеком, понимавшим толк в технологиях. Вместо открытого пламени здесь была система косвенного нагрева: огонь горел внизу, в закрытой топке, а горячие газы шли по чугунным трубам, проложенным под решётчатым полом сушильной камеры. Железо раскалялось, отдавая ровный, сухой жар, а дым, копоть и вонь уходили в трубу, не касаясь продукта. Зерно, которое здесь когда-то сушилось, получало чистое тепло без привкуса гари.

Застыв перед этими печами, я невольно просчитывала выгоду. Печи на пивоварне топились дровами, и дрова стоили четыре фунта двенадцать шиллингов в неделю, потому что сушка мяса требовала чистого жара, а чистый жар давали только хорошие, сухие дрова. Здесь же, с чугунными трубами и закрытой топкой, можно было жечь что угодно: самый дешёвый, самый грязный, самый вонючий уголь из Ньюкасла, тот самый, который продавали на набережных Темзы по девять шиллингов за тонну и от которого шарахались даже кузнецы. Дым и сера уйдут в трубу, а мясо получит только чистое тепло от раскалённого чугуна. Стоимость топлива падала втрое. Втрое, и это при восьми печах вместо шести, каждая из которых была вдвое вместительнее моих нынешних. При таком объёме я смогу выполнить контракт Адмиралтейства на десять тысяч фунтов в месяц одной только солодовней, а пивоварню использовать как склад.

Я прошлась по зданию, заглядывая в каждый угол, ощупывая стены, проверяя кладку печей, открывая и закрывая заслонки. Крэнстон семенил следом, нервно потирая руки и бормоча что-то о том, что крыша починена в прошлом году, что дымоходы чистились весной и что водяной насос во дворе работает исправно.

Второй этаж, куда вела широкая деревянная лестница с перилами, почерневшими от времени, оказался просторным открытым помещением с низким потолком и рядами небольших окон под самой крышей. Здесь когда-то раскладывали зерно для проращивания, и пол всё ещё хранил характерные борозды от граблей. Это помещение идеально подходило для разделки и подготовки мяса: светлое, хорошо проветриваемое, а если заколотить часть окон и утеплить стены, здесь можно было бы работать и зимой.

Двор за зданием, небольшой, но достаточный для разгрузки телег, упирался в каменную стену, отделявшую его от Темзы. За стеной поблёскивала вода, и до причала, как прикинул Дик, осмотревшийся по сторонам, было не более пяти минут пешком. Это означало, что ящики с готовым продуктом можно было доставлять прямо к баржам, не таща их через весь Саутуорк.

— Мистер Крэнстон, — произнесла я, поворачиваясь к хозяину, который стоял у двери, теребя шляпу. — Тысяча двести фунтов, вы сказали?

— Да, миледи. Кредиторы… — он махнул рукой, и жест этот был красноречивее слов.

— Мистер Финч, составьте договор купли-продажи, сейчас… у вас есть бланки?

Финч, который всегда носил с собой портфель с бумагами, раскрыл его и извлёк чистые листы, чернильницу и перо.

— Покупатель — мисс Мэри Браун. Дик, сходи на пивоварню и приведи Мэри. Скажи, что ей нужно подписать документ.

Дик кивнул и вышел, а Финч уже скрипел пером, расположившись на перевёрнутом ящике у окна. Пока он писал, я объяснила Крэнстону, что оплата будет произведена сегодня, через банк «Куттс и Ко», и что мисс Браун, мой поверенный и мой охранник лично сопроводят его в банк для завершения сделки.

Крэнстон побледнел, потом покраснел, потом снова побледнел, и глаза его увлажнились так стремительно, что он отвернулся к стене и несколько секунд стоял, борясь с собой, прежде чем повернуться обратно и произнести хриплым, срывающимся голосом:

— Благодарю вас, миледи. Бог вас благослови.

Мэри появилась через десять минут, запыхавшаяся, с чернильным пятном на манжете и вопросом в глазах. Я отвела её в сторону и коротко объяснила: здание куплено на её имя, ей нужно подписать договор и поехать с Финчем и Крэнстоном в банк, чтобы оформить перевод.

— Я? В банк? — она опешила и тут же поправилась: — То есть без вас, миледи?

— С Финчем и Диком. Финч знает процедуру, он всё объяснит. А я останусь на пивоварне, у меня дела с Эббот.

Мэри помолчала секунду, расправила плечи и кивнула. Каждое такое поручение, которое она выполняет сама, без меня, делала из бывшей служанки человека, на которого можно опереться. Дело росло быстрее, чем я успевала за ним присматривать, и мне были нужны помощники.

Она подписала договор аккуратным почерком, который за последние недели заметно окреп. Крэнстон подписал дрожащей рукой. Финч заверил обе копии и убрал бумаги в портфель.

После чего Крэнстон, запинаясь от волнения, полез в карман сюртука и извлёк связку ключей на железном кольце.

— Вот, миледи. От ворот и от главной двери. Третий от кладовой на втором этаже.

Крэнстон запер ворота солодовни в последний раз, и по тому, как он задержал руку на засове, как провёл пальцами по дереву створки, я поняла, что он прощается. Потом отвернулся и зашагал к переулку, не оглядываясь.

До пивоварни дошли все вместе: Дик впереди, я с Мэри следом, Финч и Крэнстон позади. У ворот стояла моя карета.

— Мы управимся за два часа, леди Сандерс, — Финч помог Мэри забраться внутрь. — Я прослежу за всем лично.

— Я знаю, мистер Финч.

Следом за Мэри влез Крэнстон, Дик взобрался на козлы и разобрал вожжи. Карета выкатилась со двора и свернула к мосту, а я развернулась и пошла в цех, к Эббот, к расчётам, ящикам и прочим бесконечным делам.

— Внушительно, — протянула мисс Эббот, первой проходя в здание солодовни, за ней скользнула Мэри, задравшая голову и, с любопытством осматривая потолок. Замыкающим вошёл Дик, который, переступив порог, сразу же осмотрел засовы, оконные решётки и чёрный ход, ведущий во двор, и лишь убедившись, что здание не таит сюрпризов, кивнул мне коротко: чисто.

Я тоже замерла посреди первого этажа под сводчатым потолком и смотрела. Вчера, в суете, я не успела разглядеть всё как следует. Сегодня, в утреннем свете, здание раскрылось передо мной целиком, и я видела не только то, что есть, но и то, чем оно скоро станет.

У ворот, там, где сейчас зияла пустота, разместим разгрузочный помост, и телеги с тушами будут заезжать прямо во двор. Весы у входа, чтобы взвешивать сырьё сразу при приёмке. В правом дальнем углу, там, где сейчас громоздятся остатки бочек, идеально встанет пустая тара: ящики, мешки, связки вощёной бумаги. А у той стены, где сейчас ничего нет кроме осыпавшейся штукатурки, можно поставить длинные полки для готовой продукции перед отгрузкой, чтобы не держать её на полу.

Тем временем мисс Эббот уже стояла у печей. Она открыла заслонку ближайшей, заглянула внутрь, провела пальцем по чугунным трубам и выпрямилась.

— Печи перекладывали, — произнесла она, указав на стык старой и новой кладки, отличавшийся по цвету кирпича. — Видите, миледи? Нижние ряды тёмные, а верхние светлее.

— Да, Крэнстон говорил. Для светлого эля солод на открытом огне сушить нельзя, — ответила я. — Он хотел поставлять солод для дорогих сортов и вложился в переоборудование. Не помогло, разорился он по другим причинам, но печи нам действительно достались превосходные.

— Отмывать здесь придётся немало, — продолжила Эббот, поддев ногой присохший к полу жмых. — Солод въелся в камень, и пока мы его не выскоблим, мясо будет пахнуть пивоварней.

— Да, работы предстоит немало, но здесь достаточно места для комнаты отдыха с кухней, — добавила я. — На пивоварне люди едят на ящиках во дворе, и зимой это станет проблемой.

Эббот кивнула, записывая в тетрадь. Мэри стояла рядом, тоже делая свои пометки, и по тому, как она прикусила нижнюю губу, сосредоточенно хмурясь над карандашом, я видела, что она уже подсчитывает расходы.

Мы поднялись на второй этаж. Просторное помещение с низким потолком и рядами окон под крышей было именно таким, каким я его запомнила вчера: светлым, сухим, с дощатым полом, который ещё хранил борозды от граблей, которыми когда-то ворошили зерно. Но в дальнем углу, у глухой стены, громоздились мешки, бочки и кучи чего-то бурого, рассыпанного прямо по полу, и оттуда тянуло кислятиной, от которой Мэри сморщила нос.

— Это что? — спросила она.

Я подошла ближе и заглянула в первую бочку. Судя по всему, эта слежавшаяся бурая масса, покрытая белёсой плесенью, некогда была золотистым солодом Крэнстона, который он так и не смог продать. Подняв с пола брошенные кем-то деревянные грабли, я с треском проломила подсохшую корку. Из пролома тут же вырвался тяжёлый, бьющий в голову дух прокисшего сусла. Мэри отшатнулась, я же наклонилась ниже, игнорируя вонь, и увидела, что под слоем плесени и слежавшегося зерна колышется мутная, вязкая жижа, едва заметно пузырящаяся на поверхности.

— Вот почему он продавал за тысячу двести, — пробормотала Эббот, заглянув в ближайший мешок и тут же отпрянув. — Тут работы на неделю, только чтобы это вынести и вычистить.

Не обращая внимания на гримасу Эббот, я опустила палец в мутную жижу и поднесла к лицу. В нос тотчас ударило кислым, дрожжевым духом. Выпрямившись, я несколько секунд стояла неподвижно, глядя на бочку, а память услужливо подбросила картинку из университетской аудитории: преподаватель истории технологий, мелом на доске, доиндустриальные методы консервации дрожжей. Отруби как носитель, хмель как консервант, низкая температура сушки. Тонкие лепёшки, которые пекари и домохозяйки хранили месяцами и растворяли в тёплой воде, получая свежее тесто в любое время года и больше не зависели от пивоваров, у которых покупали жидкие дрожжи, портившиеся за считаные дни. Такие лепёшки не портятся, не воняют и занимают в десять раз меньше места, они перевернули бы этот рынок. Конечно, делать дрожжи сейчас из дорогого солода в промышленных масштабах бессмысленно, но прокисшее добро Крэнстона пропадало задаром, и выбрасывать то, из чего можно извлечь прибыль, было не в моих правилах…

— Миледи? — встревоженный голос мисс Эббот прервал мои воспоминания, — Извозчика нанять, чтоб на ферму вывез? Для свиней?

— Эмм… да, испорченное зерно и мешки с плесенью вывезти на ферму как корм для свиней. А бочки с жидкостью не трогать, ими я займусь сама.

— Вы намерены оставить в здании эту гниль, миледи? — в голосе Эббот прорезалось нескрываемое недоумение.

— Да, мисс Эббот. Именно эту «гниль», — я не смогла сдержать улыбки, глядя на её вытянувшееся лицо. — А теперь скажите, что вы думаете о втором этаже? Полагаю, здесь идеальное место для разделки туш?

— Да, конечно, — пробормотала она, с видимым усилием отрывая взгляд от вонючей жижи. — Мясо поступает снизу через подъёмник, если его установить вон там, у лестницы. Здесь режем, раскладываем на лотки, лотки спускаем вниз, в печи.

— Согласна. Мэри, запиши: подъёмник, ручной, лебёдочного типа, Хэнкок закажет у плотников. Далее нам потребуются разделочные столы, обитые железом, как на пивоварне. Ножи, комплект на двадцать четыре человека, если будем работать в две смены. Лотки для сушки, минимум сотня. Внизу понадобятся чаны и шумовки для подготовки мяса перед закладкой. И люди, мисс Эббот, люди, сегодняшним составом не потянем.

— Людей найду, — отозвалась Эббот, черкая в тетради. — Барнс знает толковых в Бермондси.

Мы спустились вниз и вышли во двор. Дик, пока мы осматривали здание, успел обойти периметр, проверить стену, отделявшую двор от Темзы, и даже спуститься к воде.

— До причала как я и говорил, всего пять минут пешком, миледи, — доложил он, вернувшись. — Дорога чистая, телега проедет. Стена крепкая, но калитку надо бы поставить, чтобы не таскать ящики через ворота и весь переулок.

— Да, сделаем.

Мы провели в солодовне ещё около часа. Эббот прошлась по всем помещениям, заглядывая в углы и под лестницу, составляя в уме список того, что требовало немедленного внимания. На первом этаже присохший к каменному полу солодовый жмых придётся отдирать скребками, а потом мыть с щёлоком. Наверху картина была не лучше. Борозды от граблей на дощатом полу были забиты пылью и трухой, слежавшимися в плотный войлок. Под конец мы ещё раз прошли по первому этажу, и я напоследок оглядела печи. В пустом, гулком пространстве они казались больше, чем вчера.

— Достаточно, — произнесла я. — Возвращаемся.

Я заперла ворота на ключ, убрала связку в карман, и мы двинулись обратно по переулку, но когда до пивоварни оставалось всего несколько шагов, до нас донёсся разъярённый рык Хэнкока и, мы невольно ускорили шаг.

— … а я тебе говорю, что если ты мне ещё раз привезёшь эту дрянь, я тебе этот мешок на голову надену и в Темзу сброшу! — грохотал Хэнкок, нависая над возчиком. — Ты что, думаешь, мы тут свиней кормим⁈

Подойдя ближе, я увидела на утрамбованной земле высыпанные корнеплоды из нескольких распоротых мешков: морковь, лук, капуста и вперемешку с ними, бледные свёкла и турнепс. Две телеги стояли у ворот, и судя по тому, сколько всего было рассыпано, корм для скота обнаружился не в одном мешке.

— Опять? — спросила я.

Хэнкок обернулся, багровый, с жилой, пульсирующей на виске.

— Опять, миледи. Второй раз за неделю. Только нынче уже не прячут, обнаглели, положили прямо сверху, даже не потрудились прикрыть.

Я наклонилась и подняла одну почти белую свёклу, с обрубленной ботвой и землёй, забившейся в бороздки. Повертела в руках, ощущая гладкую, прохладную кожицу, и что-то вдруг кольнуло изнутри, смутное, едва оформившееся подозрение. Не давая мысли ускользнуть, я устремилась к ближайшему разделочному столу.

Нож лежал тут же. Не заботясь о чистоте, я одним ударом рассекла свёклу надвое. Срез оказался влажным, желтовато-белым и мгновенно заблестел от выступивших капель прозрачного сока. Я поднесла половинку к лицу и лизнула.

За моей спиной повисла тишина. Хэнкок замер с раскрытым ртом. Эббот вперилась в меня так, словно я на её глазах откусила голову живой курице. Двое рабочих у печей перестали работать и смотрели на меня с выражением, которое бывает у людей, наблюдающих нечто, не укладывающееся ни в какие рамки.

Я же не обращала на них никакого внимания, едва не приплясывая от восторга.

Сахар. Сахар из свёклы.

Ещё в университете, на третьем курсе, нас возили на экскурсию на сахарный завод в Воронежской области — один из старейших в России, построенный ещё в девятнадцатом веке. Экскурсовод, пожилой технолог с пожелтевшими от табака пальцами, рассказывал об истории свекловичного сахара с такой гордостью, словно сам его изобрёл: о том, как в 1801 году некий немец открыл первый в мире завод по производству сахара из свёклы, но прогорел, и как спустя десять лет Наполеон, заставил Францию засеять свёклой тысячи акров. Тогда я слушала вполуха, думая о своём. Сейчас, стоя посреди цеха с половинкой свёклы в руке, я отдала бы многое, чтобы послушать ещё раз.

Но я знала то, чего не знал этот немец: как выпарить сок, как очистить его известью, как кристаллизовать сахар. Главной проблемой свекловичного сахара в это время была очистка: сок давал жуткий привкус земли и чего-то неуловимо скотного, от которого морщились даже те, кто был согласен терпеть многое ради дешевизны. И там, где конкуренты получили бы бурую, пахучую патоку, у меня будет белый, чистый сахар.

И это можно сделать в солодовни. Те же печи, тот же принцип: медленный, контролируемый нагрев, при котором вода испаряется, а сахар остаётся.

Да это же золотое дно. Тростниковый сахар стоил шиллинг за фунт и дорожал с каждым месяцем, потому что война не кончалась, а карибские плантации были далеко, и каждый корабль с сахаром рисковал попасть под французский каперский фрегат. Свекловичный сахар, произведённый здесь, в Саутуорке, из свёклы, выращенной в Кенте или Эссексе, стоил бы вдвое, втрое дешевле, и спрос на него был бы бездонным, потому что сахар в Англии потребляли все, от герцогов до прачек, и потребляли в таких количествах, что плантации Ямайки не успевали снабжать.

Но, увы… кормовая свёкла, которую я держала в руке, насколько мне было известно, содержала совсем немного сахара, а значит потребуется селекция. Отобрать самые сладкие корнеплоды из тех, что удастся достать, посадить их, получить семена, вырастить новое поколение, снова отобрать самые сладкие, и так из года в год, из поколения в поколение, пока содержание сахара не поднимется до приемлемого уровня. Кажется немец занимался этим семнадцать лет… но меня не было столько времени, зато у меня было преимущество: я знала, что искать, и знала, что это работает.

Как вариант можно скупить всю кормовую свёклу на рынках Саутуорка и Ковент-Гардена, перебрать, отобрать самые сладкие на вкус, выжать сок и попробовать выпарить сейчас, для эксперимента, чтобы понять, сколько сахара даст бочка свёклы при нынешнем качестве сырья, а также…

— Миледи?

Голос Эббот вернул меня на землю. Я обнаружила, что стою посреди цеха с половинкой свёклы в руке и улыбаюсь, как сумасшедшая.

— Хэнкок, — я обернулась к нему. — Собери всю эту свёклу в отдельный мешок. Всю, до последней и положи в мою карету.

— В карету, миледи?

— В карету, Хэнкок. И если в следующих поставках снова окажется кормовая свёкла, не выбрасывай. Откладывай отдельно и сообщай мне.

Он открыл рот, чтобы спросить что-то ещё, но посмотрел мне в глаза, закрыл рот и пошёл собирать свёклу, бормоча под нос что-то, из чего я разобрала лишь «свёкла», «карета» и «ну и дела».

Я вернулась в кабинет Эббот, положила половинку свёклы на стол и села, глядя на белый срез, уже начавший темнеть на воздухе. Мысли неслись галопом, обгоняя одна другую, и я заставила себя остановиться, вдохнуть и разложить всё по порядку. Для начала провести эксперимент. Выпарить сок хотя бы из той свёклы, что насобирает Хенкок, посмотреть, что получится, пусть он будет…

— Леди Сандерс, к вам посетитель. Мужчина. Назвался графом Хейсом и просит вас принять. Я не пустила его во двор и велела ждать у ворот.

— Спасибо, Мэри, ты всё сделала правильно.

Я поднялась, оправила юбку, вышла из кабинета и направилась к воротам. Дик, как обычно, оказался рядом прежде, чем я успела его позвать, и встал в двух шагах за моим левым плечом.

Граф Хейс ждал у ворот, опираясь на трость и разглядывая вывеску пивоварни с лёгкой, рассеянной улыбкой человека, который пришёл не торопясь и никуда не торопится. Он был одет не для Саутуорка: светлый сюртук, шёлковый жилет, начищенные до блеска сапоги, и весь его вид говорил не столько о визите к соседям, сколько об инспекции.

— Леди Сандерс, — он слегка поклонился, приподняв шляпу. — Какая приятная неожиданность. Я, признаться, не ожидал застать вас лично.

— Граф Хейс, — ответила я ровно. — Чем обязана?

— О, ничем особенным, — он махнул тростью в сторону улицы. — Я зашёл представиться как сосед. Вы, вероятно, ещё не знаете, но я приобрёл пивоварню мистера Таббса, так что мы теперь, можно сказать, соседи.

Я ждала этого, но изобразила лёгкое удивление, чуть приподняв брови.

— Вот как? Поздравляю, граф. Пивоварня Таббса — достойное приобретение.

— Благодарю. И позвольте заметить, что я искренне рад обнаружить вас по соседству. Помнится, на приёме вы сетовали на тесноту и нехватку места для расширения дела. Мне также стало известно, — он понизил голос и подался чуть вперёд, словно сообщал доверительную сплетню, — что Адмиралтейству пришёлся по вкусу ваш продукт, и они существенно увеличили заказ. Примите мои поздравления. Для леди это… весьма незаурядное достижение.

— Благодарю, милорд.

— Я, собственно, вот о чём хотел переговорить, — он переложил трость из одной руки в другую, и его губы чуть дрогнули в тонкой, едва уловимой усмешке. — Расширение производства требует площадей, а помещения в Саутуорке нынче недешевы. У меня теперь есть здание, у вас технология и контракт. Мне кажется, мы могли бы… сотрудничать. Я готов передать пивоварню Таббса в наше общее пользование, предоставить людей и взять на себя часть издержек.

Он замолчал, ожидая ответа, и в тишине этой паузы я услышала то, что не было произнесено: а если вы откажетесь, я буду рядом, и у меня есть деньги, связи и влияние в Интендантстве, и мне не составит труда сделать вашу жизнь значительно сложнее, чем она есть сейчас.

— Милорд, — произнесла я, взвешивая каждое слово, — ваше предложение крайне лестно и, безусловно, заслуживает серьезного обсуждения. Однако мой нынешний контракт жестко привязан к обязательствам перед Интендантством. Мне необходимо обсудить с мистером Бейтсом юридическую сторону такого расширения, чтобы не возникло затруднения с Интендантством.

Хейс едва заметно кивнул. В его взгляде мелькнуло холодное удовлетворение. Он услышал главное: я не сказала «нет». Он полагал, что Бейтс уже достаточно «обработан», чтобы подтолкнуть меня в нужные объятия. Граф считал, что переиграл меня, и это было именно то, что мне требовалось — пусть чувствует себя победителем и не ищет подвоха там, где я уже начала строить свои собственные баррикады.

Он развернулся и зашагал прочь, постукивая тростью по мостовой, а я смотрела ему вслед, пока он не скрылся во дворе соседней пивоварни. И только когда звук его шагов окончательно затих, я позволила себе глубокий вдох — воздух Саутуорка, пропитанный гарью и речной сыростью, сейчас казался удивительно чистым.

Спустя полчаса я попрощалась с рабочими. Коллинз кивнул от печей, не отрываясь от работы. Хэнкок пожал плечами, как пожимал ими при каждом прощании, будто давал понять, что без нас тут тоже справятся. Эббот проводила нас до ворот, перекинулась с Мэри парой слов и отступила обратно в тень цеха.

До Кинг-стрит мы добрались быстро: Дик знал переулки и умел объезжать пробки на мостах с безошибочностью, которая приходит только от долгой привычки к городу. Когда мы въехали во двор и Дик помог мне выбраться из кареты, миссис Грант уже стояла на крыльце.

— Когда прикажете подавать обед, миледи?

— Позже, миссис Грант, я дам знать! — бросила я на ходу, буквально взлетела по ступеням и направилась прямиком на кухню. За спиной слышались тяжелые шаги Дика — он тащил мешок с моим «сокровищем».

Бриггс, застигнутый врасплох у плиты, обернулся с ложкой в руке и от неожиданности громко икнул.

— Бриггс! — заговорила я на ходу стягивая перчатки. — Мне нужен ваш самый большой медный таз, сырое яйцо, соль и свободное место.

— Слушаюсь, миледи… — пробормотал он, мгновенно заражаясь моей суетой. Он еще не понимал, что происходит, но мой тон не оставлял времени на вопросы.

Я засучила рукава, взяла таз, набрала воды из кувшина и принялась сыпать соль горстями, не жалея, мешая деревянной ложкой, снятой прямо с крюка над плитой. Бриггс следил за каждым движением, застыв у буфета и не смея ни уйти, ни вмешаться. Когда соли набралось достаточно, я опустила в воду яйцо. Оно тотчас пошло ко дну. Я досыпала ещё горсть, опустила снова. Яйцо потянулось вверх, покачалось и нехотя выставило макушку над поверхностью.

— Отлично.

Дик поставил рядом со столом мешок со свёклой, и я принялась опускать корнеплоды в рассол по одному, вытаскивая их из мешка и отпуская в воду. Большинство всплывало сразу, и я без церемоний вылавливала их черпаком и швыряла в ведро. Бриггс при каждом шлепке чуть вздрагивал, хотя старался этого не показывать. Несколько корней, однако, ушли ко дну, именно они мне и были нужны: плотные, тяжёлые корни с высоким содержанием сухих веществ, а значит, и сахара. Я подцепила их по одному, разложила на столе и взяла нож.

— Миледи, — не вытерпел наконец Бриггс, — что вы делаете?

— Сейчас увидите.

Отложив тяжелый нож, я взяла со стола другой поменьше, с узким и тонким, как бритва, лезвием. Мне нужно было проверить мякоть, не погубив само растение. Эти девять корней были моими будущими семенами, и любая глубокая рана в сырой земле обернулась бы гнилью.

Я перевернула первую свёклу хвостиком вверх. Придерживая её за бока, я осторожно, самым кончиком ножа, сделала крошечный косой надрез у основания — там, где корень сужался, уходя в ниточку.

Мякоть на крошечном срезе оказалась плотной и — хвала небесам! — абсолютно белой, без единого розового кольца. Я прижала палец к ранке, выдавливая каплю влаги и лизнула. Сладко… это была она. Настоящая сахарная свёкла, чудом затесавшаяся в мешок.

Проверив так каждый корнеплод и убедившись, что каждая из них была той, что нужно, я, не оборачиваясь, проговорила:

— Бриггс, теперь мне нужна зола. Самая чистая, из глубины печи.

Через мгновение я услышала, как заскрежетала железная заслонка и как он, чертыхаясь под нос, выгребал серую пыль прямо в жестяной совок и вскоре совок с горкой остывающей золы уже стоял на краю стола.

Я брала каждую из девяти отобранных свёкл и с силой вдавливала крошечный влажный срез в пепел. Серая пыль мгновенно налипла на липкий сок, создавая плотную, сухую корку — идеальный пластырь, который не даст гнили добраться до сахара внутри.

Сложив корнеплоды в корзину, я вышла из кухни, кликнув Дика.

На Кинг-стрит стоял жаркий июньский день. Солнце перевалило за полдень, тени только начинали вытягиваться, и в саду за домом, в той его части, где миссис Грант выращивала петрушку и мяту, считая эти грядки своей безраздельной вотчиной, было светло и душно.

Дик, завидев корзину в моих руках, не стал задавать вопросов — просто взял лопату из сарайчика и мы пошли к забору, туда, где земля была рыхлой после недавнего дождя и ещё хранила влагу. Я стояла рядом, держа корзину с девятью корнями, и думала о том, что время у меня есть. До первых заморозков пройдёт месяца четыре, за это время корнеплоды вызреют и дадут семена, семена дадут следующее поколение, и от поколения к поколению, отбирая самые сладкие, можно поднять содержание сахара, и когда-нибудь, через несколько лет, получить свёклу, из которой сахар можно делать уже не ради эксперимента, а ради дела.

Наконец, Дик разровнял последнюю борозду и отошёл в сторону. Я опустилась на колени, не заботясь о платье, повидавшем за сегодня и без того немало, и принялась сажать корни один за другим, вдавливая каждый в тёмную, влажную землю по самую макушку. Посадив последний корень, я похлопала ладонью по земле, пожелав себе удачи и поднялась.

Дорогие читатели, сегодня небольшое отступление от привычного расписания — новая глава публикуется вне графика!

Но на этом новости не заканчиваются: завтра вас ждет еще одно обновление.

Приятного чтения;)

Лондон перед закрытием сезона жил с лихорадочностью человека, которому осталось гулять последнюю ночь перед долгой трезвостью. Знать, словно наверстывая упущенное, устраивала приёмы каждый день, и каждый день в моём расписании не оставалось ни одного свободного часа, который не был бы уже кем-нибудь занят.

Понедельник — визит к леди Брит, где за чаем обсуждали новый памфлет о реформе парламента и делали вид, что не обсуждают ничего другого. Вторник — опера в Королевском театре, куда леди Уилкс настоятельно рекомендовала явиться ещё три недели назад, объясняя, что вторник и суббота там единственные по-настоящему модные вечера, и что не появиться в опере в разгар сезона значит объявить о своём добровольном исчезновении из общества. Я всякий раз откладывала, потому что после целого дня на пивоварне, вечернего приёма оставаться ещё и до полуночи в театральной ложе, изображая восторг от итальянских теноров, было выше моих сил. Среда — Олмак, единственный в Лондоне бал, куда без специального билета не пускали даже герцогов, и где появиться в среду означало получить молчаливое подтверждение своего статуса со стороны шести патронесс, чьё мнение значило больше королевского указа. Четверг — музыкальный вечер у графини Крайтон с венским пианистом, которого все наперебой называли гением, а после антракта так же наперебой осуждали за небрежность в вопросах причёски. Пятница — чай у леди Уилкс, который неизменно превращался в военный совет с разведдонесениями о том, кто что сказал, кто с кем поссорился и чья репутация нуждалась в срочном ремонте. Суббота — снова опера, на которую я снова не попала, зато попала на ужин к леди Мельбурн. Воскресенье — прогулка в Гайд-парке между пятью и семью вечера, когда весь Лондон, имевший карету и хоть какое-нибудь отношение к титулу, выезжал на Роттен-Роу показать себя, посмотреть на других и сделать вид, что приехал подышать воздухом.

Эта неделя не стала исключением, и даже приглашённые лица были неизменны — те же залы, те же разговоры, те же улыбки, под которыми прятались те же расчёты. Моя карета остановилась у особняка вдовствующей графини Каупер, Дик отворил дверцу, и я, оправив юбку, вышла на мостовую и, влившись в поток гостей, направилась к парадному входу.

На приёме было людно, шумно и жарко, так, как бывает жарко только летом, когда солнце садится поздно и нехотя, дома успевают за день напитаться теплом и расставаться с ним не торопятся, а свечи в люстрах исправно прибавляют к общей духоте свою долю.

Леди Уилкс перехватила меня у входа прежде, чем я успела снять накидку, подхватила под руку и повела через зал с видом полководца, ведущего войска на позиции, которые он изучил заблаговременно и основательно.

— Та дама у колонны, в лиловом, — она чуть повела веером, не поворачивая головы, — миссис Кресвелл, муж её заседает в комитете по частным биллям. Безвредна, но болтлива, как сорока в гнездовой сезон, и всё, что вы ей скажете, к утру станет известно мужу. Говорите с ней только о погоде и о детях герцогини Девонширской. — Пауза, пока мы огибали группу джентльменов, увлечённых акциями Ост-Индской компании. — Рядом с ней полковник Вест, это неинтересно. А вон там, у окна, граф Пемб с супругой, и графиня Эртон — вот это уже любопытнее. Она из тех, кто составляет списки для Олмака, и если она вас заметит, что непременно произойдёт, потому что она замечает всех, улыбнитесь и не говорите ничего умного. Умное её пугает.

— Учту, — пробормотала я.

— А вот и графиня Уэстморленд, — она чуть сжала мой локоть, — и, судя по тому, как она на вас смотрит, ей есть что сказать.

Графиня Уэстморленд стояла у высокого зеркала в обществе двух дам, которых я не знала, и разглядывала меня сквозь лорнет со смесью удовлетворения и лёгкого упрёка, с какой учитель смотрит на ученика, явившегося на экзамен без должной подготовки, но всё же явившегося.

— Леди Сандерс, — произнесла она, когда мы подошли достаточно близко, — вы почти опоздали. Ещё четверть часа, и леди Каупер решила бы, что вы пренебрегаете её гостеприимством.

— Требовалось решить несколько срочных вопросов по поставкам в Адмиралтейство, — ответила я.

— Разумеется, — она чуть приподняла бровь, принимая это без дальнейших вопросов, что само по себе было знаком расположения. — Идёмте. Здесь есть люди, с которыми вам следует познакомиться прежде, чем они услышат о вас от других.

Она взяла меня под руку с хозяйской уверенностью, которая не предполагала возражений, и повела через зал, а леди Уилкс, отпустив мой локоть с видимым облегчением человека, передающего ответственность в более надёжные руки, немедленно растворилась в толпе, успев шепнуть мне на прощание:

— Слушайтесь графиню.

Первая остановка была у большого камина в дальнем конце залы, где собралась группа мужчин, по большей части военных, судя по выправке. Среди них я узнала полковника Хэмфри, с которым была представлена раньше, и ещё двух джентльменов, которых графиня представила как генерала Стюарта и некоего мистера Фаррелла, человека неопределённого рода занятий.

Разговор шёл о Египте.

— Мену сдался в июне, — говорил генерал Стюарт, отставив бокал. — Французский гарнизон в Александрии долго не продержится. Но вопрос не в том, когда они уйдут, а в том, что мы получим, когда они уйдут.

— Египет нам не нужен, — возразил Хэмфри. — Египет — это горячий песок, дорогостоящие гарнизоны и болезни, которые укладывают в постель половину батальона прежде, чем он успеет построиться.

— Египет нам нужен постольку, поскольку он не нужен Бонапарту, — произнёс Фаррелл, негромко и без интонации, и все немного помолчали, обдумывая это.

— Бонапарт сейчас занят Италией, — сказал генерал.

— Бонапарт всегда занят чем-нибудь, — отозвался Фаррелл. — Это его главная черта и главная опасность. Человек, который никогда не отдыхает, не даёт отдыхать и остальным.

Графиня Уэстморленд слушала, не вмешиваясь, и по тому, как она держала лорнет, не поднимая его, но и не опуская, я догадалась, что этот разговор она организовала намеренно: не для того чтобы участвовать, а для того чтобы я слушала.

— Леди Сандерс, — обратился ко мне Хэмфри, — вы занимаетесь поставками для флота. Как вы полагаете, надолго ли затянется блокада?

— Я занимаюсь сушёным мясом, полковник, а не стратегией, — ответила я. — Но если флот будет есть то, что поставляю я, он продержится значительно дольше.

Стюарт усмехнулся. Фаррелл посмотрел на меня с вниманием, которое я уже начинала распознавать как знак подлинного интереса в отличие от светской любезности.

— Вы правы, леди Сандерс, — произнёс он. — Армии проигрывают не сражения, а снабжение. Бонапарт это понимает лучше многих наших генералов. В своих египетских кампаниях он уделял провиантской части столько внимания, сколько иной командующий уделяет артиллерии.

— И всё же проиграл, — вставил Хэмфри.

— Проиграл флоту, — поправил Фаррелл, — а не армии. Нельзя выиграть кампанию на море с французским желудком, если против тебя стоит английский флот. — Он снова чуть повернулся ко мне. — Именно поэтому то, чем занимается леди Сандерс, важнее, чем кажется большинству из сидящих нынче за карточными столами.

Я поблагодарила его кивком, и мы простились с группой у камина, двинувшись дальше.

— Фаррелл, — произнесла графиня тихо, когда мы отошли достаточно далеко, — служит в Министерстве иностранных дел. Запомните его лицо.

— Уже запомнила.

— Хорошо. — Она чуть замедлила шаг. — А теперь поворачивайте голову медленно и посмотрите на группу у окна справа. Та молодая женщина в тёмно-зелёном, рядом с высоким господином в орденской ленте.

Я повернула голову медленно, как было велено. Молодая женщина в тёмно-зелёном платье стояла вполоборота, разговаривая с пожилым джентльменом в белом парике, и даже так, вполоборота, чувствовалась в ней особенная порода, которая бывает у людей, выросших при больших дворах: спина прямая не потому что так учили, а потому что иначе просто не умеют.

— Екатерина Семёновна Воронцова, — произнесла графиня. — Дочь посла. Умна, прекрасно воспитана и, что важнее, умеет молчать в нужный момент. Не часто встретишь.

— Вы хотите меня с ней познакомить?

— Я хочу, чтобы вы познакомились сами, — поправила графиня с той тонкой разницей в интонации, которая меняла смысл фразы целиком. — Просто окажитесь рядом.

Случай представился сам собой через несколько минут, когда пожилой господин в орденской ленте отвлёкся на кого-то за плечом Екатерины Воронцовой и она осталась на мгновение одна, разглядывая зал с сосредоточенным любопытством.

— Леди Сандерс, — представилась я, подойдя достаточно близко, чтобы говорить вполголоса.

Она обернулась. Лицо у неё было умное с чуть резковатыми чертами, которые в молодости кажутся строгими, а с годами становятся красивыми. Глаза, тёмные, с быстрым взглядом, скользнули по мне так же, как я сама привыкла смотреть на людей: не задерживаясь и не отводя.

— Воронцова, — ответила она по-английски с едва слышным акцентом, в котором угадывался петербургский французский, переложенный на русскую мелодику. — Я о вас слышала, леди Сандерс.

— Лестно, если то, что вы слышали, было хотя бы наполовину правдой.

Она чуть улыбнулась.

— Отец упоминал ваш контракт с Адмиралтейством. Он относится к этому с уважением. Семён Романович вообще относится с уважением к людям, которые делают дело, а не только говорят о нём. — Она помолчала секунду. — Вы давно в Лондоне?

— Несколько месяцев.

— И уже кормите флот, судитесь с мужем и появляетесь на приёмах у леди Каупер, — произнесла она без насмешки, просто констатируя. — Несколько насыщенных месяцев.

— Лондон к этому располагает, — ответила я. — Здесь скучать не дают.

— В Петербурге тоже, — она снова улыбнулась, и на этот раз улыбка была шире. — Просто там не дают скучать иначе…

— Вы давно здесь?

— Почти всю жизнь, — она чуть повела плечом. — Отец любит Англию. Говорит, что нигде больше не видел, чтобы люди так серьёзно относились к парламенту и так несерьёзно к остальному.

— Это точное наблюдение, — согласилась я.

— Он вообще наблюдательный человек. Он говорит, что Англия сейчас выигрывает войну не на суше и не на море, а в том, что успела сделать с промышленностью за последние двадцать лет. Пока Бонапарт завоёвывал Европу, здесь строили машины и прокладывали каналы.

— Редкая проницательность.

— Да, — сказала она просто.

Она поглядела в окно, где в тёмном стекле двоились отражения свечей, и чуть помедлив, будто взвешивая что-то, проговорила:

— Я слышала, что ваш цех сушит мясо по методу, которого здесь прежде не применяли. Отец интересовался.

— Если ваш отец пожелает, я готова прислать образцы.

— Я передам… леди Сандерс, а вы бывали в России?

— Нет, — ответила я, и это была почти правда.

— Жаль, мне кажется, вам там понравилось бы.

Я поблагодарила её, мы раскланялись, и я отошла, думая о том, что Воронцова была из тех редких людей, которые говорят комплименты так, что они не кажутся комплиментами.

Графиня Уэстморленд поджидала меня у колонны.

— Ну? — только и произнесла она.

— Умная женщина.

— Умнее многих здесь присутствующих, — сухо согласилась графиня. — И это при том, что большинство об этом не догадывается, что, безусловно, является её главным преимуществом. Идёмте, вам ещё надо поговорить с леди Каупер.

Леди Каупер нашлась там, где и должна была находиться хозяйка вечера, то есть везде разом и нигде надолго: то у столов с напитками, то у окна, то в центре какой-нибудь оживлённой группы, где она появлялась, произносила несколько точных слов и исчезала, оставляя после себя впечатление, что именно её слова и были самыми важными. Когда она наконец остановилась рядом с нами, я заметила тень усталости на ее лице — верный признак того, что улыбаться уже приходилось усилием воли.

— Леди Сандерс, — произнесла она, — как вам наш вечер?

— Содержательнее, чем я ожидала, — ответила я. — В самом лучшем смысле.

— Я рада. — Она понизила голос. — Кстати, вы слышали о новой постановке в Друри-Лейн? Кембл поставил «Гамлета», и первый спектакль был три дня назад. Говорят, в партере давка была такая, что двух дам унесли в обмороке ещё до второго акта, и это прежде, чем призрак появился.

— Я не успела, — призналась я.

— Непременно сходите. Кембл играет принца сам, и это не тот Гамлет, которого привыкли видеть: медлительный, рассуждающий. Этот Гамлет злится. — Она чуть наклонила голову. — Что мне кажется значительно честнее.

— Злится и медлит всё равно, — заметила я.

— Ну, это уже вопрос характера, — ответила леди Каупер с лёгкой иронией, которая у неё была природной. — Кстати, в Ковент-Гарден на следующей неделе даёт концерт итальянец, Джованни Батиста Крамер, пианист, если вы любите фортепиано. Я была на его выступлении в марте, и это было… — она помолчала, подбирая слово, — это было так, словно инструмент говорит, а не играет.

— Я схожу, — сказала я, и обещание это было искренним, потому что фортепиано было единственным, по чему я скучала из той жизни, которая осталась где-то за пределами этого века.

Мы поговорили ещё о театре, о выставке в Королевской академии, открывшейся в мае и ещё не закрытой, о новом романе миссис Радклиф, который все обсуждали, не прочитав, и о моде на кашмировые шали, которые привозили из Индии и которые стоили столько, что леди Каупер, по её собственным словам, купила одну и теперь думает, не продать ли дачу в Сёррее.

Потом оркестр в дальнем конце залы перестал настраивать инструменты и заиграл. Котильон начался негромко, но пары потянулись к центру комнаты, и зал ожил, засверкал, зашуршал шёлком. Леди Каупер, сославшись на необходимость переговорить с кем-то у дальнего стола, упорхнула, следом растворилась в толпе графиня Уэстморленд, и я осталась одна.

Направившись к столу с напитками, я на мгновение замедлила шаг — у дальней стены стоял Хейс в окружении четырёх мужчин, говорил он негромко, жестикулируя, и все его внимательно слушали, не перебивая. Я не стала задерживаться, взяв со стола бокал лимонада, отошла к колонне и стала наблюдать: за парами, кружившимися в котильоне; за теми, кому до танцев не было никакого дела, не торопясь ни к кому подходить.

— Леди Сандерс.

Голос я узнала прежде, чем обернулась. Лорд Гренвиль стоял чуть в стороне, держа бокал с красным вином, и в свечном свете лицо его казалось немного темнее обычного, а серо-голубые глаза светлее.

— Лорд Гренвиль, — ответила я. — Вы тоже здесь.

— Леди Каупер приглашает меня с настойчивостью, которой трудно противостоять, — произнёс он, подходя ближе. — Вы выглядите задумчивой.

— Полезные переговоры требуют осмысления.

— После вашего задумчивого вида обычно что-то происходит, — заметил он. — Помнится, в прошлый раз, когда я видел вас в подобном состоянии, наследующий день лорд Бентли подал иск.

— Совпадение.

— Возможно, — согласился он, нисколько не споря.

Несколько секунд мы молчали, глядя на зал. Котильон шёл к середине, оркестр держал темп, и пары кружились под хрустальными люстрами.

— Слышали о новом Гамлете у Кембла? — спросил он.

— Леди Каупер только что рассказывала. Говорит, в партере давка.

— В партере всегда давка, когда Кембл играет сам. — Гренвиль пригубил вино. — Я был на первом представлении. Публика ожидала привычного принца с монологом, а получила человека, которому трудно дышать от злости и который всё равно медлит, потому что умён. Это неудобный Гамлет.

— Неудобный лучше удобного.

— Обычно да, — согласился он. — Хотя удобный безопаснее. — Он посмотрел на меня. — Вы танцуете, леди Сандерс?

— Когда есть повод.

— Сегодняшний вечер разве не повод? — произнёс он и предложил руку с непринуждённой уверенностью, при которой отказывать не то чтобы нельзя, а попросту не хочется.

Котильон был в самом разгаре, и мы влились в него без лишних слов. Гренвиль танцевал так, как делал всё остальное: спокойно, без показной лихости, но с точностью, при которой партнёрша чувствует не усилие, а лёгкость, и я поймала себя на том, что после первых тактов перестала думать о шагах.

— Слышал, что вы говорили с Воронцовой, — заметил он, когда фигура танца свела нас ненадолго ближе.

— Незаурядная женщина.

— Она унаследовала лучшее от отца, а это высокая планка. Семён Романович Воронцов, — он произнёс это имя чуть медленнее, давая мне услышать русское звучание, — один из самых проницательных людей, которых я встречал на дипломатическом поприще. Он любит Англию искренне, что само по себе редкость для посла, и именно поэтому ему здесь доверяют.

— А стоит ли доверять человеку, который любит нашу страну больше своей?

Гренвиль помолчал секунду.

— Это зависит от того, чего он хочет для своей страны, — произнёс он наконец. — Воронцов хочет мира и полагает, что путь к нему лежит через Лондон.

Фигура котильона развела нас, и я оказалась на мгновение одна, в коротком промежутке между движениями и именно тогда я увидела Эстер Стенхоуп.

Она стояла у стены в нескольких шагах, с бокалом в руке, и смотрела туда, где через секунду должен был снова появиться Гренвиль, завершая очередную фигуру. Лицо её было спокойным, но та лихорадочная живость, которую я всегда в ней замечала, куда-то ушла, и вместо неё осталось нечто похожее на то, что испытывает человек, видящий в чужих руках вещь, которую давно считал своей.

Котильон закончился. Гренвиль довёл меня до ближайшей колонны, раскланялся и отошёл, и Эстер, проследив за ним взглядом, повернулась ко мне.

— Вы хорошо танцуете, леди Сандерс, — произнесла она, перехватив у проходившего мимо лакея еще бокал вина.

— Благодарю.

— Гренвиль редко танцует, — прибавила она, и в этом «редко» было столько сказанного мимоходом, что я предпочла не отвечать напрямую.

— Он любезный кавалер, — произнесла я.

— Любезный, — повторила Эстер, и слово это в её устах прозвучало так, словно она примеряла его на что-то и убеждалась, что не подходит. — Да, наверное. — Она помолчала, потом произнесла быстро и прямо: — Осторожнее с ним, леди Сандерс. Не потому что он дурной человек. Просто жизнь его устроена так, что в ней нет места для… — она оборвала себя. — Просто осторожнее.

— Ценю ваше предостережение, — ответила я.

Эстер посмотрела на меня ещё секунду, кивнула и ушла, унося свой бокал обратно в толпу, и я проводила её взглядом, думая о том, что она была, пожалуй, единственным человеком за весь вечер, который сказал мне что-то не потому что это было выгодно, не потому что это было вежливо, а потому что счёл нужным.

Я взяла у лакея бокал лимонада и отошла к окну, выходившему в сад, где было чуть прохладнее и чуть тише.

Зал жил своей жизнью: переливался шёлком и бархатом, звенел хрусталём, пересмеивался, шептался, строил планы и разрушал репутации с неутомимой деловитостью, которая отличает лондонский свет от всех прочих собраний людей, имеющих достаточно денег, чтобы не думать о хлебе, и недостаточно дел, чтобы не думать о соседях.

Тогда-то я и увидела его снова. Хейс стоял у камина рядом с Бейтсом, а тот говорил быстро, наклонившись чуть вперёд. Хейс слушал, и улыбался сыто, спокойно, как человек, дождавшийся именно того, чего ожидал. В какой-то момент он поднял взгляд и нашёл меня через весь зал. Улыбка не исчезла — она стала торжествующей, едва уловимо, но достаточно, чтобы я всё поняла.

И тут из соседнего зала докатился голос, который невозможно было спутать ни с одним другим в Лондоне: громоподобный, рокочущий, заполнявший пространство так же неизбежно, как прилив заполняет бухту.

— … а я говорю, что повар у Каупер хуже, чем на «Вэлианте», а на «Вэлианте» однажды повар сварил суп из парусины, потому что солонина кончилась!

Взрыв хохота.

Я поставила свой бокал на подоконник и пошла через зал, принимая в эту минуту единственное правильное решение.

Герцога я нашла у окна в окружении трёх офицеров, которые хохотали с безоглядной искренностью, какая бывает у людей, давно привыкших смеяться над шутками начальства и забывших, где заканчивается привычка и начинается удовольствие. При виде меня Кларенс расплылся в широкой, совершенно неподдельной улыбке и помахал бокалом.

— Леди Сандерс! Вот кому я рад! Господа, — он обернулся к офицерам, — эта леди кормит наш флот лучше, чем Адмиралтейство кормило его за последние двадцать лет. Запомните её лицо, однажды оно будет на медали.

— Ваше королевское высочество, — произнесла я, — могу я попросить вас о минуте приватного разговора?

Он замолчал, с удивлением на меня взглянув, и в его обычно весёлых глазах, мелькнуло острое любопытство.

— Прошу меня простить, господа, — бросил он офицерам, отставил бокал и предложил мне руку.

Мы отошли к оконной нише, достаточно далеко от ближайших гостей, чтобы нас не подслушали, но достаточно на виду, чтобы это не выглядело как тайное свидание.

— Слушаю вас, леди Сандерс.

Я посмотрела в его добрые, немного мутноватые от бренди глаза человека, который был третьим сыном короля, отцом шестерых незаконнорождённых детей и самым несостоятельным должником в королевском семействе. Человека, который предложил мне руку у двери леди Джерси не потому что был обязан, а потому что счёл это правильным.

— Ваше королевское высочество, я хочу предложить вам деловое партнёрство.

Он моргнул, потом усмехнулся, как человек, слышащий нечто одновременно невозможное и притягательное.

— Деловое? — он чуть прищурился, и в голосе его смешались удивление и горькая усмешка. — Леди Сандерс, боюсь, вы плохо осведомлены о моих обстоятельствах. Весь Лондон знает о моих долгах. Кредиторы стучатся в мою дверь чаще почтальона, казна урезает содержание, так что мне нечего вам предложить.

— Как вам известно, я поставляю продовольствие для флота. Несколько дней назад Адмиралтейство увеличило заказ до десяти тысяч фунтов в месяц, прибыль от этого заказа составит не менее пятисот ежемесячно и это лишь начало. Мне нужен партнёр, чьё имя в Адмиралтействе и парламенте весит больше моего, а вам нужны деньги. Я готова ссудить вам пятьсот фунтов, вложив их в наше общее дело в счёт будущей прибыли. Партнёрство равное — пятьдесят на пятьдесят.

Тишина между нами стала почти осязаемой. Кларенс, только что стоявший в своей привычной чуть небрежной манере, вдруг выпрямился, его обычно подвижное лицо застыло, а взгляд, устремлённый на меня, стал изучающим.

Он медленно, почти по слогам, будто взвешивая каждое слово, проговорил:

— Вы хотите ссудить мне пятьсот фунтов.

— Да.

— Женщина хочет ссудить мне деньги.

— Да.

— Ни одна женщина в моей жизни не предлагала мне денег. — Он немного помолчал, затем лукаво улыбнулся и пророкотал. — Но, проклятье, я буду дураком, если откажусь. Пятьсот фунтов и пятьдесят процентов прибыли?

— Пятьсот фунтов сейчас, я вложу в предприятие за вас и вычту из вашей доли в первые месяцы. Пятьдесят процентов от всей прибыли предприятия, включая новые направления, которые я намерена запустить.

— Новые направления, — повторил он. — Какие?

— Об этом поговорим, когда подпишем договор. Надеюсь, этот разговор останется между нами до тех пор.

— Разумеется. — Он слегка наклонился, и в этом жесте не было ничего от привычной светской любезности.

— Тогда завтра в десять утра, если вам удобно. Найтрайдер-стрит, контора мистера Финча.

— Найду, — буркнул он и снова улыбнулся, но на этот раз иначе: не той широкой улыбкой, которой одаривал залы и офицеров, а тем редким, немного усталым выражением, которое бывает у людей, когда их неожиданно принимают всерьёз. — Леди Сандерс, — прибавил он, подавая мне руку, чтобы проводить к столу, — вы удивительная женщина.

— Я практичная женщина, ваше королевское высочество, — ответила я. — Это значительно полезнее.

Утро выдалось на редкость тихим. Я сидела за секретером с чашкой кофе и стопкой счетов, которые миссис Грант, верная своей педантичной природе, разложила по числам и перевязала бечёвкой. Кофе был горячим, счета были неизбежными, и я разбирала их неторопливо, вписывая суммы в хозяйственную книгу и испытывая редкое, почти неловкое чувство, когда доходы пусть немного, но превышают расходы и сделать с этим совершенно нечего, кроме как признать факт и порадоваться ему в тишине.

Мэри появилась в дверях около девяти, с тетрадью под мышкой и чернильным пятном на большом пальце правой руки, которое она явно пыталась незаметно прикрыть манжетой.

— Миледи, вы просили показать упражнения.

— Показывай.

Она положила тетрадь на край секретера и отступила на шаг, и по тому, как она сцепила пальцы, я поняла, что волнуется, хотя старается этого не показывать. Тетрадь была исписана плотно: строки упражнений на нажим и наклон, отдельные буквы, потом слоги, потом слова. Первые страницы были угловатыми, буквы прыгали как попало, к середине почерк выровнялся, обрёл характер и стал узнаваемым, но ещё был непригоден для делового письма.

— Хорошо, — сказала я, листая тетрадь. — Нажим ровный, буквы не заваливаются. Вот здесь, — я указала на строчку, — «р» пишешь слишком открыто, похоже на «п». Это надо исправить.

— Да, миледи. — Она помолчала. — Я ещё кое-что принесла.

Она вытащила из-за тетради сложенный листок и протянула мне. Я развернула его. Три строки, написанные под диктовку, судя по содержанию — отрывок из какой-то книги. Почерк медленный, это чувствовалось по нажиму, две ошибки, пропущена буква в слове, но слова были разборчивы, строки держали прямую линию.

— Кто диктовал?

— Мисс Эббот.

— Две ошибки. — Я ещё раз просмотрела листок. — Ты отлично справляешься.

Мэри радостно кивнула, забрала тетрадь и листок и поспешила к себе — сегодня она намеревалась наконец приступить к «Эвелине» Фанни Бёрни, которую я вручила ей накануне вместо «Удольфских тайн», со словами, что Эмили Сент-Обер своё отстрадала и пора познакомиться с героиней, у которой неприятностей не меньше, но характер покрепче.

Я же взялась за почту.

Писем было шесть. Первым лежало приглашение от леди Каупер на музыкальный вечер в четверг — плотная кремовая бумага, вензель, запах фиалковых духов, которые графиня употребляла с щедростью. Второе — от графини Фейн, она звала на воскресный обед, обещая общество приятное и немноголюдное, что в устах графини означало человек двадцать пять, не больше. Третье — от леди Гилл, приглашение на прогулку в Гайд-парке в субботу после полудня. Четвёртое — от миссис Фокс, на чай в среду, с припиской, что будет ещё одна дама, с которой миссис Фокс очень хотела бы меня познакомить, и имя этой дамы намерено не упоминалось, что само по себе было приглашением задуматься. Пятое — от леди Мельбурн, коротко и без лишних слов: «Жду вас в пятницу к ужину. Л. М.» Три слова и инициалы, но три эти слова от леди Мельбурн значили больше, чем иное развёрнутое послание на двух страницах. Шестое — от Эстер Стенхоуп. Никаких церемоний, никакого светского глянца: «Леди Сандерс, приходите в воскресенье после обеда. Буду дома. Э. С.» Я перечитала дважды, не столько из-за краткости, сколько из-за того, что приглашение от Эстер Стенхоуп было последним, чего я ожидала после нашего разговора на балу у леди Каупер.

К одиннадцати часам, когда счета были разобраны, а ответы на письма написаны миссис Грант, появившаяся с подносом, забрать пустую чашку из-под кофе, сообщила, что прибыла леди Уилкс и ожидает меня в гостиной.

Леди Уилкс сидела в кресле у камина с видом человека, который пришёл не в гости, а с донесением, и донесение это не терпит отлагательства. Перчатки она уже сняла, шляпку передала Джейн, веер держала в руке и обмахивалась им с нервической частотой, которая у неё всегда означала: новости жгут.

— Ваш муж, — она понизила голос, хотя в гостиной нас было двое, — вчера явился в Оперу. В субботу, как вы знаете, это самый модный вечер, партер набит битком, ложи заняты, и все смотрят не столько на сцену, сколько друг на друга. Виконт прибыл уже в состоянии, которое деликатнее всего можно было бы назвать «не вполне трезвым», а честнее никак не назвать в приличном обществе. Занял чужое место в бельэтаже, перепутав ярус, долго выяснял отношения с владельцем ложи, неким сэром Реджинальдом Пратом, человеком терпеливым, но не до бесконечности. Прат в конце концов велел лакею проводить виконта куда следует, и лакей исполнил это с такой корректностью, которая была хуже любого скандала, потому что все видели, но никто не сказал ни слова.

— И? — произнесла я.

Леди Уилкс выдержала паузу ровно столько, сколько нужно для максимального эффекта.

— Там был Ярмут. Сидел в соседней ложе и наблюдал. — Она чуть понизила голос. — По словам очевидцев, поморщился. Один раз, едва заметно, но поморщился. А Ярмут, дорогая, это человек, который умеет улыбаться при виде трупа и сохранять безупречные манеры при пожаре. Если он поморщился на людях, значит, ваш муж перестал быть ему полезен. А человек, переставший быть полезным Ярмуту, очень быстро становится ему обременительным.

В этот момент вошла Джейн с подносом, поставила чайник, чашки и блюдце с печеньем и бесшумно удалилась. Леди Уилкс проводила её взглядом, дождалась, пока закроется дверь, и только тогда продолжила.

— И это ещё не всё. Иск лорда Бентли движется куда быстрее, чем виконт рассчитывал. На прошлой неделе судебный исполнитель явился на Керзон-стрит с описью не для изъятия, пока только для описи, но сам факт, что исполнитель стоял у парадного входа с бумагами, к вечеру знал весь Мейфэр. Слуги, дорогая, это самые надёжные почтальоны в Лондоне. — Она пригубила чай. — Говорят, под иск попадает и Роксбери-холл. По словам леди Олдридж, именно это выводит виконта из себя более всего прочего — мысль о том, что родовое гнездо уйдёт Бентли в счёт долга. Хотя, — она чуть наклонила голову, — умные люди замечают, что если бы виконт думал трезво, он бы куда больше боялся не потери дома, а долговой тюрьмы.

Я молча сделала глоток чая, думая о том, что загнанный зверь очень опасен и очень вовремя в моем доме появилась дополнительная охрана. Три дня назад Дик привёл двоих, очень похожих на него той же немногословностью и той же привычкой занимать место у двери так, чтобы видеть всё и сразу. Вот только соглядатаи, на которых он рассчитывал, оба отбыли из Лондона по своим делам и должны были вернуться лишь к концу следующей недели, и до тех пор Колин оставался для меня невидимым.

Спустя полчаса, обсудив новую шляпку миссис Паркер, которая, по мнению леди Уилкс, была куплена явно не у той модистки и свидетельствовала о падении вкуса в самых широких слоях общества, предстоящий воскресный обед у леди Вуд, где ожидался некий заезжий итальянец с неизвестными намерениями, и июньскую жару, которая в этом году, по общему мнению, была особенно несносна и, вероятно, объяснялась происками французов, леди Уилкс допила чай, натянула перчатки и откланялась.

А я вернулась в кабинет и ещё с полчаса просидела за секретером, обдумывая услышанное. Человек, теряющий деньги, теряет возможности. Человек, теряющий союзников, теряет защиту. Но человек, теряющий и то, и другое разом, перестаёт просчитывать ходы и начинает действовать наугад. Отчаяние приводит к поступкам, которые трезвый расчёт никогда бы не одобрил, и именно это делало Колина в его нынешнем положении опаснее всего.

Ровно в час дня тишину кабинета нарушил негромкий стук. Миссис Грант замерла в дверях, сложив руки на переднике.

— Обед будет подан через полчаса, миледи. Мистер Финч уже прибыл и ожидает в гостиной.

— Благодарю, миссис Грант. Передайте ему, что я сейчас спущусь.

Финч сидел в кресле у окна, держа шляпу на коленях. При моём появлении поднялся, поклонился и принял предложенную ячменную воду — от чая, как обычно, отказался. Несколько минут мы говорили о пустяках: о том, что на Найтрайдер-стрит наконец починили мостовую, которая последние два месяца норовила сломать колесо у любого въезжавшего экипажа. Финч осведомился о здоровье Мэри, я ответила, что она в добром здравии и делает успехи. Потом он поставил стакан на столик, расстегнул портфель и перешёл к делу.

— Заявка на патент подана, леди Сандерс. Патент на способ консервации мясных и овощных продуктов методом контролируемой сушки, на имя его королевского высочества герцога Кларенса. Рассмотрение обычно занимает от трёх до шести месяцев, но полагаю, что имя заявителя существенно ускорит процесс.

Я кивнула. Финч подтвердил правильность этого выбора ещё на прошлой неделе, когда я изложила ему свои опасения насчёт Мэри и добавил, что патенты можно оспорить. При первом же судебном разбирательстве Мэри вызовут свидетелем, а Мэри умеет многое — она преданна, сообразительна и в обычной жизни держится превосходно, но судьи задают вопросы иначе, чем обычные люди. Медленно, в лоб, с намеренными паузами, которые давят на человека так, что даже правдивый начинает запинаться. Одна заминка и патент аннулируют за подлог, а технология станет общедоступной. С Кларенсом же… пусть попробуют потребовать объяснений от третьего сына короля.

— Трастовый договор подписан?

— Подписан обеими сторонами. Официально патент принадлежит герцогу. Однако по условиям траста герцог обязуется передавать пятьдесят процентов всей прибыли управляющим, то есть мисс Браун и мне, как вашим доверенным лицам. Лицензия на производство является исключительной и не может быть отозвана в течение всего срока действия патента.

— Герцог подписал без возражений?

Финч позволил себе тень улыбки.

— Его королевское высочество подписал всё, что я положил перед ним, с энтузиазмом человека, впервые в жизни видящего документ, обещающий ему доход, а не требующий оплаты долга. Он, правда, поинтересовался, не собираетесь ли вы в будущем производить ром. — Финч сделал паузу. — Я ответил, что не берусь предсказывать планы леди Сандерс, поскольку она умеет удивлять. Герцог нашёл это исчерпывающим ответом и подписал.

С дивана у окна, где Мэри давно уже сидела с книгой на коленях, делая вид, что читает, донёсся тихий смешок. Даже Финч позволил улыбке задержаться на лице чуть дольше обычного, что для него было равнозначно хохоту.

— Что по биллю?

— Третье чтение на следующей неделе. Если пройдёт, дальше комитет и Палата общин. До парламентских каникул три недели.

— Успеем?

— Должны, леди Сандерс. — Он произнёс это с осторожной уверенностью, с какой говорят врачи, когда кризис миновал, но пациент ещё не встал. — Лорд Карлайл настроен решительно, сэр Фредерик Норт поддержит. Лорд Маклин дал понять через посредника, что возражений не имеет. Лорд Грэхем будет против, но он один.

— А Портер?

— Граф Бентли переговорил с Портером. — Финч сделал небольшую паузу, в точности такую, какую делают люди, придерживающие хорошую новость для правильного момента. — Портер воздержится.

— Воздержится, — повторила я.

— Что при четырёх голосах из пяти означает принятие, — подтвердил Финч.

В этот момент в дверях появилась миссис Грант.

— Миледи, обед подан.

Мы перешли в столовую. Миссис Грант накрыла на троих: белоснежная скатерть, серебро, которое она полировала каждую пятницу с религиозной последовательностью, и фарфор с синей каёмкой, который я ещё при переезде обнаружила в буфете и который, судя по всему, помнил времена предыдущих жильцов.

Первым подали суп — густой, янтарный бульон с кореньями и мелконарезанной петрушкой, от которого по столовой расплылся запах, способный примирить человека с любыми неприятностями. Следом Бриггс прислал жареную баранью ногу с мятным соусом, и соус этот был так хорош, что Финч, обычно равнодушный к еде, как человек, привыкший питаться в трактирах, замолчал на полминуты. К мясу варёный картофель с маслом и укропом, тушёный горох с беконом и тонко нарезанные ломтики холодной телятины, оставшейся от вчерашнего. На отдельном блюде пирог с почками в рассыпчатом тесте, который миссис Грант почему-то считала незаменимым при любом обеде, вне зависимости от времени года и состава гостей.

За обедом говорили о пустяках, и это было приятно — именно тем, что не требовало усилий. Финч рассказал, что на Найтрайдер-стрит наконец вставили новые фонари, и теперь по вечерам там почти светло, что по меркам Лондона было событием, достойным занесения в хроники. Мэри, осмелев, поинтересовалась у него, правда ли, что в Ковент-Гарден на будущей неделе выступает итальянский тенор, о котором все говорят, и Финч, к некоторому своему изумлению, обнаружил, что знает об этом, поскольку его племянница не давала ему покоя уже третий день, требуя билетов.

На десерт подали яблочный пирог с заварным кремом и небольшой сыр с крекерами. Финч принял крекер, от пирога отказался и выпил бокал портвейна с осторожным удовольствием человека, позволяющего себе подобное редко и потому ценящего каждый глоток.

Когда обед подошёл к концу, мы перебрались в гостиную. Мэри устроилась на диване с книгой, я опустилась в кресло у камина, Финч занял место у окна, щурясь от послеполуденного солнца и задумчиво высматривая что-то в саду.

Спустя несколько минут приятной тишины, Финч отставил бокал на чайный столик и поднялся.

— Прошу прощения, леди Сандерс, мне нужно на минуту отлучиться.

— Томас, — окликнула я одного из людей Дика, дежурившего у лестницы, — проводи мистера Финча.

Томас кивнул и повёл Финча к гардеробной в конце коридора. Дверь за ними тихо щёлкнула. Мэри уткнулась в книгу, а я смотрела на солнечный прямоугольник, лежавший на паркете и медленно смещавшийся к стене, и невольно поморщилась, вспомнив, что единственное, чем располагала гардеробная, была высокая фаянсовая ваза, которую Джейн потом унесёт к выгребной яме, но запах всё равно продержится до вечера, несмотря на лавандовую воду и открытое окно. Несколько месяцев в этом веке, а к некоторым вещам так и не привыкла и, признаться, не собиралась.

Когда-нибудь у меня будет собственный дом. Не арендованный через Интендантство, не снятый второпях, а настоящий, мой. С горячей водой, которую не надо таскать вёдрами и с удобствами, о которых здесь никто пока и не подозревает. Впрочем, это будет потом, а пока всё и так идёт довольно неплохо.

Жизнь налаживалась. Это была странная, непривычная мысль, и я не вполне ей доверяла, потому что за последние месяцы привыкла к тому, что за каждым просветом следует удар. Но сейчас, в этот тихий послеобеденный час, я позволила себе думать о хорошем.

Солодовня куплена и готовится к запуску. Договор с Кларенсом и контракт на увеличение объемов с Адмиралтейством подписаны. Заявка на патент подана. Пивоварня работает. Хейс считает, что я обдумываю его предложение, осталось избавиться от Колина, и тогда…

Мысль оборвалась сама собой, когда в гостиную вошла миссис Грант, и я сразу увидела, что что-то не так. Её лицо, обычно невозмутимое, как фасад Вестминстерского аббатства, было бледным, а руки, которые она всегда держала сложенными на фартуке, висели вдоль тела, словно она забыла, куда их девать.

— Миледи, — произнесла она, и голос её, всегда ровный, чуть дрогнул. — К вам прибыли.

— Кто?

— Констебли, миледи. И двое мужчин из Боу-стрит. — Она сглотнула. — Они в прихожей.

Что-то холодное прошло по моей спине, от затылка до поясницы, быстро и неприятно.

— Пригласите их в гостиную, миссис Грант.

Их было четверо. Двое констеблей в мундирах, с дубинками на поясе, и двое в штатском, в тёмных сюртуках и круглых шляпах, которые они не сняли, войдя в дом. Ищейки Боу-стрит, бегуны, как их называли в народе. Один из них, старший, коренастый, с тяжёлым красным лицом и маленькими острыми глазами, шагнул вперёд, держа в руке сложенный вдвое лист.

— Леди Сандерс?

— Я леди Сандерс.

Он развернул лист.

— Миледи, согласно ордеру магистрата, вы задержаны по подозрению в причастности к гибели виконта Сандерса. Вы должны проследовать с нами.

Слова дошли до меня не сразу. Сначала я услышала звук, потом смысл, и между ними была секунда полной, ватной тишины, в которой не было ничего, кроме тиканья часов в коридоре.

— Колин мёртв? — услышала я собственный голос, странно спокойный, словно принадлежащий кому-то другому.

— Виконт Сандерс обнаружен сегодня утром в своём доме на Керзон-стрит. — Маленькие острые глаза не отрывались от моего лица, считывая каждое движение. — Обстоятельства смерти указывают на насильственный характер. Более мне не дозволено сообщать.

Мэри за моей спиной сдавленно вскрикнула. Миссис Грант, стоявшая в дверях, схватилась за косяк и побелела так, что веснушки на её лице проступили отчётливее обычного.

А я стояла посреди гостиной и думала о том, что надо что-то сказать или сделать, но не могла сообразить что именно, потому что пол под ногами был твёрдым, а всё остальное нет.

— Миледи, — старший сделал шаг вперёд, — нам приказано сопроводить вас к магистрату.

В этот момент в гостиную вошёл Финч и резко остановился, уставившись на констеблей.

— Что здесь происходит? Я поверенный леди Сандерс!

— Ордер магистрата, сэр, — старший протянул ему лист. — Всё законно.

Финч выхватил бумагу, пробежал глазами, и его лицо побелело. Он повернулся ко мне, и в глазах его была такая отчаянная решимость, что мне на мгновение стало легче — не потому что положение изменилось, а потому что рядом был человек, который знал, что делать.

— Леди Сандерс, не говорите ничего. Слышите меня?

Он сунул руку в карман, извлёк кошелёк и, отведя старшего констебля в сторону, что-то негромко сказал, вложив в его ладонь несколько монет. Констебль посмотрел на монеты, потом на Финча, потом кивнул.

— Я сделаю всё. Слышите? Всё, — проговорил Финч, снова повернувшись ко мне, и я кивнула, не потому что понимала, что именно он сделает, а потому что другого выбора не было.

— Миледи, — поторопил констебль.

— Я готова…

Мы вышли из дома на Кинг-стрит в тёплый июньский день, и солнце светило так ярко и так безмятежно, словно ничего не произошло, словно мир не перевернулся, словно я не шла между двумя констеблями к закрытой карете с зарешеченными окнами, стоявшей у обочины. Соседская служанка, выбивавшая ковёр на крыльце дома напротив, замерла с колотушкой в руке и уставилась на нас раскрыв рот. Мальчишка, торговавший газетами на углу, привстал на цыпочки, вытягивая шею.

Констебль открыл дверцу кареты. Я поднялась по ступеньке и села на жёсткую деревянную скамью. Дверца захлопнулась, щёлкнул замок. Карета тронулась, и Кинг-стрит поплыла за окном. Решётка на окне делила небо на ровные квадраты. Я смотрела на эти квадраты и почему-то думала о свёкле, пустившей ростки два дня назад, и о том, что её надо будет полить, пока меня не будет…