Bibiana Candia

AZUCRE

AZUCRE © 2021 by Bibiana Candia Becerra

The Russian edition is published by arrangement with Bibiana Candia Becerra c/o MB Agencia Literaria S.L.

© Петров Г., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

КАК ТЕБЯ КЛИЧУТ, МАЛЫЙ?

Орестес Вейга.

Мужчина слюнявит кончик толстого карандаша грязным языком и делает пометку рядом с одним из имен в списке, изображая кривоватый крестик, напоминающий расплющенное насекомое. Шмотки при тебе? Нет, сеньор. Оно и к лучшему, так ты сможешь шагать налегке. А тебе не холодно? Холодно, сеньор. Ну, тогда согреешься в дороге; ступай вон к тем. Представитель компании указывает подбородком на группу парней, да еще в подтверждение своих слов откашливается и сплевывает темную мокроту на пол у ног Хуана Дылды. Тот молча отступает на шаг. Орестесу приходит в голову, что если бы этот мужик не был правой рукой хозяина, то такой малый с головой, как у бычка, расквасил бы ему нос одним ударом. Но что тут поделаешь – так ведут себя люди и даже некоторые звери, ведь власть могущественнее силы. Орестес прибыл к античному резному Каменному Кресту вместе с Амадором Чахоткой и Мануэлем Заречником, своими ровесниками-односельчанами. Остальные знакомы ему лишь в лицо, по совместному участию в паломничествах и мессах, а также по краже фруктов во дворце местной шишки; а Дылда еще и по разбитой камнем физиономии. Впрочем, все это не заслуживает внимания, да и стоит ли об этом говорить, ведь жизнь у всех такая одинаковая, что хоть меняй этих ребят местами.

Господь наш Иисус Христос пригвожден к верхушке Креста. Склонил голову, будто заинтересовался громкой болтовней и словно прислушивается каменным ухом к воплям юношей, которые носятся, как жеребята, похоже, не только для согрева, но и чтобы надавать друг другу пенделей. В действительности же Господь наш Иисус Христос – всего лишь обтесанный камень, и скончался он от руки скульптора. А живым камням совсем нет дела до людских разговоров, им достаточно того, что они сдерживают море, упираются в землю и служат опорной твердью. Так что если бы камни прислушались к нашей болтовне и их внимание рассеялось, то весь мир бы обрушился.

Тебе уже неохота уезжать, Орестес? Нет, я хочу уехать. Амадор Чахотка умеет скрывать кашель за паузами в разговоре, ему неловко выставлять напоказ свой бронхит. Ну ладно, мне пора двигаться – холодно. Орестес еще и проголодался, но помалкивает, ибо признаться в этом – все равно что вдруг объявить: я проснулся. Хуан Дылда говорит громко да еще похлопывает других по спине, как нетерпеливых вьючных животных. Он объясняет это холодной погодой и дышит на руки, фыркая, как грозный бык. Орестесу известно: он пытается запугать других, ведь он настоящий зверь, и воспринимать его надо именно так. Два года минуло с того дня, как Дылда и Орестес сцепились во время паломничества. Случилось это после мессы, когда они перекусили, отправились на танцы, выпили вина и оставалось только разойтись по домам или подраться, чтобы праздник завершился как надо. Парни – они такие, выясняют отношения кулаками, будто не умеют говорить. Кое-кто утверждает, что подрались они из-за какой-то девчонки, но всем известно, каковы эти ребята на самом деле.

Воспоминания Орестеса о той драке уже подернуты туманом забвения, как случается, когда просыпаешься посреди ночного кошмара. Толчок в спину, потеря равновесия, привкус земли во рту, правая рука предотвращает падение тела на единственный камень, торчащий на площадке. Орестес поднимается и бредет, пошатываясь, с камнем в руке. Дылда шагает навстречу, ухмыляясь; он раскраснелся, вспотел от танцев, длившихся весь вечер. Рука Орестеса, сжимающая камень, врезается в красное лицо, хлюпает сплюснутый нос. Толпа зевак, окружившая их, когда Дылда упал на землю, не издала ни звука: воцарилась плотная, почти осязаемая тишина. Конечно, вполне достойно одержать победу над силачом, но когда видишь, что тот падает как подкошенный, уже лишившийся злости и истекающий кровью, словно свинья под ножом, тебя охватывают оцепенение и чувство стыда. Что касается камня, то к ответственности его никто не привлек, однако ему нелегко было прийти в себя после использования такого оружия.

С того дня нос Дылды остался впалым и придавал его лицу выражение, напоминающее вид оглушенного теленка. Такой нос требовал от Дылды отмщения. Вот почему, беседуя с приятелями, он искоса поглядывает на Орестеса и произносит: «Мы уезжаем, и будем трудиться на плантациях сахарного тростника, а там выживают только сильные. Посмотрим, кто из нас покажет себя настоящим мужчиной». Орестес чувствует угрозу в каждом слове, как в тот день, когда мертвая птица упала к его ногам – в этот момент он выходил из церкви, а через два дня умерла его мать. Он знает, что теперь не сможет спать спокойно, и жалеет, что не позволил своему младшему брату Педро проводить его до Каменного Креста. А вот брат Дылды тут как тут – крутится среди отъезжающих и глядит на них с восхищением, как верная собачонка. Внезапно Орестес ощущает пронзительную боль в теле от ужасного одиночества и холода, ставшего невыносимым. Ему хочется сдвинуться с места и стряхнуть это ощущение, словно кто-то пилит кости на куски, удалиться куда-нибудь, чтобы забыть все то, что принесло несчастье. Пока ты слишком молод, тебе неведомо, что несчастье – это насекомое-паразит, способное вонзить свое жало так глубоко, что и спустя годы раны начинают кровоточить в самый неожиданный момент.

Тут мужчина со списком прерывает их болтовню. Пора, парни, пошли, надо забрать еще четверых, чтобы никто не отстал. Мальчонка, по-щенячьи пялившийся на брата, обнимает его за талию, но Дылда отталкивает ребенка и хохочет. Марш домой, не знаю, зачем ты сюда приплелся. Но мальчик не двигается, и брат снова толкает его, а потом уходит, громко смеясь и посматривая по сторонам – так обычно ведут себя жестокосердные в поиске сообщников. Мальчик спотыкается и падает, он лежит на сыром каменном полу, с ужасом наблюдая, как уходит его брат. Взрослый со списком в руках кашляет мокротой и сплевывает ее в такт своим шагам. Они бредут мимо прачечной: женщины отводят взгляд, крестятся и при этом стараются не прикасаться к себе мокрыми руками. Прачки окунают белье в мыльную воду в ритме молитвы, как они обычно делают, когда сильно испуганы. Вот парни проходят мимо, отпусти этих несчастных с миром, Господь, позаботься о них и обереги, дабы не стряслось ничего скверного, Господь, и не позволь им захворать. Пусть они утолят голод своих матерей, Господь, пусть доберутся до места здоровыми и невредимыми, Господь наш.

Аминь.

ПЛАКАТЬ СТЫДНО, ведь плачут только женщины и малыши, а мальчуган, заменяющий старшего брата, должен уметь сдерживать слезы. Неважно, что тебе пока далеко до взрослого – детства ведь лишает отсутствие заботы. Это уж точно.

Орестес удаляется от дома, сознавая, что назад пути не будет. Педро семенит чуть позади, словно прячась за ним. Он перепрыгивает через кустики, размышляя неизвестно о чем. Рядом с ним семенит песик Пачин, который обитает за кухонной дверью, охотится на мышей и кормится объедками. Невозможно без улыбки наблюдать, как он охраняет дом, ведь такой малыш не способен кого-то напугать, но все же он маленький собственник и предан хозяину. Поэтому-то собачонка и следует за Педро по пятам, будто в этом состоит цель ее жизни. Педро старается сдержать слезы, но все-таки плачет, и в глазах у него пощипывает. Он пытается крикнуть брату, чтобы тот не уезжал в одиночку, но у него ничего не выходит, потому что слова застревают в горле. Орестес дал ему обещание: если дела на Кубе пойдут хорошо, он вызовет братишку к себе, чтобы поработать вместе, а еще пришлет ему денег, чтобы Педро смог поехать на ярмарку в город Сантьяго и купить там себе поросенка или барабан – все, чего пожелает. Но Педро хочет только одного: чтобы старший брат захватил его с собой уже сейчас, спрятал на корабле и делился с ним пропитанием в пути. И тогда они вместе попытаются накопить целое состояние, пусть даже прежде брат задаст ему трепку до полусмерти за побег. Ноги у маленького Педро сбиты в кровь, поскольку башмаки он оставил дома: если бы обулся, Орестес мог бы услышать, как он перешагнул порог раньше его. Педро наступает на мокрые камни и шлепает по грязи, словно на дворе весна, а ему все нипочем.

КАК ТОЛЬКО НАД ЗЕМЛЕЙ ЗАБРЕЗЖИЛ блеклый мутный рассвет, Орестес покинул дом. Он шагает без пожитков, потому что все они – на нем. Маменькамария заранее положила ему в карман маленький мешочек с щепоткой земли и зубчиком чеснока. Земля с порога нашего дома, сынок, потому что здесь ждут, а чеснок – для защиты от сглаза. Когда Орестес подходит к Каменному Кресту, у прачечной неподалеку появляются несколько женщин, несущих на головах корзины, набитые простынями. Приближается незнакомый мужчина в черном суконном сюртуке. Он делает пометки толстым карандашом на сложенном несколько раз листке бумаги. У Креста толпятся парни, и Орестес уже среди них. Вскоре писарь что-то говорит им, и все они отправляются в путь, а женщины глядят им вслед и крестятся. Педро и Пачин не отстают, но держатся на почтительном расстоянии.

В ГОРОДЕ ВИГО одновременно с четырьмя другими мужчинами в трюме баржи просыпается Хосе Коуто; его спутники пропахли гнилыми рыбацкими сетями и морем. Судно, которое должно доставить их в Ла-Корунью, скоро отчалит. Представитель компании стоит на пирсе; рядом с ним узкая доска, ведущая на борт парусника «Вирхен-дель-Кармен». Несколько парней сразу прыгают на палубу и тут же падают, другие балансируют на доске, как канатоходцы. Фирмач беззуб, и его челюсти постоянно двигаются просто так.

На причале несколько моряков жарят сардины на завтрак. Трудно не почувствовать себя чужаком в месте, где, кажется, все знают, куда они отбывают. Когда твоя жизнь прошла вдали от моря и ты вдруг оказываешься на его берегу – это как обнаружить себя на краю пропасти, даже хуже, потому как и упасть-то на землю невозможно, а можно только утонуть. Хосе боится оказаться в воде и быть проглоченным волнами или огромной рыбиной. Его пугает собственная смерть в чьей-то пасти, потому что в младенчестве боров откусил ему ухо. Когда настало время забоя свиней, того борова съели, и на этом можно было бы подвести ничью, однако Хосе так и не смог восстановить ни оторванный кусок уха, ни откушенную одновременно часть щеки. Да и борову нисколько не помог визг во время забоя.

Хосе Огрызок. Воистину деревенские жители жестоки и своеобразны, как боги. Но не по злобе, а из почти болезненного желания точно называть вещи своими именами. Пусть бы так было всегда, пусть бы всему давали имена по внешнему виду и мы жили бы в мире неизменных ориентиров. Но, увы, добро и зло, Бог и дьявол по-прежнему пересекаются так, что перестаешь отличать одно от другого. Все перестают.

Всего две недели назад у Хосе Огрызка был сынишка. Младенец тяжело заболел лихорадкой, и к нему позвали знахарку из местечка Порриньо. Она возложила на ребенка руки и принялась растирать его тельце, но маленький ангел умер той же ночью. Никогда не знаешь, где добро, а где зло, поэтому Хосе и уезжает, бросив голодную жену и пустое жилище. Теперь у нее ни сыночка, ни мужа. Хосе собирался работать на плантациях сахарного тростника, чтобы прокормить семью; ему не хотелось ехать в соседнюю Португалию, где тоже царит нищета. Но младенца уже нет в живых, и теперь Хосе надо бежать, как будто он спасается от чумы. Так и есть, Хосе Огрызок бежит от чумы. Вот почему он верит, что иногда добро – это зло, а зло – добро и что на самом деле разницы никогда не уразуметь. Все мы, люди, такие, а вот у животных подобного выбора вообще нет.

У Хосе Огрызка есть близнец – брат, неотличимый от него, но не пострадавший от нападения борова, потому что в тот момент мать держала второго сынишку на руках. Она успела лишь пнуть свинью в морду и позволила ей убежать с зажатым в зубах куском плоти другого ребенка. Когда пришло время забоя, мать промыла внутренности животного, все еще опасаясь наткнуться на эти кусочки, и даже не попробовала мясо, считая, что это все равно что съесть своего младенца. Матерям во всем мерещится отражение собственных детей, даже в потрохах мертвой свиньи. Хосе предпочел бы лишиться пальца, а не уха и части лица, ведь руки можно прятать в карманах, а лицо постоянно на виду. Ему приходилось ежедневно видеть брата с точно таким же, как у него, лицом, но без следов укусов, и беспрестанно вспоминать, что он мог бы и сам сейчас выглядеть так же. Хосе продолжал злиться на мать за то, что она не взяла его тогда на руки. А мать, словно силясь искупить свою вину, больше никогда не ела свинину. Воистину нам не дано знать, что такое добро.

ГДЕ ОНА, ЭТА КУБА? ДАЛЕКО. Далеко – это такое место где-то во внешнем мире. Живущие вдалеке пребывают за пределами Пиренейского полуострова, а в его границах – кастильцы и португальцы. Но те, кто вдали, обитают за морем, откуда по-прежнему мало кто возвращается. Там ничего такого нет, а есть только воображаемая линия невозврата. Это не значит, что вернуться невозможно; скорее, никто уже не может возвратиться прежним. Вот почему парни с нетерпением ждут отплытия: они хотят узнать, кем могут стать по другую сторону океана, и что неведомое поджидает их там, в другой части света.

Маменькамария знает, что не доживет до его возвращения, и даже взглянуть на Орестеса не может без слез. А его отец не хочет смотреть на нее, ведь он из тех мужчин, которые воспринимают слезы как упрек в свой адрес. Парню повезло, он сможет подзаработать. Я тоже отправился бы на сахарные плантации, будь у меня обе ноги, чтобы туда добраться, но я лишен такой возможности и останусь здесь, как гнилой пень. Отец сплевывает на землю в подтверждение своих слов и повторяет как молитву: Я гнилой пень, гнилой пень.

ПЕДРО И ПАЧИН прыгают через кустики, прячась за деревьями и следуя за парнями на отдалении. Орестес большую часть пути шагает молча. Руки Педро исцарапали ветки кустов, штанишки в колючках, но он ничего не замечает.

Как только стемнело, парни принялись устраиваться на ночлег на сеновале постоялого двора. Только тогда до Педро дошло, что он удалился очень далеко от дома и давно ничего не ел. В испуге он подумал, что отец изобьет его до смерти. А еще испугался, что Маменькамария сойдет с ума от рыданий по обоим сыновьям, как и по своей покойной матери, потеряв и уезжающего Орестеса, и внезапно исчезнувшего Педро. Маменькамария обычно плачет так, словно хочет благословить их всех своими слезами.

От страха, сдавившего грудь как свалившийся на нее камень, маленький Педро плачет, сидя на мокрой траве. Слезы текут у него от отчаяния: последовать за братом он не может и домой вернуться боязно. Пачин лижет ему лицо и уши. Мальчик, как послушный щенок, не противится.

СКОЛЬКО ВРЕМЕНИ требуется, чтобы добраться до Кубы? Не знаю, парень, но, должно быть, много, ведь придется плыть по морю. А вы видели когда-нибудь море? Конечно, в Виго, в Ла-Корунье, в Мухии…

А море очень широкое?

Видишь вон ту долину? Видишь марево над деревьями? А дальше за ним ничего не видно? Вот и море такое же. Кругом только оно, и больше ничего нет. Все время видишь только море.

Орестесу не совсем понятно такое объяснение, и он вместе с остальными слушает, раскрыв рот, пока представитель компании рассказывает, что такое море и что такое Ла-Корунья, и при этом отхаркивается между фразами. Мы пройдем через Сантьяго, там вы увидите самую большую ярмарку, туда приедут кастильцы со скотом и погонщики мулов. Они привезут все, что нужно, а обратно захватят письма в Мадрид.

А Мадрид очень далеко? Гораздо дальше, чем Куба, ведь до Мадрида кастильцам придется брести пешком со скоростью мула.

ЗЕМЛЯ НЕНАВИДИТ нас, Хосе, иначе она не пакостила бы нам так сильно. Земля прогнила от ливней, лихорадка отняла у нас сына, и теперь мне приходится в одиночку ухаживать за мертвой почвой, которая не способна уродить ни одной картофелины, чтобы я могла прокормиться. Хосе не отвечает, ибо женщинам ни в коем случае нельзя отвечать, когда они чего-то просят или плачут. Кáрмен пришла в себя. Завтра я встану с рассветом и приготовлю тебе яйца – должно быть, это последнее, что я сделаю для тебя. Хосе хранит молчание, поскольку бесполезно возражать женщинам, им все равно не понять, они же не мужчины. Довольно с них и того, что они должны рожать детей, которые в любой день могут умереть или будут сожраны свиньей. Хватит им и этого.

На следующее утро Кармен встает, разжигает угли в жаровне, ставит на огонь железную сковороду с куском свиного сала и разбивает пару яиц, издающих самый радостный звук, который слышится в их доме после смерти сына. Хосе усаживается за стол, наливает себе стакан водки собственного изготовления, залпом выпивает и нетерпеливо ждет, его ноздри все еще подрагивают от спиртного. Кармен подает яйца, он поглощает их в два укуса, вытирает рот тыльной стороной ладони и встает из-за стола. Она обнимает его, как принято обнимать что-то утраченное. Он не отстраняет жену, хотя и стоило бы, ведь эта женщина ему уже не принадлежит, она стала для него чужой. А его жизнь теперь течет где-то в другом месте, хотя он пока не знает точно где, но во всем, что его окружает, есть что-то ужасно странное, и в то же время обнадеживающее.

Хосе Огрызок покидает дом, где умер его ребенок. Он оставляет дверь открытой, и кошка, ночевавшая с котятами меж сложенных дров, пробирается на кухню, держа одного котеночка в зубах, и оставляет его для Кармен у жаровни как некое приношение. Кошка возвращается с другим котенком и, будто смысля что-то в арифметике, повторяет процедуру, пока все три котенка не оказываются у ног женщины. Тело Кармен цепенеет, она вдруг видит себя в этом животном, которое ищет убежища для своих детенышей. Кармен рыдает, насыпая крошки хлеба и наливая молоко в кошачью миску. Господи, что станется со мной, потерявшей сына и лишившейся мужа, который бы заботился обо мне? Что будет со мною одинокой и лишенной всего? С оставшейся мертвой землей, Господи, помоги мне, Господь наш. А если заболею? Что случится, если я не смогу заплатить за аренду земли? О Господи, смилуйся над дщерью Твоей, одинокой в этом мире, над женщиной без мужа, вдовой без покойника. Помоги мне, Господи. Господь наш, помоги мне.

КАРАВАН НАВЬЮЧЕННЫХ МУЛОВ бредет то в гору, то спускается по грязным каменистым тропам, извиваясь, как сороконожка. И куда это вы ведете таких молодых и покорных ребят? Мне надо доставить их в Ла-Корунью, а там погрузить на корабль. Наш путь лежит через Сантьяго, а оттуда – или поедем на дилижансе, или продолжим пешком, я пока не знаю. А, понятно, значит, они держат путь в Лиссабон? Нет, сеньор, они поедут на Кубу, на заработки. На Кубу? Да, будут трудиться на плантациях сахарного тростника компании сеньора Фейхóо Сотомайóра. В Кастилии теперь не заработаешь, поэтому надо отправляться туда, где можно найти себе кусок хлеба. Конечно, вы правы, я бы тоже поехал с ними, да уже слишком стар. Повезло же им, они парни молодые и спина у них пока гибкая. А мне уже не нагнуться, как легко умеют это делать они… Ребята выбьются в люди, а некоторые, наверно, даже разбогатеют, ведь там много богачей. Богатенькие бывают только там, где на них вкалывают бедняки. Так что парни едут ради этого. Работы там хватает, а делать ее как положено некому. В Ла-Корунье будьте поосторожнее: я встретил в Асторге друга – погонщика мулов, который возвращался оттуда, и он сказал мне, что там буйствует какая-то зараза. Несчастные жители внезапно заболевают и очень многие умирают. Поговаривают, что эта беда прибыла на корабле, но я в такое не верю: должно быть, это наказание Божие. Как беда может приплыть на корабле? Вот что я вам скажу: захворавшие, видно, что-то такое совершили. На них страшно смотреть. Покойников складывают в кучи на улицах и сжигают. Все боятся к ним даже прикоснуться, на улицах стоит смрад от горящих тел. Прямо настоящий ад. Не иначе как проделки дьявола, он является без зова и не нуждается в кораблях.

Стоящие поодаль парни слушают его недоверчиво. Даже не знаешь, чему верить, а ведь возможно всякое. Когда бредешь неведомо куда по незнакомой дороге… Тут и всякие байки могут стать явью, и особенно – связанные с чертовщиной.

И вот в ночной холод, по колено в грязи, юноши вместе с сопровождающим, погонщиком мулов и его животными добираются до постоялого двора. Хозяин усаживает их за длинный стол и зовет дочь, которая ставит перед каждым миску с супом. Другая девушка, видимо, тоже дочь хозяина, потому что у всей троицы зубы как у лошадей, нарезает хлеб и раздает каждому по куску. Никто из парней ни разу не пробовал белого хлеба, поэтому он кажется им очень вкусным. Некоторые крошат свой кусок в суп, чтобы сделать его погуще. Мало-помалу жидкость иссякает, а добавки нет, поэтому молодые люди наклоняются к мискам и выцеживают остатки вместе с кусочками картошки и репы. Кое у кого из едоков капли стекают с уголков губ, и они вытирают их ладонью или кусочком хлеба. За столом все молчат: для них нет ничего важнее еды. Парни поглощают пищу жадно, ведь они шагали целый день и преодолели длинный путь. Хотя они молоды, промокшие ноги болят. Тем временем Амадор Чахотка пытается незаметно унять кашель – не дай Бог представитель компании решит, что у него и вправду чахотка.

В просторном амбаре, где держат лошадей, разместили мулов погонщика. От них исходит густой луговой жар, как от мшистого покрова. Парни улеглись рядком на соломе прямо в одежде. Орестес плюхнулся между Мануэлем Заречником и Чахоткой и отключился меньше чем через пять минут. Дылда храпит – он ничего не умеет делать тихо. Ему снится, что он встает ночью и пинает Орестеса в голову, ведь Дылда никогда не простит ему то, что он сделал. Дылда просыпается среди ночи и смотрит на спящего Орестеса. Он прикидывает, что мог бы сделать прямо сейчас, но не двигается, поскольку рядом лежит представитель компании. В подходящий момент Дылда будет наготове, а пока лучше пусть Орестес ни о чем не догадывается.

Один из мулов взбрыкивает и фыркает, словно требуя тишины. Но делает это беззлобно, ради общего блага, ведь мулы, как известно, к концу дня остаются совсем без сил.

ТАК, ЗНАЧИТ, ТЫ ТОЖЕ отправляешься на Кубу; замечательно, парень, очень хорошо. Женщина, я не могу дать ему елея, разве ты не видишь, что он совершенно здоров? Дон Архимиро, надо дать на всякий случай – вдруг он столкнется там с дьяволом? Ну, тогда пусть молится; ты умеешь молиться, парень? Да, сеньор. Молишься постоянно? Да, сеньор. Ну вот, этого довольно, ибо только молитва защищает нас от дьявола, как и послушание, а также отречение ото лжи.

Дон Архимиро – худощавый священник с гнилыми зубами. Он умел ловко и далеко сплевывать, а иногда по вечерам, выпив самогона, громко плакал и взывал к душам в чистилище, а затем беседовал с ними с глазу на глаз. Разговор священник вел на латыни, поэтому никто не понимал, о чем идет речь. Потом падре вставал и размахивал руками в воздухе с такой яростью, что, если бы Бог существовал, он мигом прикончил бы его.

Тебе надо ехать на Кубу, юноша, надо трудиться на плантациях сахарного тростника, но ты должен также не расставаться с Богом, нашим Господом. Все это необходимо свершить. Но в первую очередь – работать, усердно трудиться. Ты будешь хорошим христианином? Он очень хороший сын, дон Архимиро. Дай же высказаться парню. Матерям все сыновья хороши, а потом стоит им отвернуться – и они уже не ведают, что творят их детки. Вы, женщины, годитесь только на то, чтобы оплакивать своих детей, рожать и плакать – вот почему вас не ценят и не считают годными ни на что иное. Ты будешь хорошим христианином, юноша? Будешь творить молитву каждый день? Вверишь себя Богу? Послушай, ты отбываешь очень далеко, и там ты можешь найти счастье или погибель. Как только у тебя возникнут сомнения, просто подумай, поступил бы ты так, если бы Бог наблюдал за тобою. Ибо Бог видит все, Бог наблюдает за всеми постоянно, разумеешь, парень? Господь наш все видит, Ему видно все!

Дон Архимиро возложил руку ему на плечо, начал сжимать его с каждым словом и смог превратить этот дружеский жест в предостережение или угрозу, всего-навсего усиливая нажим. Рука у него корявая, похожая на ветку окаменелого дерева; таким рукам следовало бы заниматься исключительно свежеванием туш и ломкой костей. Дон Архимиро так сильно сжал Орестесу плечо – малейшее движение, и не ровен час получишь вывих. У него еще с детства левое плечо иногда смещалось само по себе, и никто не знал причину. Мальчика водили к ясновидящей в Альярис, и та изрекла: это потому, что на него охотится злой дух, и всякий раз, когда он хватает ребенка за руку, чтобы забрать к себе, Орестесу – доброму христианину – смещает плечо. Однако это может не помешать дьяволу когда-нибудь завладеть мальчиком и унести его в ад. Колдунья потребовала в оплату две дюжины яиц и ощипанную курицу, пообещав прогнать злого духа и предупредив, что ей придется доверить это святому Роху. И еще она велела натирать грудь мальчика оливковым маслом. При одном лишь упоминании дьявола Маменькамария умирала со страху, поэтому поспешила занять денег, чтобы купить оливковое масло, и принялась каждый вечер во время молитвы мазать грудь сыну, а лицо умывать цветочной водой. Она бы что угодно сделала, лишь бы дьявол не забрал его к себе.

Орестес плохо понимал, зачем ему молиться, ведь молитвы не утоляют голод и не согревают в холодную погоду. Ему казалось, что молитвы действуют хуже, чем одеяло и добрый кусок хлеба, но он промолчал и кивнул, опустив глаза. Орестес избегал взгляда дона Архимиро, как стараются избежать взгляда волка или бешеных собак. Однажды Орестес наткнулся на волка и замер, опустив глаза, а зверь лишь обнюхал его и убрался восвояси. Парень никому никогда об этом не рассказывал, иначе люди могли решить, что он в сговоре с волком, ведь никто не поверил бы, что зверь способен пощадить человеческую жизнь. Бывает, люди тоже ведут себя как животные, нередко они и есть звери. И тоже обижаются, когда смотришь им прямо в глаза, как волкам.

Ну ладно, парень, главное – не думай, что раз ты далеко, то Бог тебя не видит. Бог видит всех нас, Он вездесущ. Господь наш следит за всеми. Молись, исповедуйся, трудись и делай добро. С плохими людьми не знайся. А ты, женщина, не плачь! Сдается мне, вы только и умеете, что слезы лить. Парень отправляется трудиться, а это благословение Божие. Ох, дон Архимиро, а что, если я умру, не дождавшись его возвращения? Если ты умрешь, значит, на то воля Божья. Да и кто ты такая, чтобы перечить Господу?

В этот момент маленькая птичка, проскользнувшая в церковь, в агонии упала к ногам Орестеса, взмахнула пару раз крылышками, будто прощаясь, и умерла. Мать в ужасе прикрыла рот рукой: должно было случиться какое-то несчастье.

ХУАН ДЫЛДА ГРОМКО хохочет, покрикивает и широко шагает, поскольку ему кажется, что теперь он стал свободнее. Он шлепает навьюченных мулов по крупу. Орестес не глядит на него, но чувствует присутствие сзади в ожидании неизбежного: или мул лягнет его и разобьет ему голову копытом, или они начнут драться, схватив камни. Потому что есть проблемы, которые нельзя решить без кровопролития, даже если это не великие вопросы чести, а самые простые и обычные дела. Дылда смотрит на него, затем приподнимает верхнюю губу, показывая дыру на месте зуба. Она явно служит напоминанием о неоплаченном долге. И заявляет об этом без слов, ибо и так все понятно.

Идешь и идешь под дождем, шагаешь в проливной дождь. Такое неизменное чередование ног постепенно погружает тебя в землю, хотя на самом деле хочется оттуда вырваться, ведь единственное, чего ты желаешь, – уехать. Но земля отказывается отпускать, она пропитывает тебя и поглощает, наподобие жидкости, проникающей глубоко в поры. В нашем эпидермисе, в коже, под кожей, мы носим капли росы. Наверное, Орестесу вовсе и не хотелось уезжать, но и оставаться он тоже не желал. Его ничто не удерживало, и многое подталкивало к отъезду. Но все-таки ему было совершенно неведомо, что ждет его там помимо работы. Однако парень – это парень, поэтому он выдержит все или почти все. Единственно он опасался, что за ним снова явится дьявол и вывихнет ему плечо, и тогда он станет калекой. А однорукий ты бесполезен, ибо мужчине нужны обе руки и обе ноги.

Орестесу не доводилось прикасаться к морю, он видел его только издали. Море огромно и бесконечно, как голод, поэтому парень не боится довериться ему. Голод лишает страха, почти любого, и при необходимости человек может справиться даже с волком. Голодать хуже, чем мерзнуть. А сейчас, когда дождь прекращается, жалобно воет ветер. Наша земля не любит нас, она враждебна, отказывает нам во всем. Видимо, наша земля ненавидит нас. А Бог? Если он существует, то уже давно нас не слышит.

И СНОВА ОНИ ПРОВЕЛИ ВЕСЬ ДЕНЬ в пути. Теперь молодых людей уже числом двадцать пять, да еще представитель компании, который непрерывно их понукает. Первое время они были весьма болтливы и восторженны, но мало-помалу, по мере преодоления длинного пути слов слышится все меньше. Группа шагает в караване с двумя погонщиками мулов из Мадрида, которые везут ткани и оливковое масло на ярмарку в город Сантьяго. Каждый погонщик ведет по семь навьюченных мулов, идущих шеренгой, как солдаты. Животные бережно несут поклажу, словно сами собираются продавать свой груз. Прежде чем поставить копыто, они выбирают подходящее место, высматривают камни или нужный поворот и шагают вперед, как по знакомой дороге. Если бы не зарядивший дождь и не вязнущие в грязи копыта, можно было бы подумать, что мулы сами выбрали свой путь.

Орестес бредет всего на два шага позади остальных парней, думая о своей покойной матери и о Педро. Наверно, было бы правильнее взять его с собой. Деревни без мужчин – легкая добыча для всего самого ужасного, ведь женщин, детей и стариков легко одолеть, если о них некому позаботиться. Но каждый шаг все дальше уводит его от дома и от всего того, что когда-то ему принадлежало. И вдруг происходящее начинает казаться ему абсолютно бесповоротным. А каждый его след – еще одним камнем в чем-то вроде невидимой стены, которая неуклонно ограждает его от всего, даже от того, что он пока еще видит, поскольку, чтобы что-то покинуть, недостаточно удалиться – нужно еще заставить уйти и собственный разум.

НИКТО НЕ СПРАШИВАЕТ мулов, чего хотят они. Тем не менее эти животные наблюдают за всем происходящим и размышляют, неся огромные вьюки километр за километром. Кажется, что они сосредоточены только на своей поклаже и на дороге, но на самом деле прислушиваются ко всем разговорам, а по ночам обмениваются полученными сведениями. Сначала мулы растерялись, увидев столько парней, присоединившихся к их каравану, но вскоре сообразили, что к чему. Хотя ни один мул толком не знает, что эти люди собираются делать и где, но все-таки четырнадцать животных способны связать воедино нити разговоров, как рыбаки, что чинят свои сети. Это, а также то, что мулы сильны и неприхотливы в содержании, кормятся лишь травой и небольшим количеством ячменя, возмещает их недостатки. Хотя требовать от них многого в отношении речевого запаса не приходится: они всего лишь вьючные животные.

Мулы перешептываются по ночам. Несмотря на усталость, они засыпают позже парней. Мулы сочувствуют им, потому что вьючные животные способны сострадать сильнее всех. Ведь никто лучше их не знает, каково не иметь возможности отдохнуть, сбросить с себя тяжелый вьюк. Из всех живых существ, которые нас окружают, мулы больше всего походят на мучеников, на Сизифа и рабов.

ЯРМАРКА В САНТЬЯГО – яркое зрелище, заметное еще издали, до прибытия. По дорогам, как паломники, туда стекаются путники, волынщики, торговки сыром, молоком и сардинами, купцы, продающие коров и свиней. Вот женщина тянет тележку, полную поросят, взвизгивающих всякий раз, когда хозяйка резко дергает ее или вдруг спотыкается о камень: поросята бьются друг о дружку, как плоды с одного дерева. Их розовые, гладкие головы открывают беззубые рты и вопят: «чиу-чиу-чиу». Женщины с курами и цыплятами в корзинах, девочки с подойниками. Женщины, способные нести на голове целую вселенную, ограничились узелком с хрустящим хлебом. За юбки каждой цепляются двое-трое босоногих детишек.

Представитель компании подходит к мужчине, который тоже, как пастух, пригнал сюда группу молодых людей. Оба похлопывают друг друга по спине и, глядя на ребят, посмеиваются: «Качественный у тебя товар!» Один мужчина протягивает другому бурдюк с вином, хотя нужно еще дождаться парней из Мильядойро, Карбалиньо и Ортигейры. Все юноши одинаковы, ну или похожи друг на друга: белокожие и смуглые, темноволосые, среди них много светлоглазых. Некоторым пришлось пересечь долины и леса, иным предстоит прибыть по морю, а третьи вроде Орестеса и Дылды спустились с гор, но в остальном они одинаковы. У всех парней уже крепкие, закаленные руки и ноги, ведь мягкотелые не сгодятся для работы. Некоторые уезжающие что-то бросают на своей земле, а другим и оставить-то нечего. Одни взволнованы и болтают без умолку, тогда как остальные помалкивают, ибо нечего сказать, когда ты не можешь сам распорядиться своей судьбой и вынужден доверить ее другим, шагая в неизвестность.

Женщины громко расхваливают свои товары, купцы зазывают покупателей и торгуются с рвением, припасенным как раз на определенные дни, коровы мычат, овцы блеют, свиньи визжат. Где-то неподалеку звучит волынка, и слепец, который не так уж незряч, распевает, сопровождаемый босоногой девочкой, несущей листок бумаги с мольбой о помощи. Песня повествует о монстре сакаунтосе, убийце одиноких женщин на дорогах. Он будто бы извлекал из тела убитых жир для изготовления мазей, чтобы продавать их на ярмарках.

Представитель компании был с ним знаком: он знает всех, поскольку повидал многое. Сакаунтос из тех, кто встречался с волками и не пострадал, ведь волки своих не трогают. Подвергнуться нападению волков опасно, но если они тебя не тронули, то это еще хуже. Не позволяйте волкам нападать на вас. Избегайте встреч с ними, потому что если они не нападут, то заставят вас съежиться, и вы ничего не сможете поделать. Можно убить эту тварь, съесть ее печень и выпить кровь, но все дело в волчьей магии; ты перестаешь быть собой, как сакаунтос. Представитель компании сплевывает черную слюну, словно предчувствуя встречу с волком и его нападение. Или того хуже – что тот все-таки не нападет. А сакаунтос из Альяриса дожидается смертного приговора и, видимо, не знает, что его историю рассказывают на ярмарке для привлечения людей.

Маленькая худенькая девочка несет свой помятый плакатик и пальцем наподобие куриной косточки указывает на рисунки по мере того, как их перечисляет слепой. Вот волк вырывается из-под чар, вот сакаунтос нападает на одинокую женщину на дороге, а вот и сам слепец с его друзьями-волками, доном Хенаро и доном Антонио. Девушки, не ходите в одиночку по дорогам, не то на вас набросятся монстры, звери, призраки, волки… у вас нет безопасного пути, нет безопасного места, земля разверзается под вашими ногами. Слепого называют слепцом не потому, что он незрячий, а потому, что люди одержимы стремлением навешивать разные, иногда невообразимые ярлыки. Этот несчастный неспособен видеть, зато у него есть девочка, которая может сообщить ему, что на ярмарке появилась большая группа парней. И он интересуется: кто они? Хуан Дылда кричит ей в ответ, что они идут в Ла-Корунью, откуда на корабле отправятся на Кубу, которая находится очень далеко, и там будут работать на плантациях сахарного тростника.

Куба недалеко, это мы далеко от нее. Слепой поворачивается точно туда, где еще слышится отзвук голоса Дылды, и отвечает, словно видит его своими ноздрями. Галисия – это край света, парень. Когда римские легионы достигли Финистерре[1], они бросились на землю, не решившись заглянуть в бездну, в которой умирало солнце. Да и как было не испугаться места, из которого появляется тьма? Огненные языки продолжали плыть над водой, как в день Троицы. А когда легионы достигли реки по названию Лимия, они решили, что это река забвения. Римлянам было известно, что тот, кто пересечет ее, больше никогда не сможет вспомнить ни свой язык, ни семью, ни родину. А ведь это наша земля, молодые люди, это край света, граничащий с рекой забвения. Земля наша такая же древняя, как Священное Писание, и вам постоянно нужно помнить: это вы сами прибудете издалека. Вам предстоит сейчас пересечь море, которое шире тысячи рек. Не забудьте ничего из того, что я вам говорю, ибо лишь тот, кто знает, откуда он прибыл, способен куда-нибудь добраться. И будьте осторожны, не подхватите хворь, от которой тут страдают все и которая, как утверждают, прибывает на кораблях. Эта зараза разрушает человека изнутри и постепенно пожирает его. Будьте осмотрительны, вы покидаете эти пределы и отправляетесь в неизведанные земли, подобно римлянам, но, поскольку вы не легионеры, никто не поведает о вашем приключении, ведь вы всего-навсего простые парни.

МУЛЫ ОТПРАВЛЯЮТСЯ НАЗАД в Кастилию, все той же шеренгой, покорные, как работяги. Они скучают по ребятам, болтовня которых их так забавляла. До животных наконец-то дошло, что, когда юноши произносили галисийское слово «цакар», они имели в виду испанское «сахар». Слова меняются от места к месту, но суть их все та же. Мулы надеются, что на Кубе у парней все будет хорошо, хотя никто из животных не имеет представления ни об экономике, ни о политике в колониях Испании. Поэтому их пожелание – всего лишь благое намерение. Как мы уже отмечали, вьючные животные – самые милосердные.

КОГДА ПАРНИ ДОСТИГЛИ МУНИЦИПАЛИТЕТА Ордес, по численности они уже напоминали паломников, а издали походили на войско или процессию. Орестес размышляет в пути: правда ли, что переправа через море лишает людей памяти? Он поглаживает лежащий в кармане мешочек с землей, собранной у порога родного дома, ведь забыть свой очаг будет гораздо труднее, если при тебе какой-нибудь предмет – свидетель прежней жизни. Он вспоминает, как вечером накануне отъезда Педро спрашивал, собирается ли старший брат присылать ему письма, не забудет ли его. И Орестесу становится ясно – нет, он не забудет мальчонку, даже если попытается. Но он этого не хочет и не забудет ничего, каким бы огромным ни было море. Юноши продолжают шагать, их облаивают собаки, чем пользуется Чахотка, дабы вволю покашлять.

Мы держим путь в Ла-Корунью, но она не приближается к нам. Ла-Корунья почти мертва, она заражена болезнью, Ла-Корунья – это кусок гнилого мяса, ее улицы издают запах смерти, а близ горы Эйрис, за мельницами Санта-Маргариты, покойников везут на телегах, чтобы сжечь. Умертвившая их зараза пришла с моря. Море и мор – два почти одинаковых слова, люди путают их, потому что мор может прийти с моря, а море – уморить. И вот парням предстоит пересечь это море. Несчастные, упаси вас Бог, ведь кроме Его больше некому. Да защитит нас святой Рох и души чистилища.

РОСАРИО НЕ СМОЖЕТ проводить его: ей нужно идти на фабрику, поэтому она встает в шесть утра, съедает кусок хлеба и опустошает миску супа, наблюдая за спящим мужчиной. Она закутывается в платок, засовывает в него еще один кусок хлеба и, прежде чем выйти из дома, подходит к тюфяку, на котором распростерся Томáс. Тот вздрагивает и садится, глаза у него слипаются.

Я ухожу, а когда вернусь, тебя здесь уже не будет. Постараюсь взглянуть из окна фабрики на отчаливающий корабль, буду наблюдать за тобой. Полусонный мужчина улыбается. Ты будешь писать мне? Да. Обещаешь? Да, буду писать, а когда у меня появится возможность, ты приедешь ко мне. Не забывай меня, Томас. Не забуду, женщина. Хотя писать я не шибко горазд, ради тебя уж постараюсь.

В предрассветных сумерках у каменного дома они обнимаются так, словно никогда больше не увидят друг друга. Она целует его лицо: да хранит тебя Господь, ты уезжаешь далеко, и пусть Бог позволит тебе трудиться и заработать денег. Томас протягивает руку и будто подхватывает ее благословение пальцами. А ты здесь не захворай, ведь ты должна будешь ко мне приехать. Он криво улыбается и шмыгает носом, как едва пробудившийся от сна. Надо стряхнуть свои сновидения, чтобы женщина благословила его и взяла под защиту, как липкого котенка, только что появившегося на свет на грязной улице. Росарио туго завязывает головной платок вокруг подбородка, и ее коса высовывается до поясницы; она поправляет шаль на плечах и выходит на улицу Нова. Росарио встречает женщин, которые, как и она, спешат на фабрику, а также идущих стирать – те несут на голове корзины с бельем. Постепенно рассветает, и неподалеку все еще видны столбы дыма от горящих трупов людей, убитых злом, которое опустошает город. Ночью мертвецов вывезли и предали огню, как некое плохое предзнаменование. Росарио входит в цех табачной фабрики со своим узелком, в платке и с ножом, спрятанным под юбкой и привязанным к поясу, ведь женщина должна защищаться от всего, что бы ни случилось. Тем более что теперь она одинока, еще более одинока, чем прежде.

РАЗДЕНЬТЕСЬ ПО ПОЯС и не двигайтесь, иначе я не смогу вас прослушать, и тогда вам придется остаться на суше. Никто толком не понимает, что значит «прослушать», однако все знают, что такое остаться на суше. И даже представить себе не могут, каково это – стоять на краю причала и глазеть, как корабль уходит без тебя. Поэтому они покорно, как стадо барашков, выполняют приказы врача. У парня выпирают все ребра, тонкие и острые, как рыбьи кости; он сжимает одну руку другой, пытаясь не дрожать от холода. Орестес наблюдает поодаль, он уже разделся и тоже дрожит. Два молодых помощника ускоряют работу медика: обходят шеренгу юношей, заглядывают им под веки, осматривают зубы и десны… Врач продолжает осматривать одного за другим, будто оценивает скот на ярмарке, но покупать не желает. Открой рот и не дрожи, стой спокойно, не мешай мне работать.

У Амадора Чахотки над верхней губой пробиваются подростковые усики. Он дрожит от холода, в уголках рта у него слюна, он бледен, сейчас даже бледнее, чем обычно. Ему-то известно, что значит «прослушать». Плохая дыхалка вынуждает тебя приспосабливаться к разнообразным хитростям. Например, выдыхать воздух как можно тише, чтобы не пугать окружающих хрипом, или кашлять в сторону, не морщась, даже когда чувствуешь острую боль в боку, или скрывать кровавую мокроту… Он овладел этими увертками, потому что чахотка учит делать вид, что у тебя ее нет, если только ты не сын богача, который может есть досыта. В таком случае это благословение, даже если ему и придется умереть. Амадор толком не знает, что такое бронхи, но представляет себе их как две светящиеся точки под ребрами, белые и холодные, как снег. Пусть бы кто-нибудь смог объяснить ему, что все мы – носители заболевания бронхов, засевшего в наших легких, и что этот грибок, живущий среди окружающих нас мхов, гнездится в глубоко скрытом месте, где проходит дыхание. Никто не понимает, почему одни заболевают, а другие – нет, и не знают, живет ли эта хворь в каждом из нас, как душа или совесть. Да, какая огромная тайна. Амадор кашляет, потом еще раз. Врач в сомнении, он пытается тщательнее приставить к ребрам парня свою латунную трубку, чтобы прослушать его вдохи и выдохи. Медику слышится низкий звук вроде гудения волынки. Он вглядывается в лицо юноши; ну-ка, выпрямьтесь и покашляйте; затем поправляет трубку: а теперь кашляйте сильнее. Амадор издает свистящий тревожный кашель. Медик берет парня под руку и отводит в сторону: ну, хорошо, теперь одевайтесь. Орестес поднимает руки, чтобы врач мог осмотреть его подмышки, задерживает дыхание, позволяя себя прослушать, и даже не вздрагивает, когда к его ребрам прикасается холодная латунь. Кашляйте, а теперь сильнее, ну, еще разок… Можете одеваться, а потом вставайте в очередь на перекличку.

Каждому парню, одобренному врачом, выдают новую одежду: штаны, куртку, башмаки и соломенное сомбреро. Когда собирающийся в путь надевает новенькое, у него возникает ощущение, что он сменил кожу. Старые шмотки, собранные в кучу, остаются в Ла-Корунье. Лишенная привычных тел, эта одежда напоминает сброшенную змеиную шкуру. Наконец-то все парни стали одинаковыми, равными, взаимозаменяемыми, как домашние животные из одного стада.

НА ПРИЧАЛЕ какие-то женщины волокут тележки с продовольствием и тюками для погрузки на парусное судно «Вилья-де-Неда». Парни глазеют на тружениц с таким же любопытством, с каким наблюдали за мулами несколько дней назад. Женщины поднимают и подают корзины, тюки, ящики и баулы, проявляя сноровку и силу солдат, прошедших учения. Должно минуть еще немало времени, прежде чем женщины взбунтуются и разграбят груз, вместо того чтобы целовать кулак, который платит им милостыню. Впрочем, тут нет ничего необычного: рано или поздно пробуждаются все. Даже скот.

КОРАБЛЬ «ВИЛЬЯ-ДЕ-НЕДА» горделиво покидает порт, напоминая процессию в Страстной четверг, которая не осознает, что в действительности ей предстоит отмечать смерть. Однако море, которое сейчас настроено злобно, все-таки впускает парусник в свои воды, будто распахивая перед ним потайную дверь, и приветствует, как хорошо знакомого врага. Судно минует пляж Паррóте, крепость Сан-Антон и утес Марóла без происшествий. Ла-Корунья остается позади и постепенно начинает исчезать из вида в низко стелющемся тумане, ведь море не довольствуется своей сутью, оно порождает еще и туман. Крикливые чайки, несущие души умерших, садятся на мачты и пытаются удержаться на реях, но, не найдя корма, тут же улетают прочь. Слышно, как они вопят друг на друга, словно вызывая на битву или передавая послания. Внезапно темнеет, и все вокруг становится похожим на пещеру. Утроба корабля узкая, темная и скрипучая, поэтому парням приходится по-крысиному тесниться в трюме. Потолок там низкий, с балок свисают задевающие друг друга гамаки, которые служат им спальными местами. Море раскачивает юношей, как младенцев, но не убаюкивает. Видимо, из-за отсутствия женского голоса, который обеспечил бы сходство с колыбелью. Гамаки Орестеса и Чахотки болтаются рядом, у деревянной переборки, отделяющей пассажиров от моряков. Там обычно ночует моряк, который не видит их, но слышит. Его зовут Гонсало.

Он рассказывает им историю про полакру «Сан-Антонио». А что такое «полакра»? Это парусное каботажное судно. Оно пошло на дно напротив пляжа Сан-Амáро, а с ним – сто сорок заключенных из крепости Сан-Антон. Многие утонули, а тех, кто смог добраться до берега, невозможно было отличить от покойников: голые, истекающие кровью, потому что волны выбросили их на скалы. Женщины поспешили им на помощь, они снимали с себя одежду, чтобы укрыть выживших. Ведь женщинам безразлично, были эти люди осужденными, моряками или душами из чистилища. Такие они, эти женщины: могут лишить себя куска хлеба ради несчастных.

Иногда, в зависимости от настроения моря, виднеются останки того корабля, но в другое время, когда туман вроде сегодняшнего, можно заметить, как он плывет, до отказа нагруженный страждущими душами. И непонятно, то ли эти тени – души несчастных утонувших, или же обман зрения, явивший себя под воздействием рассказанной истории. Да это не так уж важно. Никто не ищет собственными глазами объяснений своим верованиям, а пытается найти предлог, чтобы продолжать верить. И этим море ничем не отличается от суши.

ПРИЯТНО, ПРЕОДОЛЕВ ПЕШКОМ такое расстояние, теперь провести несколько недель, бездельничая. Тебя везут, кормят, ты спишь, убаюкиваемый волнами, и ни о чем не думаешь, разве что мечтаешь о добром куске белого хлеба. Все эти несчастные не берут в расчет морскую болезнь, что и к лучшему, ибо им ничего не рассказали о ней перед отплытием и поступили разумно. Когда впервые поднимаешься на борт корабля, приходится заново учиться ходить, и особенно – выбирать место, где лучше находиться, чтобы не мешать другим. Причем времени на это у тебя не много, ведь тело обычно слишком занято другими проблемами – его уже начинает укачивать. Пассажир на судне – некий товар, а пассажир, страдающий морской болезнью, – это кусок мяса, занятый лишь поиском места, где качка хотя бы немного слабее. Но такого уголка парням не сыскать, и его не будет еще несколько недель.

Приходится привыкать еще и к тому, что посреди моря нет тишины и что спокойствие – это легкий бриз, плеск волн и скрип внутренностей корабля. Такой звук воспринимался бы на суше как угроза, но только не здесь.

МЫ НАПРАВЛЯЕМСЯ на Кубу, а это требует много времени. На судне необходимо соблюдать порядок, и если вы будете его нарушать, то мы непременно его восстановим. Вам придется делить пространство с экипажем. У каждого будет свое спальное место, за которое вы несете полную ответственность, и вы никому не должны мешать. Питаться будете тем, что вам дадут, и тогда, когда дадут. На палубу разрешено подниматься только в штиль и лишь поочередно. Нужду будете справлять в ведра, когда находитесь на палубе с пушками, или у бушприта. Ведра – опорожнять, потому что нечистоты служат источником болезней, а мне нужно доставить вас в Гавану здоровыми. Здесь вы – товар, который не должен высовываться и задавать лишних вопросов, а обязан лишь выполнять приказы.

Никто не сомневается в том, что произносит такие слова капитан корабля. Ему точно известно, как надо вести себя в любой момент: именно это и может сделать тебя капитаном чего-то, властителем над всеми. И это значит быть больше, чем начальником, это означает быть законом. То есть капитан немногим меньше, чем сам Бог, ведь он последним покидает свое судно при кораблекрушении и заботится обо всех. Вот почему, хотя никто пока не знает, что такое «палуба» и «бушприт»… ни один молодой человек его не переспрашивает.

Любой моряк на борту имеет власть над пассажирами, и наша задача – доставить вас к месту назначения, а ваша – подчиняться нам. Здесь закон – это мы, профессионалы, которые знают, как пересечь океан. Наш путь займет много дней, вы можете заболеть, но самое главное – не путайтесь у нас под ногами и не мешайте работать. Каждое воскресенье, с соизволения Божьего, сеньор капеллан будет служить мессу, поэтому молитесь, чтобы Господь помог нам и даровал благополучное плаванье.

Он отвернулся и больше не обращался к нам до самого прибытия на Кубу.

Ла-Корунья уже осталась позади, а парни все еще толпились на палубе, подставив лицо ветру и не совсем понимая, как нужно устойчиво опираться ногами о дощатый пол.

В ЧЕТЫРЕ УТРА моряки сменяются на вахте, пьют кофе, сваренный из вчерашней гущи, и съедают по кусочку галеты. Галетой они называют твердое несъедобное тесто. Экипаж несет вахту, моряки встают и ложатся спать по команде. Спят и просыпаются они не как обычные люди, а подстраиваясь под требования корабля. Море – совсем другой мир.

На борту «Вилья-де-Неда» – триста пятнадцать молодых душ, а также команда численностью почти с небольшое войско, а еще капеллан и врач, но не тот, что осматривал пассажиров перед посадкой. Хотя он и другой, вид у него как и у того: словно он тоже способен разглядеть внутренности человека, едва взглянув ему в лицо. Конечно, никто не считал еще и крыс, обитающих в трюме, да их и невозможно сосчитать, но они не слишком беспокоят ребят. Только вот приходится молиться, чтобы они там и оставались, а Орестес, Чахотка, Заречник и Огрызок по-прежнему не замечают, что спят над целой крысиной армией, уже преодолевшей гораздо более длинный путь, чем пассажиры.

Корабельному коку, толстому, сгорбленному моряку, помогают два поваренка, которые поглядывают на нас так, будто способны разделать нас на куски, приготовить варево и подать его на стол. Кухню образуют несколько горшков, свисающих с цепи, огонь в ящике с песком и деревянная разделочная колода. Под едой подразумеваются вяленая говядина, сухая засоленная треска, сардины… На потолочной балке висит клетка с двумя курами, которые удивленно озираются, все еще не понимая, как они тут оказались.

Вся еда предназначена только для выживания, как и весь корабль. А самое хрупкое звено на судне – это всегда груз, потому что он находится в неведении. Но пребывающий в неведении подобен незрячему. И неважно, человек это или мешок картошки.

Из глубин корабля, будто из бездны, доносятся приглушенные вопли пассажиров, которых одолела рвота. Слышны их стоны «Ох, мамочка моя!» и шмыганье носом. Некоторые ребята не могут залезть в гамаки, поскольку ноги отказываются слушаться, и вынуждены оставаться на полу, поближе к тазу, в который они поочередно изрыгают рвоту. Парни лежат голова к голове, им кажется, что они расстаются с собственным телом, их желудки судорожно сжимаются в попытке вырваться наружу. Не к добру это, ведь прежде ни разу наша плоть так не восставала против нас. Капитан говорит, что нам нельзя выходить на палубу, потому что, опорожняя желудок за борт, мы можем вывалиться в море – прежде такое уже случалось. Можно подумать, мы вообще способны выбраться на палубу, хотя не можем даже ползать, как черви.

Спокойно, ребята, у морской болезни всего два неприятных момента. Первый, когда думаешь, что умрешь, что сейчас и происходит. А второй, когда понимаешь, что все-таки останешься в живых и надо потерпеть, пока тело не сдастся и не привыкнет к качке. Орестес, Дылда, Заречник и два других парня склоняются над тазом, напоминая зверей на водопое, и сплевывают кислую жидкость с кусочками еды. Капли попадают на их лица, и они откидываются назад, вдыхая воздух раскрытыми ртами, как умирающие рыбы. Моряк Гонсало наблюдает за ними с улыбкой наподобие отца, увидевшего первые шалости своих чад.

Орестес вытирает лицо изнанкой рукава новой рубахи. Запах собственной рвоты надолго прилипает к его телу, как напоминание о том, что он никогда не будет в безопасности, что в любой момент его тело может решить не повиноваться, и он будет бессилен что-то с ним поделать. Это хуже, чем заболеть, ведь это потеря контроля над собой. Нет, мы пока не умираем, сейчас мы не помрем. Никогда раньше он не чувствовал физической угрозы и одновременно бессилия, ни когда столкнулся с волком, ни когда злой дух пытался забрать его и вывихнул ему плечо. Прочь, прочь, изыди, Сатана. Орестес лезет в карман и прикасается к мешочку с землей и зубчиком чеснока. Закрывает глаза, и его желудок снова пульсирует в сухой тошноте, напоминая крик глухонемого.

ЛЮБОЕ СУДНО – это продолжение суши. Оно ползет по морю к другому берегу, но ему не всегда удается до него добраться. Внутри корабля – триста пятнадцать невинных душ. Парни свисают с балок, как привязанные куры, их гамаки раскачиваются в такт волнам, а время проходит в ожидании. Пассажиры ждут прибытия, ждут еды, ждут, когда же их желудки придут в себя после качки. Окружающий парней запах тяжел, словно затвердевший воздух. Хотя им приходилось ночевать в хлеву вместе со скотом, помогать коровам во время родов, собирать в ведро горячую кровь зарезанной свиньи, когда запах, смешанный с вонью содержимого свиных внутренностей, бьет в лицо, ничего подобного им ощущать не доводилось.

И все же, находясь там, под палубой, чувствуешь себя в безопасности, такой же, как если бы тебя проглотила огромная рыбина. Переборки корабля издают такой скрежет, будто разом открываются все двери в мире. Так и есть: как только кто-нибудь выходит в открытое море, исчезают двери, за которыми можно укрыться. И он оказывается беззащитным перед стихией.

КАПЕЛЛАН, ОТЕЦ Арсенио, опекает нас всех, как пастушья овчарка пасет самых глупых овец в стаде. Он указует, что нам следует делать и о чем думать, спрашивает, не согрешили ли мы и не хотим ли исповедаться… Наверняка ему тоже скучно, и он ищет, чем бы заняться между приемами пищи. В его присутствии мы не можем болтать ни о чем неблагочестивом, точнее, вообще не можем говорить при нем, потому что он постоянно изрекает проповеди. Объясняет нам: Бог желает, чтобы мы добрались туда, куда сейчас держим путь, потому-то Он и собрал нас здесь. Так возблагодарим же Господа нашего, ибо работа на плантациях сахарного тростника сделает нас людьми и спасет от голода; вот что было ниспослано Богом на избранном пути.

Ну что ж, посмотрим, возжелает ли Господь когда-нибудь, чтобы нас накормили досыта! – раздается голос из-под палубы, из тьмы, затерянный среди моря раскачивающихся гамаков. Умолкни, сатана! Господь наш дарует именно то, что должен нам дать. Капеллан поджимает губы и пытается разглядеть среди теней хоть что-то. Если бы сейчас я не чувствовал себя так скверно, то немедленно оторвал бы тебе уши, богохульник! Будь мы на суше, я бы выволок этого бесстыжего, который так оскорбляет Господа нашего. Однако вот невезение: вчера капитан корабля пригласил капеллана на ужин, а живот у священника слабый, и теперь не позволяет ему делать резких движений.

Попробовал бы дон Арсенио оторвать уши Хосе Огрызку, который более прав, чем этот самый священник. Ведь если Бог действительно посетил свадьбу в Кане, где сотворил свое первое чудо и претворил воду в вино[2], то Ему должно быть ведомо, как приятно сытно поесть и выпить. Господь наш, умноживший хлебы и рыб, вполне мог бы послать нам что-нибудь повкуснее, чем варево из вяленого мяса и галеты, отнятые у крыс. Однако Бог ненасытен, и Ему до всего есть дело: Он хочет, чтобы мы выжили, желает вершить наши судьбы и, если понадобится, вкусить нашу пищу. Если бы отец Арсенио смог проникнуть в мои мысли, он бы голыми руками вышиб мне мозги. Нельзя так думать о Господе нашем, даже если ты еще юн. Орестес улыбается отцу Арсенио, пытаясь помешать ему прочесть ересь в своих мыслях. А капеллан завороженно глядит на него и замечает, что у парня лицо херувима с голубыми глазами и локонами, прилипшими ко лбу.

Мысль о том, что, должно быть, он слишком сильно сопротивлялся дьяволу, посещает Орестеса все чаще и обретает очертания, блестящие и отполированные, как мрамор. Образ Маменькимарии, ведущей его за руку к ясновидящей из Альяриса, ощущение оливкового масла, которым рисуют семь крестов на его лопатках, тогда еще крошечных, как воробьиные крылышки, восклицание колдуньи Прочь, прочь, изыди, Сатана, ее выдохи, отдающие смесью чеснока и лаврового листа, в ритме молитвы… Вспоминает, как ребенком ощущал свое тело, измазанное маслом, дабы изгнать дьявола. А теперь, из глубин корабля, пересекающего океан, это кажется сверхъестественным усилием для того, у кого ничего нет. Но есть надежда, что все это того стоит.

Орестес, лежа в гамаке, таращится в потолок, но ничего не видит в кромешной тьме. Он запускает руку в карман, чтобы нащупать мешочек с землей и зубчиком чеснока, который Маменькамария дала ему в дорогу.

ПОВАРЯТА БОЛЬШЕ ЗАНЯТЫ отпугиванием крыс, чем стряпней. Кок все время орет на них, требуя, чтобы они перестали жевать. Некоторые его слова понятны, а другие нет, словно он говорит на чужом языке или собственный рот ему не принадлежит. Он никогда ни к кому толком не обращается и, произнося слова, фыркает. Кок постоянно находится и даже спит рядом с ящиком, наполненным песком, где стоят котлы, будто это его караульный пост. Его подручным и двенадцати лет не будет, но они, похоже, не скучают по играм на солнце. Можно подумать, что оба мальчика родились на этом паруснике: кожа у них дубленая, как древесина корабельного корпуса, а выражение лица как у моряка, который повидал не одно кораблекрушение. Поварята таскают грузы, присматривают за котлами, варят кофе капитану и боцману, раздают еду, как бывалые мореходы. С помощью мачете они умеют рубить солонину. Если ты им понравишься, если терпеливо дожидаешься своей очереди, не толкаешься или если тебе просто повезет, то можешь даже получить хороший кусок сала. Так что мальчики приучают всех нас к дисциплине с помощью лишнего куска в награду, как собак, дожидающихся лакомства под столом.

Кок выкрикивает им неразборчивые слова, а они передают их остальным. Должно быть, мы подчиняемся их голосу, а может, все дело в ножах, которые они держат в руках. И только крысы готовы сразиться с ними, рискнуть жизнью ради картофелины или нескольких крошек галеты со дна мешка. Немногие из них выживают, чтобы поведать об этом. Трудно представить, на что будут способны эти мальчишки, когда вырастут.

КОК НИКОГДА не дает пассажирам ни одного лишнего кусочка, а заботится лишь об экипаже, объясняя это тем, что здесь трудится только команда. Экипаж везет нас, заботится о нас, поэтому важно, чтобы моряки были довольны. Однако он не учитывает, что нередко на кораблях пища становится главной причиной стычек и что недобросовестный повар, портящий настроение команде, однажды без предупреждения вываливается за борт, и концы в воду.

КАПЕЛЛАН РОДОМ ИЗ МОНДОНЬЕДО, он толст – дальше некуда. Как только поварята начинают раздавать пищу, мы дружно пропускаем отца Арсенио вперед, чтобы он мог первым усесться за стол, словно это единственное, что мы умеем делать дисциплинированно. Если мальчонка кладет порцию, которая кажется падре недостаточной, он улыбается, как серафим, и говорит голосом человека, привыкшего подниматься к алтарю: А ну-ка, малыш, ты же не оставишь голодным Святого Духа. Одно дело – кормить священника, а другое – наместника Господа нашего.

Дылде из-за морской болезни трудно удерживать еду в желудке, поэтому он уже сам на себя не похож, никак не может улучить ни минуты покоя, даже закрыв глаза. Спит он рядом с парнем из своей деревни, и тот подставляет земляку ведро, когда Дылде совсем невмоготу и он лежит пластом. Дылде не приходит в голову поблагодарить парня, но когда его корчит от тошноты, как марионетку, и он не может даже глотать, то отдает ему свою пайку. Видимо, отец Арсенио и сосед Дылды единственные, кто прибудет на Кубу более упитанными, чем были до отплытия.

В МОРЕ СУЩЕСТВУЮТ ТОЛЬКО две опорные точки – порт отправления и порт прибытия. Лоцман или капитан делают расчеты, смотрят на карты и звезды, чтобы определить курс, но на самом деле все зависит от судьбы: суждено ли тебе добраться до места назначения или нет. Что толку в том, что звезда отмечает точное место? Ведь важно, чтобы направления ветра позволили нам прибыть в намеченный порт, а морские волны не решили поглотить нас на пути туда. Для таких, как мы, которых считают грузом, комком розовой плоти, свисающей с балки и раскачивающейся в утробе корабля, важно лишь то, когда все это закончится.

Присутствие священника на борту – дурное предзнаменование. Корабль, особенно для жителей суши, – ловушка, полная опасностей, а значит, нельзя выходить за рамки разумного. Любой священник – это живое воплощение Бога и религии на плавучем средстве, которое представляет собой искусственный остров, насыщенный языческой мифологией. Там рушатся оба мира, Церковь осуждает все морские суеверия, по ее мнению все это – греховно, все – происки дьявола. И тем не менее, лишь это важно для выживания. Это единственное, что имеет значение. Когда находишься посреди океана, где не видно ничего, кроме темных волн, преграждающих тебе путь, и отовсюду доносится рев, который может исходить только из черной бездны за пределами ада, а ветер наносит такие удары, будто мечется, не находя себе места для успокоения, что может быть важнее выживания? Ничего.

В мореплавании нужны другие образы, надо искать опору где-то еще: в конце концов, что остается тому, кто теряет ощущение почвы под ногами, кроме как верить в то, что обеспечивает ему равновесие? Какое душевное спокойствие дает молитва «Отче наш» тем, кого захлестывают волны, кто не может удержать пищу в желудке и умирает от жажды? Кто выживает на минимальной порции воды, и каждый глоток вина снова и снова вызывает у него головокружение, кто часами смакует собственную желчь, потому что его тело отказывается приспосабливаться к среде, находящейся в непрерывном движении…

Море создано не для людей, а для морских тварей, для чудовищ, для дьяволов. Хотя Иисус Христос ходил по водам. Ты сравниваешь себя с Господом нашим? Нет, упаси Боже. Вот именно, море не для людей. И потом, зачем Бог его создал? У Него, наверное, была причина, но Он тебе ее не откроет.

Священники хотят, чтобы мы верили слепо, безоговорочно вверяли себя только тому, что им интересно, без всяких условий, но так не должно быть. У выжившего и без этого достаточно забот, ему нужно просто продолжать дышать, а если не верите – спросите Чахотку.

СЛЫШИТСЯ ЗВОН РЫНДЫ, и очередные моряки заступают на вахту. Покинувшие свои посты расходятся по кубрикам и мгновенно засыпают, храпя, как это удается только людям бесстрашным. Было бы здорово стать таким, как они, приспособиться к качке корабля и сразу же засыпать под убаюкивающие волны. С тех пор как мы покинули порт, мне каждую ночь снится, будто корабль разламывается пополам и я с ужасом слышу треск его деревянного корпуса. Иногда чувствую, как волны бьются о другой борт, и умираю от страха, вспоминая, что единственное, что защищает нас от стихии, – всего лишь несколько досок.

До шторма остается немного дней. Это видно по тому, что море, как обычно перед бурей, старается, чтобы ему доверились, прежде чем нанести смертельный удар. Один из тех ударов, от которого ноги дрожат при настойчивых попытках сохранить равновесие. Море еще и напоминает, что ты здесь чужак, что оно позволяет тебе плыть только по его щедрости, но прав на это у тебя нет.

Говорят, что в сильный шторм даже старых морских волков иногда выворачивает наизнанку, ибо на самом деле никто не может ходить по морю в полной безнаказанности.

ЗАРЕЧНИК ПОСТОЯННО РАССКАЗЫВАЕТ историю о том, как однажды видел Санту-Компанью[3], но это неправда. С ней столкнулся ночью его брат и вскоре умер. А Заречнику досталась эта история так же, как и одежда брата. Но повествование гораздо более убедительно, когда звучит из уст живого. Брат умер не сразу, и было достаточно времени отвезти его в Сан-Андрес-де-Тейшидо, чтобы попытаться избежать блуждания его души по деревне. Словно его родителям мало было того, что умер молодой сын… вдобавок им предстояло еще и узнать, что его душа бродит где-то там, угрожая соседям. Так что надлежало сделать все возможное, чтобы упокоить мертвеца.

Пока мать еще надеялась, что болезнь сына можно вылечить с помощью питания получше, она прятала остатки еды с кухни в узелке под фартуком. Это не было воровством, она лишь собирала остатки, которые иногда даже портились. Набожная хозяйка поместья не обращала на это внимания, но вот кухарка была ужасная: следила за всем так, словно это было ее собственностью. Или даже хуже того: будто все это ей не принадлежало, но ей платили за присмотр.

Всегда ведь найдутся слуги хуже хозяев. Они думают, что оказывают им честь, проявляя жестокость за хозяев, чтобы тем не пришлось даже беспокоиться. Наверное, слуги полагают, что быть хозяином очень утомительно. Позвольте мне проявлять безжалостность за вас, а вы сможете и дальше сохранять свою способность очаровывать людей, свою привычку отчужденно наблюдать за нашим разложением. Просто время от времени прикасайтесь к нашим головам кончиками пальцев, и этого будет достаточно, чтобы мы почувствовали себя благословенными.

ДЫЛДЕ ПОЧУДИЛОСЬ, что морская болезнь решила наконец дать ему передышку, ибо он начинает чувствовать голод. До этого Дылде казалось, что он больше никогда не сможет встать, не ощущая тяжести в голове, не слыша звона в ушах и не думая, что земля уходит из-под ног. Он принялся насвистывать польку просто так, ведь когда ты не можешь двигаться, то захватываешь пространство, производя шум. К тому же после нескольких недель заточения и неподвижности ты отдал бы все что угодно, только бы снова потанцевать, поднять руки и кружиться, пока колени не подкосятся, парить в воздухе и чувствовать, что твое тело снова принадлежит тебе.

Один из моряков, чьи могучие руки напоминают толстые сучья деревьев, оборачивается к Дылде и бьет его по губам тыльной стороной ладони – машинально и беззлобно, но сильно. Остальные парни переглядываются и не произносят ни слова: никто не понимает, за что моряк ударил Дылду, поэтому на всякий случай помалкивают. А свистеть на корабле запрещено, потому что считается, что свист призывает бурю. Самый маленький поваренок, увидев разбитую губу Дылды, смеется и объясняет нам всем то, что ему самому кажется очевидным, с видом превосходства человека, который за последние годы уже потерял пару зубов.

А ЕЩЕ В ОТКРЫТОМ МОРЕ ЗАПРЕЩЕНО стричь волосы. Неужели? Да. Но почему? Потому что тот, кто стрижется, отпугивает ветер, а в безветренную погоду судно не сможет двигаться, и мы застрянем посреди моря. Слушая байки моряка Гонсало, Заречник почти цепенеет, тихо повторяя: В плену у моря. А вы когда-нибудь застревали в море? Я – конечно, и много раз. Люди при этом сходят с ума, особенно в сильную жару, потому что если штиль длится слишком долго, питьевая вода заканчивается и тогда головы перестают соображать. Кажется, что Гонсало говорит, чтобы мы слушали его, но в действительности он беседует сам с собой. Он делает паузы, будто специально сея молчание, чтобы мы спустились с гамаков и подсели поближе. Гонсало хороший рассказчик, это правда, и его истории – о других мирах, они намного интереснее, чем у капеллана, который без конца излагает нам Библию. Наверняка когда-нибудь, когда мы уже станем совсем другими, перестанем быть юнцами, которых везут, как товар, и сможем определять свою судьбу, Заречник поведает историю, как по пути на Кубу нас покинул ветер и мы оказались пленниками моря. Изложит трагедию о корабельной команде, которая сошла с ума, и о том, как самые отчаявшиеся моряки принялись утолять жажду соленой водой и вскоре погибли. Люди будут слушать его с открытым ртом, как сейчас слушают историю про Санта-Компанью.

С НАЧАЛА ШТОРМА и до прибытия на Кубу время еще сильнее замедлилось. В открытом море один час в шторм – как пять часов спокойного плавания. Стояла жара, корабль раскачивало, и нам было слышно, как моряки вычерпывают воду на верхних палубах. Мы ощущали, как из щелей между досками над головой на нас падают соленые струи.

Отец Арсенио принялся выкрикивать фразы на латыни так, будто наяву увидел Бога. Он уставился в потолок и закатывал глаза, как одержимый злом. Падре приходил в себя только для того, чтобы крикнуть нам: если мы увидим дьявола, то не должны позволить ему увести нас с собой. Не позволяйте ему забрать вас, ребята, он любит уводить с собой нежную плоть. Если дьявол явится, пообщайтесь с ним вы, отче Арсенио, вы ведь лучше знаете, что ему ответить. За кого ты меня принимаешь, парень? Повезло же тебе, что я не вижу тебя впотьмах и не могу подойти и оторвать тебе уши.

Хосе Огрызок часто говорит другим юношам, когда отец Арсенио его не слышит, что латыни на самом деле не существует, что этот язык придумали священники, чтобы заставить нас поверить, будто они способны общаться с Богом. А сейчас он усмехается и бормочет: Не дотянешься ты до моих ушей. Но в этот момент корабль снова резко кренится, лишая Хосе желания насмехаться над дьяволом и латынью.

От слов капеллана, что дьявол может забрать парней, плечо Орестеса сводит судорогой, которая пронизывает его тело до самой лопатки. Однако, быть может, онемение в руке, которая словно отделяется от торса, вызвано тем, что он часами напрягает мышцы, чтобы не ушибиться обо что-нибудь. Но это бесполезно, ведь в суевериях логика отсутствует. Вот почему, впервые почувствовав боль, Орестес шепчет, как та ясновидящая, к которой его привели в детстве: Прочь, прочь, изыди, Сатана.

Как удержаться, чтобы не упасть и не повредить плечо? А что, если все происходящее – лишь нападение дьявола, и Кубы на самом деле не существует? Разве какое-то место может находиться так далеко? На таком расстоянии может быть только ад, то, откуда назад нет пути. И на ум Орестесу приходят слова Гонсало: там, где Куба и Антильские острова, море теплое, не такое, как у нас. Кто согревает море? Море теплой воды не может быть морем. А если ту воду согревает огонь, сколько же его надо, чтобы согреть целое море? Столько огня может быть только в аду.

Каждый удар корабля о волны отзывается в их телах с такой силой, что они боятся сойти с ума. Ну и кто теперь хочет стать моряком? Прочь, прочь, изыди, Сатана. Прочь, прочь, изыди, Сатана.

В МОРЕ, ОКАЗЫВАЕТСЯ, НЕ БЫВАЕТ бурь, зато случается немало штормов, которые гораздо страшнее. Шторм застревает у тебя в горле, тогда как буря подстерегает снаружи, и нужно просто переждать, пока она стихнет. Конечно, иногда люди гибнут во время непогоды и на суше, но только потому, что им негде укрыться. А когда тебя окружают волны и суши не видно, ты тоже становишься частью шторма. Превращаешься в балласт, который получает удары со всех сторон в темной утробе корабля. В поисках точки опоры парни сбиваются в кучку. Парусник отказывается тонуть, и, похоже, море злится все сильнее в ответ на этот вызов. Капеллан бормочет что-то на латыни, его дрожащий подбородок подчеркивает каждое слово, напоминая слабое землетрясение плоти.

Каждый раз, когда чувствуешь, как корабль поднимается на очередной волне, тебя охватывает ощущение, словно ты вот-вот свалишься в бездну. Орестес цепляется за соседей, вместе они образуют подобие сети из переплетенных ног и рук, которые липнут друг к другу и не поддаются разрыву. Наступает момент, когда части этой сети засыпают и перестают сознавать, где заканчивается их собственное тело и начинается чужое.

Так проходят часы.

Но вот с палубы доносятся вопли, которые невозможно разобрать: ветер воет, как сигнал тревоги, явившийся из земных глубин в поисках парней. Шум волн, раскаты грома, треск дерева, свист натянутых канатов – все это смешивается в сплошной рев. Даже заплакать не выходит – так перехватывает дыхание, и на мгновение юноши забывают, что их укачало, а кто-то, сам того не замечая, испачкался собственной рвотой. Качка опорожняет ведра; запах был бы невыносимым, если бы пассажиры его замечали, но, к счастью, они слишком заняты мыслями о смерти.

А потом шторм все-таки стихает, однако никто не знает, надолго ли. Впрочем, и этого немало для того, кто думает, что вот-вот утонет. Кто-то должен был следить за временем, пока бушевал шторм: на кораблях всегда есть кто-нибудь, отвечающий за то или иное поручение. Поэтому наверняка где-то записаны часы, даты, места и подробности каждого дня и ночи. Правда, для нас не имеет значения, длился шторм два часа или два дня, ибо нам это время кажется целой вечностью. Между тем облака снова легчают и становятся похожи на распростертую простыню, а лучи света, перемешанные с радугой, похожей на привидение, пробиваются сквозь щели в деревянном корпусе судна и пронизывают его. Экипаж спускается в трюм, чтобы выспаться. Мы потеряли одного человека – он просто исчез с палубы.

Нельзя пережить шторм, не пострадав и не заплатив определенную цену. Это так внезапно и так ужасно: только что ты был здесь, а через мгновение тебя уже нет. Нужно быть начеку и всегда готовым платить дань. Во время строительства нашего корабля под грот-мачту заложили серебряную монету, чтобы заплатить дань Харону. Кто такой Харон? Привратник Аида, правителя подземного царства мертвецов. А зачем надо платить? Всегда приходится платить, никто ничего не дает даром, парень, вечный покой тоже имеет цену. А если у тебя нет денег, чтобы заплатить? Тем, у кого нет денег, приходится скитаться в течение ста лет, пока их не упокоят. Выходит, все из Санта-Компаньи – бедняки? Так оно и есть.

ВОН ТА ПОЛОСКА, что виднеется вдали, это и есть Куба. Мы туда прибудем уже завтра.

Выйдя наконец на палубу, чувствуешь прохладный бриз, который позволяет на мгновение забыть о паразитах, пожирающих твое тело. А вид расступающихся облаков напоминает больше всего сцену Благовещения, изображенную на алтаре.

Орестес не может до конца поверить всему этому. Он постоянно думает о том, что, как твердила ему Маменькамария, каждый встречный хочет заставить парней побольше страдать, всякому нравится мучить невежественных бедняков. Орестес молчит, но в глубине души радуется и очень хочет, чтобы наконец-то это была Куба. Или по меньшей мере, чтобы вся эта история получила продолжение на твердой почве. Оказывается, Куба действительно существует, это не просто какая-то далекая линия горизонта или ад. Он вглядывается в даль из-под ладони, чтобы солнце не мешало ему рассмотреть эту картину, пытается увидеть что-то и за показавшимся островом, за темно-зеленой полосой, плывущей вдалеке.

В конце концов, понять – это тоже способ увидеть.

СОЛНЕЧНЫЕ ЛУЧИ ЛАСКАЮТ фасады разноцветных домов, а между ними, как зеленые платки, в высоте колышутся кроны пальм. Они безмятежно приветствуют прибывших.

Прежде нам не доводилось видеть разноцветных домов, к тому же эта картина вдоль побережья, справа от входа в гавань, навязчиво сопровождает нас, будто видение во сне. Гавана представляет собой пеструю вереницу невысоких домов – зеленых, синих, желтых, розовых… словно коралловый риф поднялся из воды. Разглядывая его, Заречник вспоминает, как однажды мать взяла его с собой в хозяйский дом помочь с весенней уборкой. К каждой ноге ему привязали по тряпке, и он провел весь день, расхаживая взад и вперед по коридорам, шаркая ногами и полируя, натирая до блеска деревянные полы. Мать и остальные девушки в рабочей одежде извлекали из шкафов фарфоровые фигурки и протирали их одну за другой. А Заречник то и дело завороженно поглядывал на дорогие безделушки, как смотрят на что-то загадочное. Вот такой перед ним теперь предстала и Гавана – городом, будто из дорогого раскрашенного фарфора. Кому могло прийти в голову нарядить город в разные цвета? Лишь тому, кто собирался в нем не только жить, но и постоянно любоваться.

Падре Арсенио, покачиваясь, выходит на палубу и ощущает ласку бриза, словно лицезреет самого святого Роха. Священник в восторге, он одухотворен, как голубь после потопа. Парни, мы добрались до Нового Света, похоже, нам помог Бог… ну, конечно, Бог. А кто же еще? Будь на то воля дьявола, мы бы уже пребывали на дне морском вместе с Левиафаном и рыбой Ионы, с демонами, что движут волнами, и с птицами, что переносят души умерших. Море опасно, и именно Господь наш привел нас на сушу.

Это Куба, дети мои, это дом Божий.

НАШ КОРАБЛЬ «ВИЛЬЯ-ДЕ-НЕДА» встал на якорь напротив бухты, к нему причаливают несколько весельных шлюпок, чтобы доставить пассажиров на берег. Но оказывается, в этом порту нельзя высадиться просто так: чтобы сойти на берег, требуется разрешение. Пока бюрократия развязывает свои узелки, наш парусник спокойно покачивается, и по его внешнему виду не скажешь, что он смог пересечь океан и пережить шторм со всеми нами на борту. У кораблей тоже есть душа, а их характер узнается по тому, как они переживают штормы. Крен судна означает его жест, его способ общения, а эта спокойная поза – его метод сказать нам, чтобы мы не беспокоились, что оно еще в состоянии уцелеть много раз. Наш парусник невозмутим и горд, как взрослая кобыла.

В трюме среди крыс уже разнесся слух о прибытии, и они с нетерпением ждут хоть какого-нибудь изменения в своем меню. Эти грызуны жадны и соблюдают иерархию, поэтому им нужен внешний раздражитель, на котором можно сосредоточиться, иначе они сожрут друг друга. Чахотка глубоко вбирает воздух в легкие. Хотя он ни за что не выскажет это вслух, но там, в трюме, были моменты, когда он думал, что больше никогда не сможет вдохнуть полной грудью, когда он чувствовал, как воздух раздвигает ребра, и тупую боль, когда дальше вдыхать уже было некуда. Парень надеется, что выздоровление, видимо, уже началось, он не понимает, что это состояние вызвано просто-напросто волнением. Усталость совсем скоро к нему вернется, и станет невыносимо от жары и дизентерии. Такое случается часто: мы обманываемся, убеждая себя, что с нами все в порядке.

Неужели весь этот свет исходит из того же самого солнца, которое нам так знакомо?

Вода в бухте спокойная и кристально чистая, а разноцветье почти режет глаза; нам никогда не доводилось смотреть на мир подобным образом. Раньше мы не замечали, что окружающее нас настолько четко и так тщательно прорисовано, что почти можно видеть сквозь него. Разноцветье исходит из вещей, чтобы пронзить зрачки, но обоих глаз недостаточно, чтобы осознать окружающее.

К кораблю снова приближается пара баркасов, доверху нагруженных чем-то, похожим на маленькие желтые деревца или гроздья кукурузных початков. Кок и поварята велят нам выстроиться в шеренгу, разделяют эти странные серповидные плоды и раздают каждому по одному. Экипаж раньше уже пробовал бананы и знает, что съедобная часть обернута кожурой, как подарок, а мякоть у них вязкая и сладкая. После бобов, вяленого мяса и жестких галет банан – бальзам во рту, лечебный пластырь для десен и зубов. Кое-кто пытается жевать и кожуру, ведь когда ты голоден, за еду может сойти абсолютно все. Так что, по мнению некоторых из нас, если экипаж не употребляет кожуру, это вовсе не означает, что она несъедобна. Когда ты по-настоящему голоден, можешь съесть и ноги собственного отца. Банан липкий, его частицы остаются между зубами в качестве воспоминания. Ведь память может храниться где угодно, поэтому некоторые воспоминания остаются на кончике языка, в промежутках между сломанными зубами или растворенными в слюне.

Чем же питается эта земля, чтобы приносить такие плоды? Ребята, это бананы, здешние фрукты, они вкуснее груш, яблок или персиков. Это лучше всего того, что вам довелось попробовать в своей жизни. Капеллан не позволил и Святому Духу остаться без этого фрукта. Неважно, что мы уже в порту и что все уже закончилось благополучно. Зло подстерегает вас, дети мои, поэтому негоже оставлять Господа в стороне. Бриз, яркий свет и приятное ощущение во рту наводят парней на мысль, что через несколько часов, когда настанет момент высадки и они ступят наконец на пирс, как на священную землю, их жизнь возобновится с начала, словно очередное повествование.

РАЗРЕШЕНИЯ СОЙТИ на берег приходится ждать двадцать четыре часа.

Было ли нам тогда известно, что в сутках двадцать четыре часа? Вряд ли, а если бы мы и знали, то просто не представляли бы, что они могут тянуться так медленно. Прежде для нас день шел за днем, солнце вставало и садилось, но мы никогда не связывали время с тиканьем часов. В море часы отсчитывала рында – судовой колокол. Да, конечно, так и было, однако то время – не время людей, морское время – это период бодрствования, бдительности. Такое время отличается от сухопутного. Там, на суше, время отмечает периоды работы и сна, особенно у бедняков, которые не отдыхают, ведь они вынуждены вкалывать целый день. А моряки не вышли бы в океан, если бы не стремились к другому берегу, к иному месту, где тоже можно прожить, но по-другому. Они хотят достичь места, противоположного их собственному, ибо земля отвергает их или потому что она жжет им ноги.

На нашей земле голосом времени был и останется колокол, который будет взирать на нас сверху, правда, не с такого расстояния, как Бог, но с большей высоты, чем наша собственная. Ведь немногим дано вознестись над землей.

Ожидание длилось двадцать четыре часа: в одиннадцать тридцать мы вошли в бухту, а высадились на берег в одиннадцать часов следующего дня. Может показаться, что этого времени достаточно, чтобы помыться и сойти на берег наготове к приветственной церемонии, но это не совсем так. Триста пятнадцать молодых людей хотели поскорее выбраться из доставившего нас ковчега, который слишком долго служил нам домом и одновременно могилой, поскольку, чтобы плыть в качестве товара, нужно позволить себе частично умереть. По прибытии, когда видишь берег по другую сторону океана, было бы грешно сдерживать себя: невозможно подавить желание помчаться, спрыгнуть в воду и встряхнуть онемевшее тело. Увы, плавать мы не умели, но если бы умели…

В одиннадцать утра получено разрешение на высадку. Неподвижность земли под ногами кажется нам странной, и на суше слегка кружится голова. Солнце в эти часы уже стоит высоко, слепя глаза тем, кто не привык к такой щедрости.

НА БЕРЕГ СХОДЯТ ВСЕ ПАРНИ, священник и капитан, который приветствует представителей местных властей… Молодой опрятный служащий компании достает список и отмечает фамилии ребят, распределяя их по группам в двадцать пять человек и назначая бригадирами тех, кто немного старше остальных.

В восьмую бригаду входят Орестес, Дылда и его сосед Заречник, который убирал за ним рвоту, а также Чахотка и еще двадцать человек в одинаковой одежде и с одинаково ослепленными солнцем и новизной глазами. Бригадиром назначают Томаса из Ла-Коруньи, ему не меньше двадцати, как и остальным бригадирам, тогда как ни один рабочий не старше восемнадцати. Жена Томаса с тринадцати лет работает на табачной фабрике и однажды с ножом, который она носила под юбкой, напала на надсмотрщика. Женщины на табачной фабрике свирепы, как загнанные в угол звери, – это всем известно. Дикие женщины, многие без мужей, они способны вызывать дрожь у начальников.

В девятом отряде ответственным назначен Огрызок, мечтающий лишь о том, как бы наглядно доказать своему брату, что бригадиром можно стать, даже если у тебя нет части щеки и одного уха. С Огрызком двое молодых людей, братья из Виго, двое из Мильядойро (у одного нет пальца на правой руке, но, к счастью, он не умеет писать, поэтому не считает это трагедией). И еще несколько парней из деревни близ Порриньо. Остальных он не знает, но ему это без разницы. Огрызка радует, что он бригадир, – должно быть, потому, что с ним нет брата, иначе назначили бы его, потому что брат – цельная версия близнецов.

Его матери неведомо, какой механизм сомнения она запустила в своем сыне всего одним жестом, подхватив братишку-близнеца на руки, чтобы спасти от пасти борова. Никто не знает, к чему порой может привести даже малейший жест – к тяжелой ране, к вечной обиде.

Хосе Огрызок всегда бреет бороду неровно, клочками, и она напоминает географическую карту, а шрам тянется по лицу от подбородка до виска, как знак опасности или граница. Однако другая сторона его лица – как у обычного человека. Огрызок бреется так же осторожно, как проводят лезвием по зарубцевавшейся ране: деликатно и с легкой тоской по прежней плоти.

Триста пятнадцать парней умываются, готовясь к встрече с генерал-капитаном острова, который примет их через несколько часов. Уважаемые люди, представляющие правительство, соберутся, чтобы посмотреть, как эти юноши будут шагать мимо, держа спины максимально прямыми, как и положено в присутствии властей. Прошел даже слух, что приведут волынщиков, потому что, кажется, все празднуют их прибытие. Вот это действительно новость.

На палубе установили четыре огромных таза, которые с помощью ведер наполняют водой. Парни выстраиваются в очередь, чтобы умыться и привести себя в порядок. Гавана не просто ждет прибывших, город намерен принять их. А как город может тебя принять? Как паломника? Не знаю. Орестес растирает лицо. Вода такая теплая, что кажется, будто она не из моря. Он встряхивает голову, и его кудри прилипают ко лбу, а глаза отражают свет и становятся более голубыми, чем когда-либо прежде. Не думаю, что это будет похоже на паломничество, но в любом случае – на мессу: с нами побеседуют, потом мы скажем «аминь» и сразу приступим к работе. Бородки есть лишь у немногих парней, поэтому брить им почти нечего, однако некоторые состригают свои патлы: пока корабль стоит на якоре, это не влияет на удачу, ведь ветер ему сейчас совсем не нужен.

ОГРЫЗОК НЕ ПОМНИТ, когда его укусила свинья, зато хорошо помнит, как его брат Хакóбо насмехался над ним, утверждая, будто он-то помнит. Огрызок хотел бы, чтобы брат оказался сейчас здесь и увидел, как Огрызок соперничает с другими парнями, узнал, как он пересекал море, вкалывал и стал богатым колонистом. Тут Хакобо точно не смог бы с ним тягаться, потому что, когда ты богат, неважно как ты выглядишь, – ты все равно превосходишь любого.

Когда у тебя есть дом – полная чаша, – ты можешь преодолеть самое невообразимое, даже воспоминание о том, как мать оставила тебя лежать на земле, и о брате, у которого целехонькое лицо, а также о мертвом ребенке и жене-одиночке. Если бы он вернулся с Кубы богатым колонистом, то продолжил бы жить с Кармен? Возможно, она уже отправилась работать куда-то еще, в Ла-Корунью или Виго, продала участок земли и уехала служить в чей-то господский дом. Или умерла, ведь столько людей умирает… Однако до всего этого еще далеко. А пока надо умыться и выйти во главе двадцати пяти парней, распределить им задания, получить поденную оплату и копить песо. Заработок – пять твердых песо. Что можно купить на Кубе за пять твердых песо? Этого не знает никто, но пять лучше, чем ничего, так что все в порядке. Когда у тебя нет ничего или даже меньше того, потому что боров откусил часть твоего лица и ты потерял сына, пять песо на другом конце света могут позволить сколотить состояние. С пятью песо можно все.

В порту Ла-Коруньи Хакобо-близнец кашляет по требованию врача, когда тот прикладывает к его ребрам латунную трубочку. Этот ненавистный брат, безупречная и увеличенная копия Огрызка, тот самый, которого мать спасла от борова-людоеда, получает сверток с новой одеждой и поднимается на корабль, отправляющийся на Кубу.

ОДИН ИЗ ПОВАРЯТ выходит из камбуза, и Орестес спрашивает его:

Ты видел моряка Гонсало, спавшего здесь? Какой еще Гонсало? Моряк Гонсало, который спал тут. И Орестес указывает на угол, где висел гамак. Там никогда никого не бывает. О Боже, не обращай на него внимания, Орестес, он хочет нас напугать. Это вы пугаете нас, разговаривая с призраками.

Слыхал? Разве он не шутит? Потому что ты видел его точно так же, как и я, верно, Орестес? Да. И Заречник тоже был тут, он может это подтвердить. Да. А ты думаешь, нам все приснилось или это был дьявол? Не знаю. Кажется. Я не знаю, потому что он рассказывал нам всякие истории и не выглядел каким-то злодеем. Наверно, то была одна из блуждающих душ, что путешествуют на кораблях? В голосе Чахотки слышится астматический присвист, придающий драматизма каждому его слову, как будто где-то глубоко в ребрах у него поворачивается плохо смазанная дверная петля. Теперь нам придется таскать за собой черную тень покойника, куда бы мы ни пошли? Не знаю, но на всякий случай никому не проговорись, даже Заречнику. Не хватало нам только, чтобы они думали, будто мы удивлены тем, что на судне был призрак. Или хуже того – страждущая душа.

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ПАРНЕЙ И БРИГАДИР – целая команда. А всего рабочих триста. Капеллан смотрит на нас благосклонно, как на своих племянников. Должно быть, Святой Дух уже вознесся на небеса, потому что, едва корабль прибывает в порт, он больше не нуждается в постоянной защите и может вернуться в лоно Божье.

Каждому из нас выдали комплект одежды: три рубашки, пара брюк и ботинок, соломенная шляпа. Прибывает телега и останавливается рядом с причалом, на ней – куча новых мотыг, лопат и сверкающих на солнце мачете. Бригады выстраиваются, как муравьи-охранники, готовые отразить вторжение чужаков. Мы кажемся себе непобедимыми, все одеты так, будто собрались маршировать на плацу – прекрасные юноши, способные защитить деревню или извлечь сладость из земли. Трудиться на плантации сахарного тростника, добывать «цакар» или «сахар» – неважно, какое слово использовать, галисийское или испанское. Слова могут меняться, но их суть всегда одна и та же.

Парни шагают. Фоном служит шум моря, слышится пение незнакомых птиц, а голоса на берегу перемежаются звуками волынок и барабанов. Тело Дылды требует подчиниться музыке, словно какое-то колдовство – она требует поднять руки и почувствовать, что все движения снова принадлежат ему. Или по меньшей мере нужно издать «атурушо»[4], который бы услышали все присутствующие. Это боевой клич, выплескивающий из глотки тоску, накопившуюся за недели плавания, когда не чувствуешь ничего, кроме тошноты.

СОЛНЕЧНЫЙ СВЕТ заливает площадь, и парни, никогда не видевшие ничего подобного, поражаются: город Сантьяго, конечно, огромен, но этот… Они ошеломленно оглядываются по сторонам. Построенные в шеренгу, одетые во все белое, с новым инструментом батраков – мотыгами, серпами и мачете, они похожи на уложенную в ряд черепицу белого цвета из человеческих тел. Еще недавно нежную плоть размещают под лучами солнца идеальными колоннами, которые отражают свет. Розовая кожа начинает сильно краснеть. Кажется, это насмешка Божья – родиться бедняком, но с такой нежной кожей. Светлые глаза тоже плохо переносят такие солнечные лучи. Никто не представлял себе, что это место станет открытым окном в небо, где яркие цвета режут глаза.

В Галисии все вокруг постоянно окутано дымкой, иногда прозрачной, как роса, иногда плотной, как одеяло, которое почти не пропускает ни света, ни воздуха. Даже врачи не знают, почему левое легкое каждого из нас пронзает некий гвоздь, как заноза, напоминая нам, что не стоит быть слишком самоуверенными, ведь нам всем тяжело дышать. Вот почему, если что-то пойдет наперекосяк, Чахотка переживет всех нас, поскольку он так привык хватать ртом воздух, чтобы выжить, и так естественно кашляет в сторону, что, когда солнце избавит его от бледности, он станет самым крепким из нас. Конечно, если только его легкие не откажут окончательно и если он найдет в себе силы работать. Впрочем, для этого и предусмотрен период акклиматизации: три месяца свободного дыхания и питания, чего прежде никому не довелось испытать. Как же нам повезло!

И ВОТ ПАРНИ, ВСЕ В БЕЛОМ, в новеньких башмаках и соломенных шляпах, все похожие друг на друга, с блестящими мотыгами и тяпками, вдыхают свежий воздух как можно глубже и выстраиваются на площади перед генерал-капитаном и представителями властей. Выглядят молодые люди как опытное войско. Они постоянно оглядываются, словно зрение не позволяет им охватить сразу все окружение, да так оно и есть. Эти места должны быть приятными, ибо только хорошее может происходить под подобным светом, ведь он не способен причинить зло. Оно скрывается и не может здесь выжить. Как объявил отец Арсенио, это – дом Божий, место для создания рая. Мы прибыли сюда из дальнего далека, и теперь мне понятно, почему у нас дома не хватает света: он весь здесь. И вправду, далеко находится наша земля, а не Куба, которая расположена прямо рядом с солнцем.

Местные женщины выставляют напоказ обнаженные плечи и носят ленты, а кучерами служат мулаты в цветных сюртуках и рубашках с оборками, кареты здесь без крыш. Сквозь арки приземистых домов виднеются гамаки, в которых прилично одетые сеньоры курят, поглядывая на улицу.

Любопытно, чем питаются все эти люди?

ИТАК, ЭТИ РЕБЯТА из компании Фейхоо Сотомайора? Да, именно эти, сеньор. Отлично, отлично, они хорошо сложены и одеты, чистые и серьезные, меня радует, что они готовы работать. Я не представлял себе, что в Галисии есть такие молодые люди, вести о голоде и эпидемии холеры заставили меня усомниться в их силах и пригодности к здешней работе. Все же правы были те, кто утверждал, что один такой парень может выполнить работу трех чернокожих.

Генерал-капитан проходит между бригадами. Некоторым парням он пожимает руки, и все смотрят на него как на хозяина, который знает свое дело и шагает, осматривая то, что ему принадлежит. Именно он командует всем островом, он начальник над всеми, он здесь как король. И надо же, генерал-капитан самолично пришел поприветствовать нас. Неужели мы настолько важны? Должно быть, так и есть. Оружейная площадь огромна и имеет квадратную форму. Три дворца размещены по ее сторонам: губернаторский, интендантский и адмиралтейство. Наверняка каждый из них выполняет свою функцию, однако дворцы остаются дворцами: сыновья наших родителей смогли бы войти туда, только чтобы прислуживать господам. И этим все сказано. Ящерицы карабкаются по плавно покачивающимся стволам пальм и глядят сверху на парней, как на войско муравьев, покидающее учения.

Я желаю вам всего наилучшего на этой земле, успешной работы и хороших заработков. В нашей колонии вы – частица Испании, вы рабочая сила и в то же время люди, которые принесут ей процветание. С гордостью выполняйте свой долг поселенцев, принесите удачу тем, кто вас нанимает, а также себе.

Генерал-капитан приветствует отца Арсенио, ведь обычно все приветствуют капелланов, а затем продолжает свой путь среди бригад, обращаясь к молодым людям. Доброе утро, ребята. Он протягивает руку кое-кому из них. Все остаются на своих местах, потому что приветствие генерал-капитана равнозначно милости короля, а никто из парней никогда не видел венценосной особы вблизи. Словно сам Бог явился поговорить с тобой.

Как у вас дела? – Спасибо, хорошо, сеньор. Приятным ли было путешествие сюда? Да, сеньор. Вы готовы трудиться и с гордостью нести звание испанцев? Да, сеньор. Прекрасно. А вы, как вас зовут? Амадор Соуто, сеньор. Очень хорошо, Амадор Соуто, вы жмете мне руку, как взрослый мужчина, хотя выглядите совсем молодо. Сколько же вам лет? Шестнадцать, сеньор. В шестнадцать лет вы вполне готовы работать и воздавать должное своему и нашему народу. Да, сеньор, если Бог позволит. А вы? Как вас зовут? Томас Моуриньо. Вы бригадир, как я погляжу? Да, сеньор. А откуда вы родом? Из Ла-Коруньи, сеньор. А, из Ла-Коруньи.

На генерал-капитане безупречная униформа, с лентой через всю грудь, с наградами, ослепительно поблескивающими на солнце. Вышитый высокий воротник сюртука, галуны, а вдобавок к ним – усы, завитые в уголках губ, и мушка на подбородке. Неужели солнце всегда такое? Кажется, будто этот свет проникает в твое тело и пронзает его насквозь. Здесь ничего невозможно спрятать.

– Мне приятно приветствовать вас на этой новой для вас земле, куда вас привезли работать на плантациях, чтобы вы смогли сколотить богатство себе, компании и во славу нашей родины-матери. Куба – чудесное место, где мы будем трудиться на благо наших войск и нашего народа, она – наше самое драгоценное сокровище. Вы прибыли сюда, чтобы стать частью этой миссии Испании под названием «Куба». Не забывайте, что вы работаете не только на себя, но и на всех нас, и на тех, кто остался по ту сторону океана и ждет вашего возвращения. Здешнее капитанство желает вам плодотворной работы и счастливого будущего в этой части Нового Света.

Как и в случае с капелланом, парни плохо понимают некоторые слова, но ничего не переспрашивают. Понимание всего не всегда облегчает жизнь. А вот послышавшиеся звуки волынки заставляют их сердца вздрогнуть. И внезапно Дылда начинает, словно в открытом дворе перед фасадом церкви, танцевать муиньейру, выделывая всевозможные па, повороты и кружась, ведь он умеет танцевать как никто другой. Кажется, что Дылда зависает в воздухе и при этом вскидывает руки, исполняя муиньейры и польки с таким изяществом, будто его ноги движутся сами собой. Каждая девушка мечтала, чтобы Дылда танцевал вокруг нее, подпрыгивая и рассекая воздух, поднимая руки, словно готовясь взлететь.

ДОБРАТЬСЯ ДО МЕСТА НАЗНАЧЕНИЯ – это настоящий праздник, дети мои, потому что прибытие означает: Господь наш сопроводил и защитил нас. Бог позволил нам преодолеть бури точно так же, как Он помог своему народу выйти из Египта. Мы с вами – народ Божий, пришедший в землю обетованную. Взгляните повнимательнее на эту благословенную землю и возделывайте ее усердно, дети мои, ибо трудитесь вы во благо Бога и Святого Духа. Не допустите, чтобы проделанный вами путь оказался напрасным, иначе получится, что Господь привел вас сюда зря. На вас возложена важная миссия – трудиться и вступить в бой с дьяволом, как подобает истинным рабам Божьим. Ваш долг – быть добрыми христианами, усердно работать на хозяина и быть праведными. Господь будет следить за вами и помнить о вас, ибо если уж Он привел вас сюда, то теперь не оставит. Сейчас самое главное – выполнить свой долг, а в противном случае вам лучше было добровольно погибнуть в море.

Капеллан оглядывает юношей последний раз, осеняет себя крестным знамением и уходит, потому что уже половина первого, и его ожидает первый обед на берегу. Отец Арсенио жалуется: кажется, он малость похудел. Видимо, с ним что-то не то или, возможно, Святой Дух съел часть его пайка. Ведь когда дело касается еды, доверять нельзя никому.

КАКАЯ ОНА, ГАВАНА? Этот город кажется раем и в то же время пугающим местом, поскольку здешние люди словно не от мира сего. То и дело на дороге встречаются богато украшенные конные экипажи, открытые кареты на двух огромных колесах, в которых едут легко одетые дамы, будто не знающие стыда. А их лошади, украшенные словно к празднику… кому придет в голову каждый день наряжать животных только для того, чтобы они тянули экипаж?

Впрочем, чего еще ожидать от парней, которые пока не успели понять, что внешний вид вещей способен рассказать о владельце больше, нежели о самих себе.

Гаванские улицы узки, полны магазинов и бакалейных лавок. Заречнику опять вспоминается господский дом с его шкафами-горками, полными красивого фарфора, с толстыми коврами и полированной мебелью. А тут даже не знаешь, на чем остановить взгляд – на голых плечах проходящих мимо женщин или на витринах магазинов. Вот если бы я заработал достаточно денег, то вернулся бы и купил господский дом со всем его содержимым. Или еще лучше: построил бы владение даже больше и прямо по соседству с ним. По слухам, некоторые сходят с ума, когда приезжают сюда искать счастья. Жадность и страх потерять богатство делают их скрягами, и они получают удовольствие лишь от накопления денег, не позволяя себе даже передышки в работе. Таково наказание бедняка – ему не удается избавиться от страха остаться ни с чем.

На улицах мулатки расхваливают свои товары, произнося слова с прерывистым легким акцентом, и при этом курят, покусывая огромные сигары. Нам никогда не доводилось видеть ничего подобного. Тем временем все глазеют на толпу молодых людей в безупречно белой одежде и спрашивают друг друга, чьи они будут. Да, никогда не знаешь, что такое хорошо, а что такое плохо.

ПАРОВОЗ. ПЫХТЯЩЕЕ ВО СНЕ чудовище размером с шестерых волов. Блестящее и покрытое копотью, как котел на очаге. Изумление от Гаваны еще не стерлось с лиц парней, а они уже оказались перед этим железным монстром, вздыхающим, как прирученный бык. Представителя компании, который тоже одет в безупречно белое и, судя по виду, регулярно и хорошо питается, сопровождают два молодых мулата, которые молча шагают за ним, не отставая. Они кажутся ровесниками прибывших парней, но поглядывают на них так, будто не уверены, что принадлежат к тому же самому виду людей. Толпу эти мулаты ведут, как послушное стадо. Пошли, пацаны, не вздумайте отставать – вас ждет железная дорога, а вам еще надо пройти несколько лиг до места назначения.

В пути от Гаваны до сахарных заводов железная дорога экономит время, повозки и вьючных животных. Получается, что мы еще не добрались до цели: оказалось недостаточно пересечь океан. Нас торжественно встретили на берегу, но придется еще дальше углубиться на территорию острова по суше. А сохранится ли мир, который мы оставили позади? Сейчас кажется, что нам так и не добраться до места назначения.

Прежде парням не доводилось ездить на поезде, и Куба для них стала началом всех начал. В вагоне третьего класса к стенкам приделана длинная скамья для сидения, и еще одна тянется параллельно посередине вагона. Юноши сбиваются в кучу, представляя собой переплетение рук и ног. Сидящие посередине пытаются опереться спинами друг о друга. Их молодые тела не слишком болят, потому что кости еще не изношены тяжкой работой. От жары парни чувствуют себя неважно, но воодушевление от приветствия на берегу и чистая одежда помогают преодолеть все.

Вот какую роль играет для бедняка комплект чистой одежды.

Паровоз пробуждается от сна и фыркает, как дракон. Из его брюха сквозь металлические жабры вырывается пламя-предостережение. Колеса приходят в движение, и гудок прерывает стартовый скрежет, чтобы возвестить о том, что мы покидаем Гавану. Железная дорога не намерена дожидаться никого. Зарешеченные окна открывают взору незнакомую густую растительность, ветви неизвестных деревьев. Интересно бы узнать, какие животные находят среди них убежище. Поезд грохочет в ритм своему движению, поглощая все новые лиги, и каждый его толчок – это шаг вперед. Такой шум вызывает трепет у всех животных этой земли, прячущихся в своих норах, поскольку они боятся поезда так же, как боятся мифического зверя, бродящего по полям и пожирающего заблудшие создания. Липкие тела парней плотно прилегают друг к другу, образуя единую, неразличимую массу.

СКОЛЬКО ДНЕЙ ДЛИТСЯ наша поездка? Сколько лет прошло с того дня, как мы погрузились на корабль? С тех пор, как каменный Христос слушал наши взволнованные речи о предстоявшей поездке в иной мир; с той поры, как брат Дылды остался на суше и заплакал, глядя, как мы уходим в море. Наверное, минуло больше времени, чем целая жизнь. И неважно, отмеряет ли календарь это днями, ведь иногда целые жизни содержат меньше событий, чем вместилось в эти наши дни. Да, прошло больше, чем целая жизнь с тех пор, как мы покинули дом: тогда все мы были совсем другими.

Паровоз взрыкивает, как от пронзившей его боли, и останавливается. Сквозь хрип этого зверя слышатся незнакомые голоса: бригада номер один, или шесть, или четыре. Раздается стук в деревянные стенки вагонов. Бригада номер четыре, или один, или шесть… Выходи! Парни со своими бригадирами быстро покидают поезд, горя желанием окончательно ступить на землю, и теряются из виду. Им некогда прощаться, каждая остановка будто напоминает им о том, что они не так уж едины, как думали раньше.

Парни расстаются впервые; их охватывает странное чувство, словно снаружи железная дорога угрожает им чем-то. Должно быть, дело в жаре, которая охватывает их как тюрьма, как обжигающая рука. Или причина в незнакомой растительности, скрывающей неведомые тайны. Юноши выходят из вагонов налегке, им не терпится быстрее выбраться из деревянных ящиков, в которых они приехали, и осмотреться. Обычно их ждут одна-две повозки, запряженные волами или мулами, глава поселка и один-два надсмотрщика верхом.

ВОЛЫ ЗДЕСЬ – главная тягловая сила, гужевой транспорт и пища.

Парням пока мало что о них известно, но они постепенно знакомятся с этими своими партнерами-трудягами. Животные сознают собственную значимость. Медленная ходьба и постоянное наблюдение за окружающим волей-неволей вынуждают их размышлять, поэтому мало кто из этих скотин принимает поспешные решения. Никто не удосуживается спросить коров и волов, что они думают о тех или иных вещах. Мы сильно удивились бы, узнав, какие суждения способен вынести данный вид животных, если им предоставить достаточно времени и пространства. Некоторые люди ошибаются, считая их всего лишь покорными существами, исходя исключительно из их внешности, ведь некоторым из нас свойственно путать терпеливость с глупостью.

В семьях кубинских волов до сих пор жива память о мучениках, которым во время восстания рабов перерезали сухожилия задних ног ударом мачете, после чего приходилось умерщвлять их выстрелом промеж глаз. Несчастные рабы напали на волов, потому что не осмелились атаковать надсмотрщика. Им удалось всего лишь задержать доставку товара, хотя, когда тебе ничего не остается делать, то довольно совершить и маленькое зло. То есть достаточно любого поступка, лишь бы продолжать чувствовать себя среди живых.

А ЕСЛИ БЫ СУЩЕСТВОВАЛИ МЕХАНИЧЕСКИЕ ТВАРИ, то железная дорога была бы одной из них – гигантской змеей из тех, что здесь называют «милашками». Говорят, что по эту сторону мира водятся змеи длиной с трех волов, и что они якобы могут целиком заглотить человека. Не знаю, стоит ли всему этому верить: наверное, подобные слухи распространяют лишь для того, чтобы держать нас в страхе, чтобы мы боялись покинуть плантации и отправиться куда-то в неизведанное. Как можно понять мир, в котором змеи пожирают людей целиком? Какие животные начнут тебя здесь околдовывать?

Паровоз, как умирающее чудо, останавливается снова, дверь вагона распахивается рывком, и в нее просовывается негр-исполин. Он скороговоркой произносит: Бригады восемь и девять. Парни переглядываются, словно желая удостовериться в присутствии друг друга. Великан нетерпеливо повторяет: Восемь и девять, это вы? Встает Огрызок: Да, сеньор. Выходи, отвечает чернокожий и опять ударяет в дверь, будто пытаясь разбудить молодых людей. Огрызок машет парням, они встают и выпрыгивают через открытую дверь. Подошвы их почти новеньких башмаков стучат по деревянной платформе, напоминая перестук копыт молодых жеребцов. Паровоз пыхтит, а на земле, наконец-то угомонившейся, их резко накрывает жара, как влажное одеяло. Одежда липнет к телу, лица у всех красные; парни натягивают сомбреро как можно ниже, чтобы солнечный свет не резал так нестерпимо глаза. Высокого чернокожего зовут Херемиас и еще совсем недавно он был рабом, но галисийцам это пока неизвестно. Его глаза из-под полей сомбреро изучают ребят с головы до пят, в предварительном порядке оценивая их силу.

ЧТОБЫ ДОБРАТЬСЯ ДО ЗАВОДА по переработке сахарного тростника, нужно пересечь поселок недавних рабов. Жилища тут похожи на небольшие галисийские хижины с круглыми островерхими крышами, которые покрыты сухими пальмовыми ветвями. Здешние негры не похожи на гаванских: те почти все были хорошо одеты, работавшие выглядели гораздо более жизнерадостными, а тут чернокожие вроде как ожидают чего-то ужасного. Парни еще не знают, что власти поселка угрожают местным отправить их на плантации и что среди рабов тоже существует деление на классы. Во всем имеется такое деление. Проходя мимо, юноши видят очаги в центре некоторых хижин, и мужчин или женщин, присевших на корточки, чтобы следить за ними. Негры смотрят им вслед, не проявляя интереса, будто им больше ничего уже не хочется видеть. А парни разглядывают все это так, словно они ничего подобного никогда не видели. Ведь никому из них раньше не доводилось встречаться ни с чернокожими, ни с мулатами. Слышится кудахтанье кур и хрюканье свиней, которые, вероятно, прячутся в задней части жилищ. Освобожденные невольники живут точно так же, как жили их родители и они сами до того, как оказались по эту сторону мира. Откуда прибыли негры? Из Африки. А где находится Африка? Далеко, поэтому приходится привозить их сюда на больших кораблях, разместив в трюмах, как мешки на складе, одного поверх другого. Затем их продают, и им приходится трудиться всю оставшуюся жизнь. Как волам? Да, и как лошадям, но теперь рабы подорожали.

ДЕТИ РАБОВ бегают голышом, как дикие зверушки, у них нет материнских юбок, под которыми можно было бы спрятаться. Те, что постарше, несут младших, при этом девочки держат их спереди, поддерживая бедром, а мальчики тащат на спине. Некоторые живут в деревне за сахарным заводом, в той самой, которая с островерхими хижинами. Дети, как ласточки или предоставленные сами себе щенки, бегают голыми, держась на некотором расстоянии, и не осмеливаются подойти слишком близко. Похоже, они чего-то боятся.

Ты никогда не видел негра? Нет, но они, оказывается, симпатичные. Возвращаясь домой, я бы захватил с собой одного малыша из тех, что носятся, как молнии. Впрочем, его пришлось бы одеть – нельзя же ему расхаживать голышом по деревне. Само собой, он заболел бы, и к тому же его сочли бы чокнутым. Я купил бы ему одежду и обувь, научил бы танцевать польки и муиньейры, а еще петь.

КОГДА ГОСПОДЬ НАШ ИИСУС ХРИСТОС въехал в Иерусалим верхом на осле, Его встречали с пальмовыми ветвями в руках. Затем Он скончался. Ну, не совсем сразу, это случилось несколько дней спустя, но, так или иначе, пальмы красивы. Пальмы – самые величественные деревья, которые доводилось видеть галисийским парням: высокие, колышущиеся и танцующие на ветру. О том, что Иисуса Христа встречали с пальмовыми ветвями, сказано в Библии, но об этом же поведал нам отец Арсенио, поскольку не все ведь умеют читать, а тем более Библию. Дорога к сахарному заводу представляет собой огромную аллею, образованную пальмами по обеим сторонам. Она похожа на вход во дворец или на небеса.

ГЛАВА ПОСЕЛЕНИЯ ПОЯВЛЯЕТСЯ ВЕРХОМ на коне, в точности как изображено на картине, украшающей салоны, в которых дамы в кружевных одеяниях пьют чай из расписанных вручную чашек. Все в порядке, Херемиас? В порядке, сеньор, я веду их в батей[5]. Услышав непонятные слова, вольно или невольно начинаешь тревожиться, ибо если ты чего-то не понимаешь, то становишься похожим на слепца. Резким рывком поводьев местный начальник осаживает своего коня рядом с Херемиасом, и они оба оказываются во главе колонны. За ними следуют две бригады молодых людей в рабочей одежде, у кого помятой, у кого в пятнах дорожной пыли, у кого-то промокшей от пота, вызванного долгим пребыванием на ужасной жаре. Желудки парней пустуют с утра. Однако никто не ропщет, потому что они приехали сюда не для того, чтобы жаловаться на жизнь.

Навстречу им движутся запряженные волами повозки, которые везут свежесрубленный сахарный тростник с плантации на мельницу. Ее непрерывно вращает другая пара волов. Конечно, здесь это называют не мельницей, ведь слова изменяют значение при смене одного берега океана на другой, но все равно вещи остаются теми же самыми. Кажется, кто-то забавляется, путая наши слова. Так что здесь «мельница» – это «сахарный завод»; впрочем, это важно только для тех, кто не знает, что такое настоящая мельница. Какой смысл называть вещи другими именами? Перестанем ли мы использовать родное слово «цакар» и станем произносить его как «сахар» только потому, что так делает тот, кто нам платит?

Семь или восемь мулаток разгружают повозки и раскладывают тростник для измельчения, потому что сейчас сухой сезон, и здесь надо трудиться по шестнадцать часов в сутки. Конь главы города презрительно фыркает, когда мимо проходят волы, а на две воловьи упряжки, вращающие мельничное колесо, даже не смотрит. Лошади слишком гордые существа, чтобы понять: сами они тоже зарабатывают на жизнь, таская чужие тяжести. Они обманывают себя тем, что якобы могут пойти, куда им заблагорассудится, просто потому, что направляются туда по воле своего хозяина. Лошади давно перепутали поводья с собственной волей.

ГОТОВЬТЕСЬ ВКАЛЫВАТЬ, ПОТОМУ ЧТО в сухой сезон здесь трудятся не покладая рук. Сахарный тростник не может ждать, и если мы его не соберем, он сгниет. Вы сможете отдохнуть несколько дней, чтобы восстановить силы после дороги, но здесь рабочих рук не хватает. И запомните: пока вы не трудитесь, вам не платят.

Местный начальник произносит эти слова, сидя верхом на коне, как какой-нибудь генерал. Его сапоги блестят на солнце; должно быть, кому-то приказано ежедневно, поплевав на них, драить щеткой каждый сантиметр кожи.

– А что такое сухой сезон, сеньор? – Сухой сезон – это период года без штормов, который длится до мая. Поэтому срубить сахарный тростник нужно быстро и сразу же подготовить плантации к дождям, чтобы он вырос снова. Вам придется также сажать новый тростник до начала сезона дождей. Херемиас все вам объяснит. В сухой сезон здесь никто не прохлаждается, люди спят по четыре часа в сутки и сразу идут на плантации. Сахарный тростник не может ждать, поэтому-то вы и оказались здесь.

ПОСКОЛЬКУ ПО ЭТУ СТОРОНУ океана все меняется, слова, обозначающие одни и те же вещи, оказываются другими, и нам приходится их заучивать, потому что без них никак не обойтись.

Не знающий нужных слов похож на незрячего. Никому из нас неведомо, как делают сахар, но нам объяснят, и мы, конечно, научимся, это не так уж трудно. Главное для нас – выполнять приказы, и дела пойдут сами собой.

В центре территории сахарного завода находится квадратная площадь, где жизнь бьет ключом, где все сосредоточено; это перекресток, открывающий пути во все направления. Посередине площади возвышается башня с колоколом. В ней заперто время, и если солнце отмеряет жизнь, то колокол отдает приказы. И неважно, что велит солнце, если зазвонит колокол.

С одной стороны находится сахарный завод, с другой – дом, а за ним виднеется огромное поле сахарного тростника. Какова его площадь в феррадо[6]? А на противоположной стороне площади – бараки для батраков.

Хосе Огрызок возглавляет восьмую бригаду, а девятую – Томас из Ла-Коруньи. Томас выглядит безобидным, однако он ударил кого-то во время плавания на корабле, потому что, видимо, тот был знаком с его женой. Или признался в этом. Томас выбил парню кулаком три зуба, на том все и закончилось, потому что никто не вмешался. Лишившийся зубов немало пострадал: одна сторона его лица распухла, и он не мог нормально жевать. Ежедневные галеты для него были слишком жесткими, даже если он макал их в вино.

Каждый из нас прибыл сюда со своими историями. Поведать все мы не в состоянии, так как, за редким исключением, не всякому дано умение рассказывать. К тому же происходит любопытная вещь: когда ты оказываешься в невероятном, незнакомом месте, твоя собственная история кажется чем-то очень отдаленным, словно случилась с кем-то другим. Возникает вопрос: останемся ли мы на этом конце света после такого пути теми же самыми парнями, которые приветствовали друг друга тычками, поскольку энергия в наших телах била ключом.

К примеру, Орестес, в прошлом маменькин сынок, присутствовавший при ее гибели от удара лошадиным копытом за несколько дней до отъезда, теперь входит в бригаду, которая прибывает в барак вместе с остальными сорока девятью парнями. Он общается лишь с тремя-четырьмя из них, и единственное, что у него осталось от старой жизни, – это страх, что Дылда по-прежнему хочет сломать ему нос. Как ни странно, но мы такие. Орестес уже несколько дней не думает о Педро, но все-таки нащупывает в кармане горсточку земли, взятую у порога своего дома, и ему кажется, будто он держится за невидимую нить. Увы, это не соответствует действительности, ведь на самом деле расстояние гораздо больше, чем он себе представляет. Мир мал и в то же время велик, ибо пройденный путь – вовсе не длинная прямая линия. Случается, и довольно часто, что это пропасть, из которой нет возврата, даже если вернуться к исходной точке.

БАРАК ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ большое и низкое прямоугольное строение с внутренним двором, откуда ведут двери в глухие комнаты, разделенные деревянными перегородками, лишь с небольшими слуховыми оконцами. Главный вход запирается на ночь, чтобы было легче следить за спящими. Ключ доверен надсмотрщику Херемиасу, его комната находится прямо у двери, но внутри барака. Он тоже не свободен, хотя и хранит этот ключ.

Рядом с дверью расположена и кладовая, в которой рабов подвергали наказаниям. Во дворе – «лежбище», где их укладывали на землю лицом вниз, чтобы выпороть за плохое поведение. Имеются также лазарет (упаси нас Бог попасть туда когда-нибудь), кухня, где один раз в день над очагом подвешивают котел и раздают каждому по пайке. А еще есть прачечная и уборные. Все это окружено стеной, все заперто на замки и охраняется исполином Херемиасом.

Может ли бывшая тюрьма стать домом?

Никто ничего не изменил с тех пор, как здесь обитали рабы. Даже тучи блох, когда-то живших в складках их кожи, теперь нагрянут и искусают нас.

ОРЕСТЕС НЕ МОЖЕТ ВСПОМНИТЬ, сколько времени он лежит на топчане, промокшем от пота. Парня лихорадит, внутренности будто рвутся на куски. Насекомые жрут его живьем, и он уже не понимает, как долго находится в бреду. Это едва принадлежащее ему тело валяется на топчане в незнакомом месте.

А Хосе Огрызок в разгар своего лихорадочного бреда просит возможности исповедоваться. Чахотка, который помогал священнику во время мессы и имеет опыт соборования, садится у его изголовья и берет за руку. Поведай мне грехи свои, сын мой, Бог уже слышит тебя. И Огрызок выкладывает все начистоту, рассказывая о смерти сына и о том, что подумывал бросить Кармен. Он признается в ненависти к матери за то, что она позволила борову отгрызть половину его лица и ухо, о ненависти к брату-близнецу, потому что каждый раз, глядя на его физиономию, вспоминает, что их мать предпочла тогда спасти брата. Чахотка отпускает ему все грехи, дабы он знал, что в случае необходимости может умереть спокойно.

А сколько наших уже умерло? Довольно много, и все – от этой проклятой жары, все – снедаемые болями изнутри. Каждый день Херемиас является проверить, все ли в порядке, пересчитывает нас и, убедившись, что никто не пропал, посмеивается над нами, потому что мы выглядим так, словно жара высосала из нас кровь. Ну-ка, голубоглазые, дайте взглянуть. Шкура у вас розовая, как у поросят. Раньше вы болтали, что мы, мол, крутые, а теперь и на ногах не держитесь. Он смеется полнозубым ртом, садистским смехом человека, который уже не чувствует боли, ведь раньше его били так сильно, что нервы у него отмерли один за другим. Он уже давно превратился в того раба, который обязательно спасет своего хозяина в случае бунта.

Это не его вина, его таким сделали, ибо так воздействует на человека жестокость. Она не знает меры, поэтому Херемиас носит кожаный кнут, пристегнутый к поясу, и хранит ключ от замка, на который всех нас запирает.

ДУМАЕШЬ, ОН УМРЕТ? Вполне возможно. А если он умрет здесь, что мы будем делать? Как поступили с остальными покойниками? Не знаю, их завернули в простыню и унесли, затем, наверное, похоронили. Орестес слышит их голоса, которые кажутся ему шумом дождя за окном, они похожи на воркование. Он не может даже пошевелиться, поэтому уйти из этого мира кажется ему неплохой идеей. Орестес, не умирай. В разгар лихорадки Орестес сжимает в ладони мешочек с горсткой земли и зубчик чеснока, словно цепляясь за единственную соломинку, которая еще держит его на плаву. Глаза его закрыты, но он четко видит Маменькумарию, укрывающую его до самого носа, и слышит лай Пачина снаружи.

Чахотка кладет ему на лоб мокрую тряпицу и всматривается в лицо, как будто перед ним божество. И начинает верить в свою роль не получившего образование приходского священника, святого, который, несмотря на то что прожил больным всю свою жизнь, не подвержен подобной хвори.

Каждый день он приносит еду – вяленое мясо и рис, и скармливает Орестесу поочередно маленькими кусочками. Иногда сам сначала пережевывает пищу, лепит из нее шарик и запихивает ему в рот, как это делают птицы, выкармливая своих птенцов. Нельзя требовать от Чахотки большего, никто не стал бы этого делать, даже если бы и надумал. Ему-то хорошо известно, каково жить с нехваткой воздуха в легких, и никто, кроме легочных больных, не испытывает такой жажды жизни.

Каждому человеку было бы полезно провести, не дыша, некоторое время в своей жизни.

Я ХОТЕЛ ПРИЕХАТЬ НА КУБУ, потому что думал, что здесь мне станет лучше. Жаркий климат должен облегчить мою болезнь, ведь хорошая погода полезна легким. Когда дыхание у меня восстановится и я смогу есть, стану нормальным человеком. Всем известно: единственное, что отличает здорового человека от умирающего. Питание создает человека, как и работа, но в первую очередь – еда. Чахотка слегка покашливает, почти не открывая рта, и кашель отдается глубоко в ребрах эхом паровоза, который не может тронуться с места.

ВЫ ПРИБЫЛИ СЮДА ВО ВРЕМЯ СУХОГО СЕЗОНА. А что это такое? Период без дождей, когда собирают урожай сахарного тростника и спят всего по четыре часа в сутки. По четыре часа? Да, сахарный тростник никого не ждет, мальчик. Но почему же дождь не может пойти такое долгое время? Агустина улыбается, помешивая в котле, в котором готовится обед. Она одна из первых рабынь, прибывших на эту плантацию, и разговаривает как будто сама с собой. Чахотка стоит в ожидании порций для себя и Орестеса. Но как же вам удается выживать, если спишь всего четыре часа в сутки? Агустина смеется, широко раскрывая рот. Все возможно, детка, все возможно. Возможно все, когда знаешь, что тебя могут забить до смерти, если ты чего-то не сделаешь. Поглядим, как выдержат это твои сотоварищи. Откуда ты родом, Агустина? Я креолка. А что это такое? Креолка – значит местная.

У Агустины было девять детей, но ей необходимо отдать хозяину еще шестерых, чтобы получить свободу. Вот в чем состоит преимущество женщин. Однако она пока сомневается, действительно ли хочет быть свободной, ибо зарабатывать на жизнь за пределами плантаций тяжело. Вот для своих детей она купила бы свободу, если бы могла, конечно. Таковы эти женщины, будь они белыми или чернокожими. Все они несут в себе стремление избавиться от снедающей их тревоги, от беспокойства о том, что земля разверзнется под их ногами, как только они расслабятся. Поэтому их волнует лишь жизнь других.

ЛИХОРАДКА ОТСТУПАЕТ, но Орестеса уже несколько дней мучает острая боль в плече, будто на этом острове сам дьявол пытается утащить его в некое темное место. Неужели сатана может сюда проникнуть? Само собой, может, он же повсюду, как и Бог.

Бледность уже сошла с лица Чахотки, потому что солнце изменяет окраску всего, к чему прикасается. Тем не менее теперь парень еще больше смахивает на мертвеца, чем прежде, потому что любой, кто сознает, что угодил в ловушку, ведет себя как обреченный на смерть. Слыхал, почему нас запирают на ночь? Неужели они думают, что мы сбежим? Не знаю, Орестес. Если мы рабочие и не сбежим, зачем же нас тогда запирают? Я никогда не убегал с работы. И я тоже. Никто не сбегает с того места, где платят.

Барак погрузился в потемки, слышится тяжелое дыхание парней. Не спят только Чахотка и Орестес. Лунный свет проникает через решетку слухового оконца и создает ощущение, что ты находишься в большой мышеловке.

Помнишь, как мы покидали Ла-Корунью? Помнишь, как этот город начал отодвигаться куда-то назад? Вот тогда мне и захотелось вернуться, так сильно захотелось, что я готов был расплакаться.

Орестесу не видно, как Амадор по прозвищу Чахотка говорит об этом, сжимая кулаки, словно боится вырваться из своего тела, как будто внутри его вот-вот должно случиться что-то ужасное. А я мечтал, чтобы корабль помчался по волнам и причалил к острову поскорее. Значит, ты решишь, что я малодушный. Нет, ты просто испугался тогда, вот и все. Вовсе нет, я действительно боюсь, особенно сейчас, ведь я не понимаю, зачем нас запирают. Острая боль в плече снова пронзила Орестеса до середины груди. Да, дьявол трудится без передышки – он везде и всюду.

ЗАВТРА, КОГДА ЗАЗВОНИТ КОЛОКОЛ, все должны встать, чтобы пойти на плантацию. Вы построитесь в ряд здесь, у ворот, возьмете инструмент и отправитесь вместе с остальными. Вам все понятно? А как же больные, сеньор Херемиас? Все, кто может держаться на ногах, завтра будут работать. Лучший способ избавиться от болезни, вызванной жарой, – вкалывать в поле. Похоже, некоторые забывают, что приехали сюда трудиться.

Больше Херемиас ничего не объясняет. Он всего лишь должен дать указания, что им предстоит делать, а также убедиться, что они выполняют задание. Это не всегда легко, но очень просто. Он закрывает дверь барака изнутри, и щелчок замка подтверждает его слова, как удар молотка. Есть что-то извращенное в том, чтобы превратить надзирателя в заключенного. Да, у Херемиаса ключ от замка, который запирает их всех, но надсмотрщик одновременно запирает изнутри и самого себя. В шесть утра колокол рабов звонит для всех, и бригада сразу же выстраивается в ряд, чтобы взять орудия труда и отправиться на плантацию. Все. Даже Хосе Огрызок, который всего три дня назад громко звал кого-то и пялился на деревянные стены, словно увидел в тумане лихорадки привидение.

МОРЕ САХАРНОГО ТРОСТНИКА ростом выше каждого из нас. Его невозможно охватить взглядом, потому что нам не дано посмотреть на него с высоты. Херемиаса сопровождают еще четверо мужчин, которым он доверяет, и они присматривают за нашими движениями, следя, чтобы мы не останавливались, не разговаривали и не переводили дух.

Ну-ка, веселее! Живей! Слышится щелчок кожаного кнута.

А мы, кто с серпом на короткой рукояти, кто с мачете, присев, обхватываем рукой стебель с жесткими листьями и подсекаем острым лезвием, чтобы срезать его как можно ниже, близко к корню. И так – один раз, семь, семьдесят семь и семь тысяч раз.

Давай-давай, продолжай шустрее! Крученая кожа кнута взмывает над нашими головами.

Мало того что нам надо быть осторожными, чтобы не порезать руки, ноги тоже подвергаются опасности. Причем как собственные, так и чужие: как только движение рук становится механическим, ты перестаешь смотреть по сторонам и теряешь бдительность, а это самое опасное.

Давай, руби, галисиец, не ленись! Кожа кнута в руке надсмотрщика издает звук, похожий на выстрел, и задевает чье-то плечо. И это все же лучше, чем лицо.

Час спустя все остальные звуки исчезают, слышно лишь как лезвия врезаются в стебли тростника, сухой стук стеблей, которые укладывают в штабеля перед погрузкой на телеги, да щелчки кнутов, задающих ритм почти механической последовательностью.

Нагнись сильнее, крепче обхвати стебель, и руби одним махом, как подобает мужчине. Давай-давай, продолжай.

Кожа хлыста летает в воздухе, как прыгающая змея, утверждая каждое слово надсмотрщика. Продолжай, галисиец, руби.

На любой взмах острого лезвия мачете хлесткой болью отзывается мышца, распространяя ощущение вплоть до середины спины. Тело вдруг обнаруживает, что оно не в силах справиться с активностью после столь продолжительного периода неподвижности, когда оно служило товаром, безвольно перемещаемым туда-сюда.

Руби, галисиец.

Пот заливает глаза, но остановиться хотя бы на секунду нельзя, даже чтобы отереть лицо. Рука, сжимающая стебель тростника, уже кровоточит.

Давай, галисиец.

Раздается смачный треск срубленных стеблей, как эхо разрываемых на куски нервных волокон.

И так семьдесят семь раз, семь тысяч раз.

Говорят, что лучше не думать об этом и не считать, а просто продолжать рубить. Продолжать, пока не почувствуешь совсем ничего – ни боли, ни усталости. Продолжать до тех пор, пока не покажется труднее попросить перерыва, чем прервать рубку, и пока ты не станешь таким покорным, что легче будет не останавливаться.

Поднажми-ка, руби, давай-давай!

Свежесрезанные стебли тростника запятнаны кровью рук, которые их рубили. От кончиков пальцев до позвоночника боль ощущается так, словно мышцы пронзает раскаленное железо.

Какая рука болит сильнее? Та, что держит стебель у основания или другая, которая взмахивает мачете? Первая, потому что она принимает на себя основной удар.

КОЛОКОЛ возвещает время обеда. Все молча выстраиваются перед котлом. Дышат тяжело, как умирающие, и разглядывают порезы на руках. У парней дрожат ноги.

Поскольку моменты передышки выбирает сам дьявол, чтобы показать нам, кто тут главный, Хосе Огрызок падает, как пораженный молнией. Он слегка дрожит и неподвижно лежит на земле с открытым ртом. Дылда расталкивает всех, видимо, потому что он из тех немногих, у кого еще остались силы. Он прикасается к лицу Хосе и зовет: Ой, Хосе, ох, что с тобой стряслось, Хосе?

А Хосе молчит, он уже мертв. Дылда кладет руку ему на грудь и ничего не чувствует, будто приложил ладонь к пустому ящику. Раскрасневшееся от работы лицо Хосе бледнеет. Дылда очень медленно убирает руку с груди умершего Хосе, который только что шагал вместе с остальными. Как это живой человек может умереть, если к нему никто даже не прикоснулся?

Херемиас раздвигает столпившихся парней, будто перед ним стена тростника, и он может срубить их под корень в любой момент. Дылда, внезапно осознавший, что остался один в этом мире, плачет, как испуганный ребенок. Сеньор Херемиас, он не шевелится, он сам упал замертво, хотя никто его не трогал, клянусь. Как это он умер сам собой?..

– Ну-ка, расступись, прочь отсюда.

Однако Дылда остается на месте и обнимает тело Огрызка, как будто тот был его братом. Херемиас снимает с пояса свой кожаный кнут, который взмывает над Дылдой и рассекает ему спину, разрывая рубаху в клочья. На несколько секунд все замирают, потому что от удара плети в воздухе остается запах жженой кожи и крови. Посильнее, чем после выстрела. Дылда продолжает плакать, словно не замечая, что его плоть распорота от ключицы почти до пояса.

Ближайшие к Дылде парни встают между ним и надсмотрщиком. Но Херемиас с высоты своего огромного роста продолжает яростно хлестать бичом, лупя всех подряд и призывая своих людей на помощь. Мужчине размером с гору потребовалась подмога против ребят, обороняющих умершего товарища и даже не помышляющих о собственной защите. А он все сечет их кнутом, который раньше успел отведать крови всех рабов.

Орестес пытается поднять Дылду с земли, но и мертвого Огрызка парни там оставлять не хотят. Конечно, если он действительно скончался, ведь ни с того ни с сего умереть невозможно.

Юноши не сознают, что и они могут погибнуть, поэтому ведут себя так. И поэтому они отправились на другой конец света в уверенности, что им удастся пересечь океан. Молодые люди никогда не думают, что способны умереть, ведь достаточно досыта питаться каждый день, чтобы уверовать в свою безграничную силу.

Удары кнута Херемиаса хуже, чем выстрелы, ибо невозможно угадать, кого выберет мишенью его кнут. Сутолока ног и рук создает сплетение, но такой щит не способен уберечь лица парней. И тогда, словно сам Бог, Томас из Ла-Коруньи хватает конец кнута с такой силой, о которой и сам не подозревал. Херемиас мощным рывком валит Томаса на землю, отделяя от остальных парней, как огромную рыбину, предпочитающую умереть, чем отпустить наживку. Орестес оглядывается в поисках подходящего камня. Дылда опирается на его плечо, и вдруг они становятся частью одного целого, ведь стремление выжить уравнивает всех, не забывайте об этом.

Прежде чем Херемиас успевает пнуть Томаса, чтобы тот выпустил кнут из рук, прибегают четверо его людей, готовые искоренить совместными усилиями и плетями все, что потребуется.

Когда один из надсмотрщиков приблизился, чтобы заставить Дылду подняться, Орестес врезал ему камнем по лицу. Приглушенный хруст сломанных зубов оставил после себя тишину, и на несколько секунд даже показалось, что весь мир замер. В этот момент кровь хлынула, как из родника.

ЕГО ДРУЗЬЯМ ТЕПЕРЬ НЕ ЗАХОЧЕТСЯ швырять в нас камни: за это сразу закуют в колодки. Сейчас вы останетесь без обеда, немедленно ройте яму для этого несчастного. А если кто-нибудь остановится или сделает подозрительное движение, то все сразу почувствуют кнут на своих спинах – до самых костей.

Заречник, Чахотка, Томас и другие ребята роют могилу для Огрызка. Его никто не благословляет, тело просто опускают в яму, как какую-то нечисть. Ему складывают руки на груди и закрывают лицо платком, который был у него на шее. Чахотка молится на латыни, бросая лопатой землю на тело своего друга:

Он осторожно роняет землю, дабы не разбудить покойного или не причинить ему боль. Даже если тот больше ничего не чувствует, не стоит бить мертвого комьями земли, которой его предают.

Чахотка и сам не знает, о чем он молится, но именно эти фразы произносил священник в его присутствии. Слово Божье таково, оно далекое и скрытное, как загадка. И ни одно Его творение не заслуживает того, чтобы уйти навсегда без единого слова.

Если бы они знали, о чем это, то не просили бы хлеба во время похорон друга. А может, и попросили бы: надо воспользоваться случаем, когда Господь готов выслушать, ведь Он слушает нечасто. И дело не в том, что Бог не слушает, а в том, что всегда находится кто-то еще более несчастный.

Тело Огрызка исчезло, остался лишь холмик земли, мало напоминающий могилу.

Кому, кроме нас, будет известно, что он умер?

Кто-нибудь из вас знает, была у него мать или жена?

Аминь.

КОЛОДКИ ПОХОЖИ на мышеловку размером с человека: две деревянные доски с одним отверстием для головы и двумя для рук. Это наказание примитивное: просто человеку придется оставаться в таком положении, с зажатой головой, свисающей вниз, сгорбленному, и часами ощущать, как кровь застаивается и не движется. От многодневного отсутствия возможности даже пошевелиться на заднице появляются язвы.

Орестес не видит, но у него уже образовалась рана вокруг шеи от шершавого края доски. Ему непонятно, что болит сильнее – плечи, руки, шея или спина. Он не ощущает своего тела, а чувствует только боль, которая пронзает самый центр его головы и пронизывает его, словно он пылает изнутри. Орестес окликает Дылду: голова его опущена, глаза закрыты, он с трудом дышит и не может понять, потерял ли сознание или уже умер. Орестес чувствует, как по шее и груди стекают крупные капли, но он не видит, кровь это, пот или смесь того и другого.

А как раз в это время по другую сторону бескрайнего океана брат Орестеса, Педро, и брат Дылды дерутся камнями. Они подрались из-за спора о том, кто из парней вернется с Кубы богатым, одарит всех белым хлебом и сахаром, оплатит строительство школы, которая будет носить его имя, и будет владеть самым шикарным домом в поселке. И первым пришлет письмо с вызовом братишки в Гавану, чтобы он помог там в его делах.

ПО НОЧАМ в долину, где расположены сахарные заводы, доносятся звуки барабанов. Их перестук отражается от стволов деревьев, камней, водной глади реки и наполняет пустую ночь. Считается, что это послания, которые рабы отправляют друг другу с разных плантаций, взывая к своим богам, повторяя собственные воспоминания. Словно кто-то вновь и вновь тормошит память, чтобы она не сгинула, как будто рабам пришлось дожидаться последнего момента жизни, чтобы их услышали.

ЧАХОТКА, ЗАРЕЧНИК, ТОМАС и остальные парни возвращаются со своего первого дня рубки тростника, совпавшего с похоронами Огрызка. В их бараке разместили новую бригаду из только что прибывших на другом судне, которое следовало тем же маршрутом из Ла-Коруньи в Гавану. Парни должны были бы радоваться появлению новых работников, но сегодня не тот день, когда можно радоваться чему бы то ни было. На первый взгляд эти юноши такие же, как они сами: носят такую же пропотевшую рабочую одежду и такие же башмаки, поднимающие пыль с земли. Издали парней даже трудно различить. Чахотка пересекается взглядом с одним из новичков, молча приветствует жестом, и вдруг его ноги подкашиваются, как будто его сразил выстрел. Он падает и не может даже вскрикнуть, потому что его легкие поразил паралич, как это случается у больных туберкулезом или у тех, кто увидел призраков.

ДЕТИ, ТЕ САМЫЕ, что бродят голышом, напоминая зверьков, собирают светлячков и складывают их в стеклянные банки, которые служат им фонариками. Они держат там насекомых до тех пор, пока те не умрут от нехватки воздуха. Поскольку, когда люди пересекают море, изменяется все, здесь светлячков называют «кокуйос» и они тут похожи на жучков. Ребятишки приносят их в руках и показывают, выпрашивая в обмен немного риса. И уже через несколько дней дети не боятся приближаться к незнакомцам.

Здесь, где яркий свет нестерпим, солнце даже после заката продолжает пылать как одержимое. Старая рабыня Агустина, которая стряпает еду работникам, утверждает, что эта земля проклята из-за всей той жестокости, что в ней таится. Земля, по которой мы ходим, окроплена слезами, а то, что мы возделываем, с трудом вырастает благодаря пролитым поту и крови.

Должно быть, отсюда и эта одержимость светом. Возможно, потому что в темноте все кажется слишком мрачным, красота исчезает, и мир превращается во враждебное место, где может произойти любое злодеяние. Как только теряется красота, становится не на что смотреть.

РАЗВЕ ТЕЛО МОЖЕТ БОЛЕТЬ ТАК СИЛЬНО? Здесь мы и помрем, Орестес, подохнем, и тела наши бросят на съедение этим огромным змеям, что обитают у реки. Мерзкие твари сожрут нас, и никто не станет нас оплакивать. Как нам выбраться отсюда? Отвечай, Орестес, или ты уже мертв, а может, умер уже я и мы оба в аду? Видать, все мы умерли еще на корабле, наверняка он затонул той штормовой ночью, в ту бурю, что длилась несколько дней. А все, что случилось потом, – это переселение в мир мертвецов, и они привели нас сюда, чтобы мы остались тут на целую вечность, вкалывая и страдая в этой адской жаре, под этим солнцем, которое излучает свет, но не позволяет ничего разглядеть. Я ничего не вижу при таком солнце.

И я тоже.

Наши глаза не приспособлены к этому, так что все здешнее создано не для того, чтобы мы его видели. Как думаешь, сможем ли мы танцевать после всего случившегося? Что ты сказал, танцевать? Да, как ты считаешь, сможем мы вернуться на праздник и танцевать, как прежде, или мы уже превратились в живых мертвецов? Не знаю. А я хочу танцевать, хотя мое тело сейчас и не может, хочу, хотя и сижу здесь, напоминая зверя в клетке. Разве ты не скучаешь по музыке и не хочешь пуститься в пляс? Скучаю, но только по праздникам и еде, а не по танцам. Боже, да ты и не умел танцевать, а вот если бы мне сейчас разрешили, я бы танцевал даже под барабанный бой, что слышен по ночам.

Голова Орестеса свешивается из дыры в колодках, один глаз у него рассечен. Не умирай, Орестес. Помнишь нашу драку? В тот день я танцевал больше обычного, и если бы ты не разбил мне нос камнем, это был бы самый счастливый день в моей жизни. Но я испортил свою льняную рубашку, забрызгав ее кровью.

Нам нельзя здесь умирать. Клянусь тебе, если мы уже не мертвы, если мы на самом деле добрались сюда живыми, то я не позволю себе умереть. Не позволю им сгноить меня, я не собираюсь оставаться здесь и ворочаться, как неуклюжий вол. Проснись, Орестес, тебе нельзя сейчас умирать. Иначе мне придется, вернувшись когда-нибудь в наш поселок, рассказывать, что ты умер на моих глазах. Не уходи, Орестес, ведь у тебя есть брат, который тебя дожидается, он друг моего брата. И вообще, ты оказался в колодках из-за меня.

Орестес внезапно возвращается из тьмы, которая на несколько минут затуманила его сознание. Возвращается частично из-за боли, частично из-за того, что если он опустит голову, то не сможет нормально дышать, потому что доска сдавит ему горло, а также из-за боли в затылке и во всем теле, измученном целым днем работы и поркой плетью. Короче, из-за всего этого. То есть почти из-за ничего.

Я не умер, но, видно, скоро помру. Не случайно я сломал тебе тогда нос, ведь ты сбил меня с ног. А чего же ты ждал от меня? Мы с тобой с противоположных берегов реки, а те, кто живет на разных берегах, должны драться, в этом нет ничего зазорного. Я вовсе не зол на тебя. И я тоже.

В ПАМЯТИ Амадора Чахотки на долгие годы останется образ умершего Огрызка, его лицо, покрытое сначала платком, а затем землей красноватого цвета, после того как она ссыпалась с первой лопаты. Перед Чахоткой возникает человек, точь-в-точь как тот, которого только что похоронили. Он жив и держится прямо, оба уха у него на месте, и щека цела. У Чахотки, научившегося жить, задерживая дыхание, каменеет сердце и опускается в пустой желудок.

Не подходите близко, это привидение, оно явилось за нами. О Боже мой, я вовсе не призрак, ничего подобного. Вы наверняка знаете моего брата, он прибыл сюда из Галисии на первом корабле. Он в точности похож на меня, но у него нет одного уха.

На головы всех присутствующих, как влажное горячее одеяло, падает тишина. Они понимают, что любой вопрос вызовет неизбежную развязку. Одни, потому что этого боятся, другие – потому что видели случившееся собственными глазами.

Разреши мне коснуться твоего лица, произносит Томас из Ла-Коруньи. И Хакобо, Близнец, ведь его нельзя называть иначе, поворачивается к нему. – Коснись моего лица. Томас подходит и проводит своей израненной и опухшей рукой по лицу мужчины, по его щеке, кончиком указательного пальца за ухом. Он смахивает несколько капель пота и оставляет на коже крошечные частички земли с могилы его брата. Кожа цела, она никогда не страдала ни от какого животного. Этот человек не Хосе, а тот из двух сыновей, которого мать успела схватить на руки во время нападения борова.

Никто якобы не знает, где находится его брат, хотя его похоронили совсем недавно и всего в нескольких метрах отсюда. Никто не готов взглянуть правде в глаза и упасть ниц, даже если иногда ненавидел его брата.

Хакобо падает на землю и кричит так, словно вот-вот испустит последний вздох. Он будто видит, как надсмотрщик хлещет кнутом Хосе, заставляя его подняться, хотя на самом деле уже погоняет мертвеца. Никто к этому не готов. А Хакобо не может выйти, чтобы взглянуть на могилу брата, потому что дверь барака заперта до утра.

АМАДОР ПО ПРОЗВИЩУ ЧАХОТКА проводит ночи в компании шести или семи кокуйос в стеклянной банке. Он не в силах находиться в темноте. Мертвецкий свет, испускаемый несчастными агонизирующими насекомыми, отбрасывает на деревянные стены тени более жуткие, чем сама тьма. Он всегда боялся привидений, к тому же после появления Близнеца ничто не может разубедить его в том, что все это происходит из-за проклятия корабля. Барабанный бой вдали кажется ему шумом, вызванным легионом мертвецов, которые явились за ним.

Каждую ночь он просыпается весь в поту.

СКОЛЬКО ВРЕМЕНИ МЫ УЖЕ В ЗАТОЧЕНИИ? Не знаю, дня два, не меньше.

Для человека, стиснутого в колодках, время течет в тумане боли и полуобморока. К счастью, через несколько часов из-за того, что нервы омертвели, или из-за того, что тело решило выжить несмотря ни на что, все это становится терпимым. И это ужасно. Сможем ли мы выдержать благодаря привычке? А разве ты не видел шрамы на спинах негров, будто заштопанные иглой?

Дверь распахивается, и надсмотрщик Херемиас отбрасывает на пол длинную тень, похожую на угрозу смерти. Ну что, угомонились? Будете вести себя правильно? Отпусти их, – говорит он кому-то. Грубые руки открывают колодки. Боль от ощущения собственного веса кажется даже сильнее, чем прежде, ведь боль при освобождении хуже, нежели от заточения. Как только Орестесу удается, наконец, выпрямить шею, его зрение затуманивается, и он мешком падает на землю.

– Хватай своего дружка и пошли отсюда, а то если он задержится тут надолго, его утащат муравьи и сожрут. – Дылда поднимает Орестеса точно так же, как брал на руки своего брата, когда, играя, бросал его в речку, чтобы научить мальчика плавать. Дылда перекидывает Орестеса через плечо и выносит на спине, как мешок. Опустив глаза, он входит в барак, и дверь за ним запирают на замок.

НИКТО НЕ ОТДАВАЛ НИКАКОГО ПРИКАЗА, не было и какого-то предварительного плана. Чтобы он существовал, парни должны были быть солдатами или преступниками, но они – всего лишь молодые люди, которые уже на следующий день по прибытии оказались вооружены инвентарем для рубки сахарного тростника. Мятежи организуют, и рабам это хорошо известно. Вспышки гнева – как раз то, что для этого нужно; взрывы, обычно вызванные сочетанием разных причин в точных пропорциях, которые и приводят к беспорядкам.

Никому не следует вооружать безобидных молодых людей серпами и мачете, ибо тогда парни становятся способны на все. Даже могут попытаться загнать в угол Херемиаса-Великана и потребовать вызова главы поселения, управляющего поместьем, губернатора, генерал-капитана… любого начальника, лишь бы хоть одни сутки с ними не обращались как с рабами.

БЕГИ, БЕГИ, ПАДАЙ, ВСТАВАЙ и снова мчись.

Беги, не чувствуя боли от падений, не ощущая ничего, кроме воздуха, который ножом вонзается в глотку; мчись, удирай от криков и топота лошадиных копыт. Забуривайся в зеленую чащу и не обращай внимания ни на что. Беглец видит лишь окно возможностей и бросается в него, как охотник за добычей.

Беги, беги, падай, вставай и продолжай мчаться. Ноги кровоточат, как в тот день, когда ты впервые надел башмаки, но ты не замечаешь боли и вообще ничего не замечаешь. Наверное, ты смог бы бежать и без ног, потому что твоя голова словно парит над всем вокруг.

Беги, беги, падай, поднимайся и продолжай бежать. Боль гудит в ступнях, в коленях, в ребрах, но все-таки дерзание кажется огнем, непрестанно сокращает мышцы снова и снова, словно за тобой гонится сама смерть или дьявол. Надо мчаться так, будто тебя преследуют врата ада.

Наверняка не избежать встреч со змеями и ядовитыми насекомыми, но ярость не позволяет ему тревожиться об этом. Он мог бы откусить голову ядовитой змее и съесть ее, он способен и дальше бежать, нестись до самой смерти, лишь бы не возвращаться в то ужасное место. Все что угодно, только не оказаться запертым и связанным, как животное, как мул, как раб.

Деревья проносятся мимо, почти не замечая его, птицы встревожены суматохой, вызванной преследователями, а он ничего не слышит. Он просто бежит, продолжает бежать, спотыкается, падает, встает и снова мчится.

БУНТОВЩИКИ угодили в тюрьму, потому что на сахарном заводе не хватает колодок, так что лучше запереть мятежников еще где-нибудь, там, где им придется быть в кандалах. Тюрьма расположена в крепости, в которой заключенные теснятся в камерах в полуживом или полумертвом состоянии. Преступники, пираты, восставшие рабы, беглецы, воры… А мы кто такие? Прежде чем попасть сюда, мы были просто бедняками. И все то, во что мы верили раньше, теперь уже бесполезно.

ЧТО ДЕЛАТЬ ДАЛЬШЕ, когда преследователи остались позади? Продолжать побег. Потому что беглец избавляется не только от того, кто его преследует, но и от себя самого, от того, кем он был раньше. Так и случилось с Дылдой, который уже не хочет снова стать тем, кем был прежде. Он желает стать, возможно, кем-то другим, но не тем, кого наказали и заковали в колодки – не животным и не рабом.

Вот почему Дылда продолжает идти босиком и взбирается на крутой взгорок: посмотреть, преследуют ли тебя, можно только с высоты. Барабаны звучат все ближе и громче, и из зарослей появляется группа негров. Обладатель большого барабана задает ритм, а другой барабанщик поет куплет на непонятном языке. Остальные подпевают ему так же, как это делали люди на сахарном заводе. Один выходит из группы и начинает танцевать, кружиться и прыгать, потея и улыбаясь, почти как вольный человек. Дылда глядит на него, как на чудо, и ноющие ноги сами выносят его вперед, выделывая па, хотя он ни в коем случае не стал бы им этого приказывать. То ли музыка, то ли барабанный бой, отдающийся в его груди и направлявший ритм сердца, подталкивают Дылду, и он выходит танцевать перед оцепеневшими чернокожими. Он делает это так, словно вернулся к себе прежнему, как будто барабаны исполняют галисийскую муиньейру. Поющие на мгновение замолкают, но, видя, что он продолжает танцевать, повторяют куплет в том же ритме. А Дылда, подняв руки, выделывает шаги, с носков перескакивает на пятки. Ноги у него болят так, будто вот-вот отвалятся от туловища, но голова парит над телом, словно его поддерживает сам Бог. Или дьявол.

НА САХАРНОМ ЗАВОДЕ МУЛАТЫ по-прежнему просыпаются вовремя, завтракают кофе и рисом и строем шагают на тростниковые плантации. Они скучают по парням, чье певучее произношение в разговорах забавляло всех местных. Мулатов не заботит, как идут дела у ребят в Гаване, ведь никто из них не имеет ни малейшего представления ни об экономике, ни о политике в испанских колониях. Им известно одно: сегодня всех их будут пороть кнутом. Вот почему мулаты начали задумываться, не разумнее ли протестовать и бунтовать, чем дожидаться, пока выигрышный лотерейный билет оплатит им свободу. Хоть читать они и не научились, но они умеют наблюдать, а любой наблюдатель сохраняет способность относиться к происходящему так же настороженно, как и тот, кто может читать, если даже не больше. Знание не станет дожидаться их бесконечно на краю пропасти, поэтому они не могут позволить себе дрогнуть.

ИСПОЛИН ХЕРЕМИ́АС ВЕЛИТ призвать скотоводов на поиски Дылды, ведь раб не может сбежать просто так. А значит, на него можно организовать охоту и, поймав, получить вознаграждение. Дылда не раб, но он беглец. А сбежавший должен был что-то натворить.

По слухам, в зарослях и на вершинах холмов обитают целые общины беглых рабов, которые объединяются в племена и пользуются свободой, отправляют свои религиозные культы и поклоняются собственным богам.

А на полянах у реки нередко можно увидеть рабов, которые повесились целыми группами, ибо они считают за счастье верить в то, что после смерти воссоединятся со своей семьей.

И они спокойно идут на смерть, а перед самой кончиной окружают себя своими вещами, чтобы родственники могли узнать их, когда самоубийцы окажутся на том свете. Для тех, кто не верит в ад, смерть может стать облегчением.

ДОРОГАЯ МОЯ СУПРУГА РОСАРИО:

Надеюсь, что ты получишь это письмо в добром здравии и что Господь хранит тебя в мое отсутствие. Я прошу у тебя прощения, ведь не такое письмо я обещал тебе прислать, но в момент отчаяния мне не к кому обратиться, кроме тебя. Обещанная нам работа оказалась вовсе не такой, как мы думали, условия жизни ужасны, и в стране, где негры уже получили право на свободу, с нами обращаются как с рабами.

Умоляю тебя, попроси помощи, отнеси это письмо туда, где, по твоему мнению, могут найтись заступники беззащитных. Да, мы превратились в беззащитных несчастных людей, забытых Богом.

Помоги нам, Росарио, не то я боюсь, что больше никогда тебя не увижу.

Твой любящий супруг.

Сколько слов требуется, чтобы поведать о несчастье? Какие из них нам нужно выбрать, чтобы они говорили за нас? Должно быть, ни одно из тех, что имеют смысл лишь по эту сторону света: слать письма тем, кто дома, означает обращаться с посланием к миру, который мы оставили позади. Разумеется, если от всего, что раньше было при нас, хоть что-то осталось.

А Заречнику приходится преодолеть себя, чтобы высказать правду и попросить свою мать найти кого-нибудь, кто им поможет. Ему хочется поведать ей, что он уже заработал свои первые песо и скоро его назначат бригадиром. Однако страх перевешивает и стыд, и гордость, вместе взятые.

С НОСКА – НА ПЯТКУ.

С носка – на пятку.

Как может танцевать истерзанное тело? Какая сила заставляет меня подпрыгивать все выше и выше, как будто я невесом?

Носок – пятка, носок – пятка и поворот; точка поворота и носок – пятка.

Я танцую босиком, вздымая пыль, потому что земля сама ищет того, кто бы ее поднял, будь то лошадь или танцор. Танцую, как на раскаленной земле.

С носка – на пятку, с носка – на пятку. Солнце жжет мне глаза, на нем мерцают черные пятна, но я не могу остановиться; похоже, ветер поддерживает меня в воздухе.

Носок – пятка, носок – пятка, носок – пятка.

Барабаны эхом отдаются у самого основания позвоночника, отрывая меня прямо от центра тяжести. Я легок, как воробей, как те крошечные птички, что довольствуются каплями воды.

С носка – на пятку, с носка – на пятку.

Точка поворота.

А руки вверх, и еще выше. Попытаться поймать солнце, постараться взлететь, заглянуть за пределы окружающего мира в поиске места, где можно выскочить из тела, как того, кажется, требует этот настойчивый барабан.

Еще одно вращение и точка поворота; с носка – на пятку.

Дылде вдруг вспомнилось, кем он был раньше. Он был танцором, королем праздников, неутомимым, как бык, танцующим так, как никто не умел прежде. Это он задавал ритм в муиньейре. Снова стать хозяином собственного тела – вот истинный бунт раба.

С носка – на пятку, с носка – на пятку; колено о землю и поворот. Носок – пятка, носок – пятка, колено о землю.

Колено можно поранить о землю, но зачем мне колени, если я не могу танцевать?

Лучше уж я поврежу их сам, чем позволю другим.

Музыка звучит как молитва или как нескончаемое песнопение, которое повторяется и что-то высказывает или опровергает на несуществующем языке или на чужом.

По эту сторону света меняется все, все уже изменилось – слова, ты сам, а танец внезапно может тебя вернуть.

Когда Дылда наконец падает в изнеможении на землю, измученный, сломленный, его ноги продолжают танцевать: с носка – на пятку.

Похоже, тело перестало ему принадлежать, как будто вдруг перешло к кому-то другому и теперь повелевает ему делать движения, несмотря на то, что он находится почти в смертельном трансе, и не обращая внимания на кровоточащие ноги и боль в теле, словно у живого мертвеца.

Дылда рухнул лицом вниз. Барабаны не стихают, и вибрация эхом отдается в земле. Он сомневается, исходит ли этот ритм от ладоней, бьющих по натянутой коже барабанов, или прямо из самого центра земли. Из глубины его обмякшего тела вырывается пронзительный, утробный и мучительный крик.

КАК ПУТЕШЕСТВУЕТ ПИСЬМО – сложенный лист бумаги, исписанный чужим почерком, но нашими словами? Как его распознать? Откуда знать адресатам, что это мы, а не кто-то другой, говорим с ними?

Несколько писем, их совсем мало, и все они написаны в тюрьме одним и тем же почерком. Листы бумаги сложены пополам и запечатаны сургучом, вот и все. Наедине с собой, путешествуя в мешке или кармане, они знают, что если корабль утонет, все слова пойдут на дно вместе с ним. На самом деле они понимают, что шансов на крушение больше, чем на удачный исход, ибо в этом и заключается хрупкость послания, написанного и отправленного в бумажном конверте. Письма преодолевают тот же самый путь, что и парни, но при этом они не защищены кожей и костями. Послания содержат только голос, записанный пером на самой уязвимой, самой легкой из всех существующих поверхностей. В них путешествует и громкое послание, вопль о помощи.

Море остается самим собой и не прощает, никогда не проявляет милосердия, оно продолжает штормить и угрожать. Письма достигают другого берега, а пока они ищут адресатов, отправители ежедневно просыпаются в тюрьме.

ДЫЛДА ОТКРЫВАЕТ ГЛАЗА ВО ТЬМЕ. Он испуган так, словно бежал несколько дней, пока не потерял сознание. Рядом с ним на корточках сидит тощий негр, на его голове повязан платок. У Дылды болят ступни, боль обжигает ноги до колен. Чернокожий поддерживает его затылок и дает пить, разглядывая его, как какую-то невидаль.

Кто тебя привел сюда? Дылда пытается отрицательно покачать головой, но его веки отяжелели, и он сознает, что шея затекла. Таким становится тело после того, как ты убегаешь по-звериному. Оно больше не слушается тебя, и ты его не ощущаешь. Остается только боль.

Он снова втягивает губами влагу, как измученный бык. Мужчина подносит к его рту почти опорожненную половину кокосового ореха, и немного прохладной жидкости капает на грудь Дылды. И вдруг эта выплеснувшаяся вода возвращает ему ощущение жизни.

Я сбежал. Сбежал? Откуда? С сахарного завода. А как ты сюда попал? Не знаю. Кто тебе сказал, что мы здесь? Никто не говорил, сеньор.

НЕ ВСЕ ПИСЬМА доходят до адресатов. Зато те, что доходят, противятся смерти, как и написанное слово. Они сохраняются, позволяя себя перечитывать столько раз, сколько потребуется, чтобы донести голос до ушей тех, кто никогда бы его не услышал. Послания переходят из рук в руки, позволяя себя мять, не жалуясь, потому что письма – самые щедрые из вещей. Запечатлеть память на бумаге, заставить письма путешествовать и обеспечить их выживание – это чудо.

ТЕБЯ ОСЕДЛАЛ ЭЛЕГУА. Элегуá ездит на ком пожелает и понукает его. Если это он привел тебя сюда, то мы не можем тебя бросить. Мы беглецы, были рабами, но сбежали. Теперь мы живем вместе, одни. И если это Элегуа привел тебя к нам, ты тоже можешь остаться здесь.

Кто такой Элегуа? Это Ориша, один из духов, хранитель четырех дорог. Элегуа – дитя, открывающее путь и направляющее беглецов, тех, кого разыскивают. Если ты попадешь в его подчинение, то будешь танцевать столько, сколько оно пожелает. Ты смог сбежать с сахарного завода и добраться сюда только потому, что Элегуа привел тебя. А танцевал ты по прибытии к нам для того, чтобы мы знали: это он тобой управляет. Он любит тебя, хотя ты белокожий, и ты не смог бы так танцевать, если бы не он. Дылда молчит, ибо он уже усвоил, что иногда лучше промолчать, притвориться глупцом и позволить другим верить в то, во что им хочется. Теперь он готов на что угодно, лишь бы спасти свою жизнь.

Разве тело способно болеть так сильно? Могу ли я считать себя живым, если мое тело, похоже, мне уже не принадлежит? С каких это пор муиньейра стала танцем рабов? Хижина пропитана едким запахом и липкой жарой, по телу струится сладкий, дурманящий пот. Должно быть, это потому, что в страхе и боли мы вспоминаем то, что сжигает нам душу. Дылда вдруг видит, как брат пытается обнять его перед отплытием, но он толкает его на землю и оставляет лежать. И Дылда плачет, ибо не знает, принадлежит ли ему след, который он оставляет на земле, не знает, сохранилась ли хотя бы тончайшая ниточка, связывающая его с той землей. В центре хижины горит огонь, и огромные муравьи размером с мышей строем ползут по стене, будто проводят рутинную проверку.

В ТЮРЬМЕ ОРЕСТЕС диктует писарю послание для Педро и еще одно для брата Дылды. Он выдает себя за друга Дылды, от которого якобы не получал вестей со дня бунта. И пишет то же самое, что и во всех весточках: просит помощи, поскольку все пошло не так, как надеялись парни. Своего брата Педро он просит вдобавок больше не драться с братом Дылды. Каждую ночь Орестеса терзает страх: как бы жители родной деревни не узнали, что Дылда сбежал с плантаций и скрывался, как разбойник, или чтобы не подумали, что его проглотила змея.

Имя?

Орестес Вейга.

Парни выстроились в очередь перед тюремными воротами. Писарь с большим листом бумаги и гусиным пером регистрирует их по одному, сидя за столом.

Каждый день в тюрьме подобен подъему громадного камня на гору, который каждую ночь оттуда сбрасывают. Время не движется, а замирает в непрерывном настоящем, которое истязает поочередно каждый нерв, пока не перестанет ощущаться боль или не наступит смерть. Никто не может сказать, сколько дней должно пройти, прежде чем прибудет чиновник от генерал-капитана и вызовет галисийцев. Парни очень похожи, они почти ровесники, но внутри их уже застряло жало, которое будет безжалостно бередить рану, пока Бог не приберет их к себе.

С этого момента ничто не будет удерживать их в тюрьме, и они смогут решить: вернуться в Галисию или остаться на острове вольнонаемными рабочими. Чиновник, доставивший распоряжение начальника, одет в безупречный сюртук с воротником и манжетами, старательно расшитыми тысячами стежков, а на ногах у него блестящие сапоги, из тех, что драят слюной и щеткой.

В архиве конгресса депутатов в условиях ограниченного доступа находятся письма с Кубы с просьбами о помощи. Это – единственные подлинные свидетельства, исходящие из уст главных действующих лиц книги.

Ее замысел появился в тот день, когда моя подруга Инма Хенде рассказала мне о рабах-галисийцах и о сайте xenealoxia.org, где можно ознакомиться со списками пассажиров кораблей, пересекавших океан на пути из Галисии в Гавану.

С 31 марта 2021 года в Архиве галисийской эмиграции хранится ряд документов, переданных испанским историком Луисом Томасом Гонсалесом дель Валье Рио. Среди них – список ста тридцати девяти галисийских поселенцев, а также другие донесения, свидетельствующие о прямой причастности предпринимателя Урбано Фейхоо де Сотомайора к этой мошеннической и преступной авантюре.

Автор данной книги также выражает огромную благодарность Рубену Диасу Кавьедесу, Барбаре Аюсо, Серхио Кампосу, Ольге Собридо и Мануэле Партеарройо – первым тайным читателям рукописи.

«Край земли», мыс в Испании на побережье Атлантического океана. – Прим. пер.

Брачный пир в Кане Галилейской, во время которого Бог претворил воду в вино, – первое чудо, совершенное Иисусом Христом. – Прим. перев.

Легенда о процессии душ умерших людей.

Традиционный выкрик, сопровождающий один из галисийских народных танцев; считается, что выкрик имеет кельтское происхождение.

Жилые и подсобные помещения при сахарных заводах.

Используемая в Галисии старинная мера земли для сельскохозяйственных угодий.