Давным-давно, когда я был птенцом, вернее, даже и не птенцом еще, а розовым голым комочком, упавшим на корни, корчащимся рубцом, ссадиной, ошметком, когда на пороге смерти я не знал о небе ничего, кроме ощущения окруживших со всех сторон перьев, теплого, словно облако, черного брюшка сверху, когда мои глаза были слепы и подобны непроросшим семенам, крошечным камешкам под кожей, когда мой клюв открывался, но тщетно, тщетно, тщетно, она взяла меня и положила к себе на ладонь. Пока она несла меня прочь, мои братья и сестры кричали вслед из нашего гнезда в высоких колючих ветвях:

– Отец! Отец! Где же ты? Вернись!

Наша мать тоже звала его отчаянным, испуганным голосом, но отец, добывая пищу, оставил нас беззащитными.

В тот первый день она пела странную человечью песню, укладывая меня в скользкую коробку с дырочками для воздуха: «Я в тебе, чмок-чмок, души не чаю…»

Потом раздался другой голос, более низкий, голос, который я уже знал и помнил, как его обладатель прокладывал себе путь вверх по нашему дереву, к гнездышку из веток, проволоки и шерсти. И тряс нас в наших скорлупках. «Правей», и «Сидеть!», и «Датчи, Датчи, барбос, фу!». Песня про мою щеку прервалась, и та, что пела, сказала:

– Не трогай его.

– Ты учить меня вздумала, детка?

– Я сказала, не трогай его.

Коробка резко накренилась, куда-то врезалась, а я словно весь превратился в коготки, пытаясь хоть за что-нибудь уцепиться.

– Я просто посмотреть!

Их дыхание касалось моей голой бесперой кожи. Короткий смешок ощущался как толчок, как сотрясение.

– У него нет шансов.

– Отдай крышку. Ему нужен покой.

– Ладно, но, ради бога, не придумывай ему имя. И потом не приходи ко мне плакаться.

Мне хотелось вернуться в скорлупу яйца, ощутить его защиту. Внутри скорлупы я осознавал свои размеры, то, как поджаты к груди лапки, а клюв касается крыла, как наполнен мною весь огромный мир. Я слышал изнутри, как мать говорит о солнце и ветре, которые могут жечь и тузить нас, ощущал, как она наводит порядок в гнезде, обустраивает каждый уголок, выбрасывает все острое, обо что может пораниться вылупившийся птенец. Еще я слышал голоса нашей стаи, а когда все ее члены запели разом, то почувствовал, насколько проникновенными стали ноты их песни. На острие моего клюва был костный нарост, подобие зуба, направленного на тупой конец яйца. Сестра и братья говорили со мной из глубин своих пестрых планет, призывали впустить воздух, сделать первый вдох в мягкой замкнутой тьме, и тогда я буду готов. Я слушал, как они стучат клювиками, пробивая звезды на своих небосводах.

– Сейчас? – спросил я.

– Сейчас, – прозвучало в ответ, и я зашевелился, двигаясь вместе с ними.

В скользкой коробке я лежал как камешек, и та, из-за которой я там очутился, потрогала меня, проверить, не умер ли, а потом накрыла ладошкой. Когда я согрелся, то стал просить еды. И проглатывал все то измельченное, размятое и отмеренное, что она заливала мне в клюв из маленьких шприцев. Я был голодной прорвой, которой не суждено выжить, но она одним пальцем погладила мне спинку и спросила:

– Как бы нам тебя назвать?

Тогда я еще не познал света, не мог познать его, а когда мои глаза впервые открылись, я подумал, что ее ладонь – это моя мать. Через день или два я стал видеть ее волосы перьями, черными рядом с белизной висков, плеч и шеи, и понял: она меня любит.

– Орео? – сказала она. – Суши? Домино? Или, может, ты – Панда? Или Буревестник? Нет, путаница выйдет. – Она подняла крышку коробки. – Ванилька-шоколадка?

Тот, что был с ней, тоже на меня уставился, речные камешки его глаз окружала краснота лопнувших сосудов белка. Волосы грязно-желтые, лицо загорелое, но с куриными лапками белых морщинок.

– Так и знай, если он не даст мне спать, придется свернуть ему шею.

– Он просто должен немного подрасти, а потом я его выпущу, – заверила она.

– Он еще и грязюку разведет.

– Я приучу его к порядку.

– Марни, это дикая птица. Такую не выдрессировать.

– Нет, птиц можно приучить жить в доме, когда они становятся постарше. Я в Сети читала.

– Он у нас столько времени не пробудет.

Марни что-то промычала.

– Если он останется надолго, родители потом не примут его обратно.

– Но они же нападут на меня, если попытаться сейчас подсадить его к другим птенчикам!

Пучки мягкого, как одуванчик, пуха перемежались на мне с острыми пеньками растущих перьев. Нелепое растрепанное создание, неуклюжий, словно слепленный наспех из чего попало птенец, любить которого могла лишь мать, я умостился на пальце Марни, как у себя дома, а она, напевая что-то себе под нос, прижала меня к груди, и я ощутил, как обретаю форму, оживаю. И начал махать крыльями. Просто чтобы понять, зачем они.

Моя скользкая коробка стояла в шкафу с водонагревателем, а сам шкаф – в прачечной, где были еще полки со спреями, ядами и белая морозильная камера. За окном раскинулись выгоны с сотнями, тысячами овец, жующих, гадящих, становящихся мясом, виднелись одинокие эвкалипты, и тополиные рощи, и громадные темные сосны, прорезавшие воздух на склоне холма черными силуэтами, которые тянули свои колючие ветки, не давая прохода солнечным лучам и ветру. Еще выше были горы, где не росло ни единого деревца. В моем шкафу лежали старые, обтрепавшиеся по краям полотенца и фланелевые простыни, истончившиеся от прикосновений тел, а горячим сердцем всего этого был цилиндр водонагревателя, он шипел и тикал. Марни оставляла дверь шкафа приоткрытой, когда укладывала меня спать, чтобы я не чувствовал себя в плену, но мне не следовало планировать побег, ведь так? Я все еще был маленьким, а бежать все еще было слишком опасно.

Однажды ночью я увидел желтоволосого за приоткрытой дверью. Он открыл морозильник и проорал:

– Сейчас все принесу, детка. Хочешь мороженое с бойзеновой ягодой?

Он сколол лед, переложил замороженные бараньи ноги. Водонагреватель шипел и тужился. Издалека донесся другой голос: «Прекращение ливня ожидается ближе к полудню, температура воздуха достигнет шестнадцати градусов». Потом тот, кто копошился у морозильника, достал такую же скользкую синюю коробку, как моя, снял с нее крышку и выковырял оттуда какую-то кровавую мешанину. Я видел его. Он плюхнул содержимое коробки в две белые мисочки. Шлеп. Шлеп. Облизал свои огромные пальцы. Должно быть, я стал звать на помощь братьев и сестру, не помню, я видел его с коробкой, полной птичьих внутренностей, липких, темно-красных, да громадные сосны на фоне вечерних сумерек. Тут дверь открылась шире, и Марни сказала:

– Ты чего расшумелся? – А я, должно быть, все звал братьев и сестру, кричал «Помогите, найдите меня, спасите!», а потом выпрыгнул из коробки на дощатый пол и спрятался среди клочков пушистой пыли за водонагревателем. И услышал: – Не бойся, это я. Это Марни. Марни с тобой.

Тогда я понял, что звуки, которые она издает, не простые, что у них есть значение, точно так же, как у звуков моего языка.

Потом она подняла меня так, чтобы стало видно: в коробке вовсе не птичьи внутренности, но я все равно не доверял этому желтоволосому, а она твердила снова и снова:

– Марни тут. Марни с тобой.

И я понимал, что она имеет в виду.

С подоконника я видел вдали свою стаю, слышал ее и пытался угадать, кто из этих сорок мои отец с матерью: фрагменты черно-белого, светлого и темного, расстояние такое, что не рассмотреть. Однажды я вроде бы услышал, как кто-то кличет своего пропавшего птенца, но ведь каждая семья потеряла половину детишек, и все родители пытались их дозваться, так что голоса, которые до меня донеслись, могли принадлежать кому угодно.

Еще я видел в окно новых ягняток, они нетвердо стояли на ногах, а когда сосали матерей, их хвостики трепетали. А еще видел, как желтоволосый собирает дохлых ягнят и кидает в багажный ящик своего квадроцикла вместе с трупами их матерей.

– Вроде он уже достаточно подрос, а, Мар? – спросил желтоволосый.

– Пока нет, – возразила она.

До того, как взлететь, я ходил, и на вощеном полу меня заносило то вправо, то влево.

– Прямо как пьяный, – сказал желтоволосый.

– Прямо как маленький ребенок, – сказала она. – Топ, топ, топает малыш.

Я вспорхнул на сиденье стальной табуретки, с него – на скользкий верх морозильной камеры. Все в этом мире было неправильным, чересчур гладким, я пробуксовывал и оскальзывался. А когда задержался на подоконнике, то подумал, что можно пройти через стекло, сквозь этот загадочный фрагмент ложной пустоты, сквозь эту игру света. Желтоволосый позволил мне удариться в окно не один раз, а целых три, пока Марни зажимала себе рот рукой, ведь я должен был учиться, правда же, а лучше всего учишься на собственных болезненных ошибках.

– Говорю же, – заметил желтоволосый, пока я пытался прорваться сквозь невидимую преграду, – точь-в-точь как пьяный.

Однако после этого он наклеил на окно силуэты птиц, которые словно бы порхали высоко в небе. Я наблюдал, как Марни развешивает белье, прищепками закрепляет его на веревке и оно полощется на жарком северо-западном ветру, издавая ритмичный шелест: шшур, шшур, шшур.

Я знал, что желтоволосый заставит Марни отнести меня обратно в сосняк на склоне холма, когда я достаточно подрасту, а мне хотелось сразу и убраться отсюда, и остаться. Марни взяла меня, посадила к себе под куртку, застегнула молнию. Место под курткой было теплым и темным, как сама любовь, и я издал трель, пробуя свой голос.

– Еще немного, – сказала Марни, а желтоволосый ответил:

– Это ненормально.

– Ты виноват передо мной, – заявила она, на что он буркнул:

– Не начинай опять.

Возможно, я изображал полную беспомощность, чтобы сыграть на этом. Нарочно трепетал крылышками и раскрывал клюв, когда Марни приходила со своими шприцами и мягким голоском. Когда почесывала мне шею сзади. Когда сворачивала вязаный свитер в мягкое гнездышко, пахнущее шерстью, травой, древесной корой и ею. Она была очень красивая. «Я, чмок-чмок, души в тебе не чаю, на бушель и на пек тебя я обожаю…»

Хотя прачечную держали закрытой, я знал, что в доме есть и другие двери. Так уж заведено в домах. Я слышал шаги людей в замкнутых пространствах, их вопросы и просьбы: «У нас дрова кончились?», и «Не видела мою зажигалку?», и «Будь умницей, завари чайку». По ночам они всхлипывали и вздыхали, а каждое утро и каждый вечер в комнате по другую сторону стены вдруг ни с того ни с сего начинался ливень, он хлестал в такт звукам из цилиндра-водонагревателя, а потом так же внезапно прекращался. Время от времени в доме начинала выть буря, она перемещалась из комнаты в комнату, и мне думалось, что она уж наверняка доберется до меня, подхватит и унесет прочь, далеко-далеко, будто какое-то семечко. Когда буря бушевала, я всегда кричал, звал Марни и не замолкал, пока все не затихало – тоже в один миг, – и тогда я лежал на спинке у нее на руках, она покачивала меня и пела «чмок-чмок, души в тебе не чаю…», я закрывал глаза и проваливался в темноту гнезда, во времена, когда я был еще слепой и бесперый, ветви качались, а мать пела мне свою песню.

Желтоволосый сказал:

– Это не ребенок. Я боюсь, как бы ты не решила, что он – младенец.

– Я знаю, что он не младенец, – отозвалась она. – У младенцев не бывает перьев. И клювов. Младенцы не едят сырое мясо. – Она заворковала надо мной, протянула свой розовый мизинец, и я стал его покусывать.

– Если бы я мог переиграть все, что случилось, то так бы и сделал, – сказал он. – Ты знаешь, я никогда не обижу тебя, во всяком случае нарочно. Я же не монстр какой-нибудь.

– Кто хороший мальчик? – мурлыкнула она. – Кто самый лучший мальчик?

Я не был единственным животным, которого они взяли в дом: до меня доносилось блеянье осиротевших ягнят, и я видел, как Марни разводит им в тазике молоко, а потом моет бутылочки и резиновые розовые соски.

Мало-помалу она начала пускать меня в другие помещения – в кухню, холл, гостиную, – а сама шла следом со скользкой синей коробкой, которую я давно перерос.

– Ты хоть понимаешь, что выглядишь как сумасшедшая? – спросил желтоволосый, но она совала коробку мне под хвост, приговаривала «какай туда» и хвалила каждый раз, когда я так и делал, да еще и угощала всякими лакомствами, а все потому, что любила меня.

Я помню, что желтоволосый постоянно наблюдал за ней. Смотрел, как она снимает грязную одежду, или расчесывает длинные черные волосы, или подбирает мои перья и распихивает их по карманам. Время от времени он садился на стальной табурет и смотрел, как она наклоняется к морозильной камере.

– Разве я не везунчик? – говорил он, похлопывая ее бок и причмокивая губами. А она иногда обрывала его, а иногда смеялась, садилась к нему на колени и прижималась губами к его рту, наверное, кормила. А потом они, смеясь, уходили в другую комнату, и я слышал его голос: «Марни, Марни, Мар, Мар, Мар».

Это было первое выученное мною человечье слово, и, наверное, оно остается самым любимым, хоть я и знаю их теперь бесчисленное множество. Когда в доме становилось тихо и я оставался один, то начинал тренироваться, произнося: «Мар, Мар, Мар, Мар». Я чувствовал, как воздух наполняет меня и выходит наружу, как гудит в нижней части гортани при попытке воспроизвести этот звук. До чего же странный у них язык, неуклюжий, невнятный! В сравнении с моим он до сих пор кажется каким-то корявым. Я напрягал разные мышцы, заставлял вибрировать разные мембраны, задействовал грудную клетку, горло и даже язычок, пока не произнес верно это первое слово. А потом освоил еще одно, и еще.

Я сидел на фальшивой сосне, которую желтоволосый установил в гостиной; она сверкала искусственными сосульками и шишками, пока я пел свою утреннюю песню. За окном мне были видны настоящие деревья, из-за трещины в стекле склон холма казался раздвоенным.

Желтоволосый сказал:

– Мне все равно, детка, куда ты его выпустишь, только сделай это сегодня. Сегодня, Марни. Прошло уже больше двух месяцев, и я проявлял благоразумие, с этим всякий согласится, но сил моих больше нет. Ненормально держать в доме дикое животное. Не по-доброму это. Могу поспорить, он ждет не дождется, когда сможет удрать, – а меня бы очень порадовали тишина и покой, мать их за ногу. Фестиваль на носу, мне надо высыпаться, а от этого создания с каждым днем все больше шума. С меня хватит. Ты знаешь, что эти птицы могут шуметь не хуже отбойного молотка? Я в сети прочитал. Представляешь себе отбойный молоток, Марни? Вряд ли нам такое понравится. Мириться с этим и дальше просто глупо. Я так долго терпел, потому что люблю тебя и, да, действительно провинился перед тобой, но на полотенцах для лица помет, Мар. И на кухонных полотенцах тоже. Это вредно для здоровья.

Я перестал петь и перескочил с фальшивой сосны на палец Марны. Я не доверял желтоволосому, и правильно поступал.

– Иногда он гадит куда не надо, – признала Марни, – но теперь этого почти не случается.

– Все равно, – стоял на своем желтоволосый.

Она застегнула молнию кофты, так что я оказался под тканью, чувствуя биение ее сердца.

– Вот, я именно про это, – сказал он.

– Хорошо, – кивнула Марни, – ладно, Роб. Будь по-твоему.

Потом мы вышли из дома, только я и она, потому что у желтоволосого были какие-то дела, но вечером он собирался смотаться в город за китайским чаем, как ей такая идея?

За ярким, как желток, домом ветер принялся трепать мои перья, взъерошил волосы Марни. Каждый звук был отчетливо слышен. Скрип покачивающейся бельевой веревки, шелест ветвей сосен на склоне холма. Шорох сухой, отмершей коры эвкалипта. Скулеж сидящей на цепи черной с подпалинами собаки. Постепенно затихающий кашель квадроцикла или старого мотоцикла. Неслаженное чавканье, его издают челюсти овец, которые ходят из стороны в сторону, движутся вкривь и вкось. И птичий гомон отовсюду: чириканье воробьев, жаворонков и дроздов, щебет скворцов, пение птицы-колокольчика. Шелест крыльев веерохвостых голубей, которые ловят в воздухе насекомых. Щеврицы щелкают хвостиками на одной-единственной ноте. И над этими звуками, громче всего, сорочий гомон. Их песни, которые я слышал из дома, окружали теперь меня, обрушивались со всех сторон, каждая из сорок резко переходила с октавы на октаву, стрекотала, булькала, посвистывала, издавая по две ноты разом. Я различал крики о помощи, сигналы тревоги, сообщения о пище и радостное пение. «Мы тут, это наше дерево, оно принадлежит нам, и мы на нем, а тебе лучше убраться, и немедленно». Надеясь услышать родителей или других птенцов из моей семьи, я поворачивал голову на каждый новый голос.

– Вот тут подходящее место, – сказала Марни и посадила меня в тени сосен среди извивающихся корней. – Держись подальше от собак, – велела она мне, – и от дыр в проволочных оградах. И особенно от вишневых садов, там кругом ловушки.

Она достала из кармана пакетик со свежим фаршем, и мне вспомнилось, как родители приносили еду нам в гнездо, а мы с братьями и сестрой вопили так, что даже камни прослезились бы, ощущая, что в гнезде появилось нечто теплое, трепещущее. Вспомнилось, как они кормили нас всех по очереди, никого не выделяя. Я открыл клюв и ждал, когда Марни меня покормит, но ее рука, рука, которая казалась мне матерью, рассыпала фарш по земле. И указала на него. Подтолкнула в его сторону. Ниже на холме ягнята переходили с одного выгона в другой, собаки гнали их в ворота. Роб свистнул псам. Но куда это направляется Марни? Почему она отступает? И почему всхлипывает, всхлипывает, всхлипывает?

А потом в вышине раздались стрекотание и скрежет, всплеск черных крыльев, промельк белизны, ржавый взгляд устремился на Марни: «Прочь, прочь, прочь отсюда, глаза выдолблю, выпью кровь, расклюю кости». Он ринулся вниз как ураган, как божество: мой отец. Он будто с цепи сорвался.

Люди плохо говорят о сороках. Мол, у нас души сплетников. И в клювах у нас по капле крови дьявола. Что встреча с сорокой к неудаче, или к беде, или к смерти. Люди болтают, будто мы отказались укрыться в ковчеге, а вместо этого сидели у него на крыше и смеялись над потопом. Будто мы были единственными птицами, которые не пели во время распятия Христа. Сороки забираются в тела коров и овец, а потом клюют их изнутри. Сороки крадут все, что блестит. Ведьмы летают на свои буйные шабаши верхом на сорочьих хвостах. Чтобы сорока заговорила, нужно надрезать ей язык изогнутой шестипенсовой монеткой.

Я еще не знал этих поверий в тот день, когда, дрожащий и неуверенный, прятался в сосняке, но понимал, что не могу считать себя хорошим. Я ретировался, когда на ту, что меня спасла, напали. Нашел себе укрытие и оставил ее на растерзание отцовским когтям и клюву. Сидел и помалкивал. Съежился на высокой ветке и думал, что, может, отец меня не найдет, что я просто растворюсь в воздухе среди хвойной ряби. Я смотрел, как он атаковал Марни, ее лицо кровоточило, и руки тоже, сверху она казалась такой маленькой, словно приплюснутой, и все кричала: «Роб, Роб, Роб», а когда отец наконец оставил ее в покое, в клюве у него развевалась, волочась за ним следом, прядь черных волос, в два раза длиннее его тела. Он приземлился у подножия моего дерева и стал вышагивать по сухой опавшей хвое, и глаза у него были такими же красными, как она, даже еще краснее. Отец возвестил всем, кто мог его слышать, о своей победе, и его аудитория запела в ответ.

Другая сорока с таким же окрасом, как у меня, еще сохранившая серые перышки слетка, скользнула по ветке ко мне поближе.

– Ты мой брат? – спросила она, и я знал: так оно и есть.

Она сказала:

– Никто никогда не возвращается. Всех настигает смерть от холода. Смерть от голода. Смерть от проволоки. Смерть от болезни. Смерть от яда. Смерть от зубов собаки. Смерть от высоковольтных проводов. Смерть от машины. Смерть в ловушке. Смерть от пули. Смерть от падения. Ты упал и вернулся. Никто не возвращается. – Она смотрела на меня и не моргала.

– Не говори ему, – прошептал я.

– Что? – спросила она. – Что, что, что?

И тут отец посмотрел вверх и увидел меня, и я подумал, что он выдолбит мне глаза, выпьет кровь, расклюет кости, ведь он же этим грозился. Но он не был монстром. Он провозгласил:

– Вот мой сын. Мой сын вернулся из смерти. Он выпал из гнезда, но не погиб. Мой сын живой. Иди ко мне. Иди, иди, иди.

Сестра вспорхнула с ветки и устремилась к нему. Ее немного занесло во время приземления, но она выровнялась. Я никогда не летал с такой высоты вниз, только падал, но, последовав за сестрой, чувствовал, что воздух держит меня, подобно стеклянным рукам. На земле я тоже заскользил на хвоинках, а когда остановился, отец как раз склевывал остатки фарша. Я разинул клюв и издал требовательный, молящий крик, готовясь к тому, что меня сейчас накормят, меня, сына, который воскрес из смерти; мясо было розовым, прекрасным, я разинул клюв еще шире и заверещал еще громче, твердя: «Мой черед, мой черед», но сестра позади меня не просила еды. Она смеялась.

Отец сглотнул, и остатки мяса из дома исчезли в его глотке.

– Ты слишком большой, чтобы тебя кормить, сынок, – сказал он и клюнул меня в бок.

– Где моя мама? – спросил я.

– Погибла. Смерть от машины, – ответила сестра.

– А мои братья?

– Смерть от холода.

– Теперь тихо, – сказал ей отец, и они вместе сделали несколько медленных шажков, внимательно вглядываясь в траву. Остановились, уставились на что-то, и сестра повернула голову, устремив левый глаз к земле, затаив дыхание, прислушиваясь. Потом ее клюв нырнул вниз и выудил откуда-то извивающуюся белую личинку.

Я принадлежал к своему племени и не принадлежал, был птицей и не птицей. Я узнал, как все заведено в дикой природе: как нужно искать убежище, какими голосами кричат взрослые, когда на нашу территорию пытается вторгнуться другая стая. Я научился, как нужно себя вести. Знал свое место. Научился перескакивать через октавы и выпевать две ноты разом. Конечно, я мог разговаривать со своей птичьей семьей: звуки ее речи рождались во мне так естественно, что думать почти не приходилось, а если я пытался произносить человечьи слова, они застревали где-то внутри, как грустные воспоминания. Сестра научила меня приземляться на ветку, столб изгороди и даже на проволоку, не теряя равновесия. Я сидел рядом с ней, глядя в никуда, раскрыв клюв, повернув голову и распушив перья, чтобы тепло солнца, вызывавшее у меня транс, касалось кожи. От сестры я узнал, как выглядит очертание ястреба в небесной синеве, как отличить хорошую ягоду от ядовитой, как расколоть раковину улитки. Как вцепиться в шерсть овцы и балансировать у нее на спине, высматривая на земле цикад и мотыльков, как избавиться от жала пчелы, чтобы ее можно было проглотить. Я летал, добывая еду, ища взглядом мышей и ящериц, а еще летал просто ради удовольствия полета, чтобы почувствовать каждое выпрямленное перышко. И черное было не просто черным, а зеленовато-черным, черным с пурпурным отливом, иссиня-черным. Отец показал, где растут вишни, и объяснил, что птицы, которые блестящими глазами смотрят на нас из их крон, не настоящие, а обманки, их сделали, чтобы нас отпугнуть. Он научил меня склевывать мякоть с вишневых косточек и объяснил, что я не должен приближаться к клеткам, что бы ни лежало у них внутри, потому что это ловушки. А еще нельзя было приближаться к зловонной яме на холме, если, конечно, нет желания увидеть всех тех, кого люди отравили, пристрелили или еще как-нибудь убили, а потом бросили туда гнить. Отец сказал, что они поступают так даже с собственными псами, если те плохо им служат.

Я чувствовал, как он наблюдает за мной, когда мы пролетаем мимо яркого, как желток, дома, поэтому даже не смотрел в ту сторону, ни на миг не замедлял взмахи крыльев в надежде увидеть в одном из окон Марни, не пытался издать звук, служивший ей именем. Мы с сестрой забавлялись, хватая в клюв листок эвкалипта или тополя и суя его друг дружке: «Держи его, нет, не хочу, держи сам». А то еще улетали за сосны туда, где нет деревьев, и играли в прятки среди кустов матагури, колышущихся пучков травы и хранящих тепло камней, обходя колючие растения с острыми, как ножи, листьями и броскими цветками. Дергали один другого за крылья и хвосты, сшибались грудь к груди, делали вид, будто деремся, а когда отец начинал браниться, переворачивались на спину, демонстрируя ему мягкие брюшки. Сестра научила меня находить на слух личинок и червячков в загонах со скотом: нужно было дождаться затишья, хоть недолгого, потом наклонить голову и вслушаться в то, как они копошатся и шуршат под землей. И да, вот оно, чавканье, довольно глубоко, личинка грызет корешки травы, и я делаю один медленный шаг, потом другой, пока не оказываюсь прямо над ней, а потом наношу точный удар клювом. А когда погиб один из моих дядьев – смерть от высоковольтных проводов, – я вместе со всеми оплакивал его, и стрекотал, и причитал по нему, и теребил его холодное крыло.

Но все же.

Отец всегда держал меня в поле зрения, ожидая, не выдам ли я себя чем-то. Каждый день он рассказывал мне какую-нибудь новую страшилку о людях: они сворачивают нам шеи, сбивают нас наземь, стреляют в нас, травят нас ядами.

– Тебя это тревожит? – спросил он.

– Да, отец, – ответил я.

– Не думаю, что это правда. Похоже, ты мне не веришь.

– Я верю тебе, отец.

– От тебя все еще смердит ею.

И я не стал устраиваться вместе с остальными птицами высоко на сосне; я сел на нижней ветке, которая не была надежным убежищем. Но под деревьями, у подножия холма я видел ее яркий, как желток, дом и слышал ритмичное шшурр, шшур, шшур бельевой веревки, которую трепал ветер, а все платья и рубашки на ней словно оживали.

Два голоса. Два человечьих голоса, поют. Ноты песни возносятся над цвирканьем цикад, переплетаются, будто перья. «На бушель и на пек тебя я обожаю, за шею обнимаю, и даже когда сплю, то о любви своей во сне тебе шепчу». И вот – две Марни, черноволосые, с белыми шеями, идут среди сосен. «А-дулу-дулу-дулу-ду», – поют они, и в этом нет смысла. Одна из них греет у груди младенца, как будто это яйцо.

– Тебе надо подумать, как разнообразить хозяйство. Заняться ламами. Органическим медом. Оленями.

– В смысле, оленину продавать?

– И панты. Они залечивают раны, поднимают иммунитет. И в постели помогают. В Китае на них огромный спрос.

– Да, но у Роба хорошо получается с овцами. Он в них разбирается.

– Не особо-то вы на них разбогатели.

– Сейчас у нас просто спад. Но мы работаем на перспективу.

– Ник подумывает о персинах, это гибрид персика с нектарином. А еще есть же шафран, как тебе такая идея? Килограмм стоит около тридцати тысяч долларов.

– Думаю, Роб не захочет браться за что-то новое.

– А он… как он вообще?

– Хорошо. Счастлив, что победил в этом году на соревнованиях лесорубов. Готовится к чемпионату Южного острова.

– Только вид у него не очень-то счастливый каждый раз, когда я его вижу.

– Да это он просто насчет фермы переживает – ну, сама понимаешь. И спит до сих пор плохо.

– Но он больше этого не делал?

– Тогда просто произошел несчастный случай. Роб был пьян.

– Да, значит, потому что он так набрался…

– Это был несчастный случай. Он не понимает, насколько силен.

– Марни…

– Нет, Анжи. Больше он так не делал. Он не монстр.

– Если что, мы совсем рядом, по соседству.

– Я знаю. И это вышло нечаянно.

– Окей, ладно. Кстати, овец можно доить. Продавать молоко тем, кто не признает коровье. И делать эксклюзивные сыры.

– Ты серьезно можешь представить, что Роб станет доить овец?

– Для этого существуют доильные аппараты, так что сидеть с ведром во дворе на табуретке незачем. – Марни, которая звалась Анжи, та, которая грела младенца, как яйцо, пошарила в кармане. – Вишню будешь?

– У тебя вроде был отличный первый урожай.

– Да, только птицы много поклевали. Сетки нужны.

– Но это пока не катастрофа.

– Нужно молиться, чтобы еще неделю не было дождя.

– Ну-у…

– Извини. Я знаю, что вам-то как раз дождь не помешал бы.

– Роб им просто одержим. Каждое утро проверяет показания приборов, даже если на улице сушь. И прогноз погоды по всей стране мы должны слушать в полном молчании.

– Как-то это немного чересчур. – Тут она посмотрела вверх, и я увидел, что у нее другое лицо: глаза темнее, щеки более впалые. Сестра. – За нами кто-то наблюдает, – прошептала она.

– Что?

– Вон там, – она кивнула на меня.

Марни тоже подняла взгляд, и я подумал, что она улыбнется, узнает меня, протянет руку, чтобы я мог на ней примоститься, ту самую руку, которую я считал матерью, но она застыла. Как в землю вросла.

– Что с тобой, Мар?

– Кажется, это та сорока, которая на меня напала.

Холодно, холодно, хоть с неба и смотрит горячим глазом солнце.

– Они запоминают лица, я читала. Запоминают своих врагов.

– Я не враг.

– Ты забрала птенца.

– Я спасла птенца.

– Только не отводи взгляд. Они боятся зрительного контакта. И руками не размахивай. Видишь? Все нормально. С нами ничего не случилось.

– Пообещай ничего не говорить Робу, а то он сюда с ружьем примчится.

– Ты, наверное, шутишь.

Я не услышал ответа Марни – они были уже довольно далеко, и осталось неизвестным, шутит она или нет. Женщины уходили прочь, к дому, оставляя за собой дорожку из вишневых косточек.

– Я вернусь домой, – сказал я в тот вечер сестре. Это стало моей второй ошибкой.

– Ты и так дома, – ответила она.

– Я не буду больше жить в сосняке.

Она ухватила меня за крыло и пригвоздила коготками к земле.

– Ты одной с нами крови. Ты должен быть со своей кровной родней. Мы учим тебя всему. Всем птичьим премудростям, которые ты должен был узнать, если бы она не держала тебя в плену.

– Я скучаю по ней.

– Что? Что, что, что? Как умерла наша мать?

– Погибла. Смерть от машины.

– Кто убивает машинами?

– Люди.

– Кто эта женщина?

– Человек.

– Наш отец помрет от стыда и горя. Его последний оставшийся сын собрался жить в доме с человеком. Смерть от стыда и горя.

– Я тут чужой. Я скучаю по ней.

– Ты ведь знаешь, он станет винить меня. Он выдолбит мне глаза, выпьет кровь, расклюет кости от стыда и горя.

– Он любит тебя. Больше всех.

– Я могу прямо сейчас закричать и позвать его.

– А я могу заклевать тебя. Разодрать тебе клювом горло.

– Вот видишь, ты – птица.

– Я скучаю по ней. Она меня любит.

Хватка коготков сестры чуть ослабла.

– С кем я буду играть с листьями?

– Все листья твои.

– Они мне не нужны.

– Когда у меня открылись глаза, я подумал, что ее ладонь – это моя мать.

– У нас нет матери.

– Да, у нас нет матери.

– Смерть от машины.

– Смерть от машины.

– И братьев тоже больше нет. Братьев, которые говорили с нами изнутри скорлупок. Смерть от холода.

– Смерть от холода.

– А ты, последний сын, покидаешь сосняк, чтобы жить в доме с человеком.

Но она отпустила мое крыло.

В сумерках, когда дневные птицы перекликались и пели гимны, а ночные глухо ухали, овцы белели в лучах заходящего солнца, а черные вишни свешивались с черных деревьев, я полетел домой. Приземлился прямо на карниз окна прачечной и трижды постучал клювом по стеклу. На нем все еще оставались силуэты птиц, которые приклеили к нему, чтобы я не поранился, а еще я увидел другую птицу, с меня размером, она стучала клювом одновременно со мной, хотя я был совсем один. Я постучал еще раз, и еще, и вот Марни с мокрыми волосами и черными, словно вишни, глазами выглянула из неосвещенной комнаты.

– Ой! – воскликнула она, когда разглядела меня, я услышал это через стекло, единственную приглушенную ноту. – Это ты, правда?

Сидя на карнизе, я сказал то, что должен был сказать в соснах:

– Мар, Мар, Мар, Мар.

Свое первое слово. Первое человечье слово.

– Что? – проговорила она, а потом: – Роб!

Она открыла окно, и я повторил:

– Мар, Мар. Мар, Мар.

– Ты слышал?

– Ага.

– И что это, по-твоему?

– Он вроде как зовет свою мать.

– Он говорит мое имя, Роб.

Они уставились на меня, и я смотрел на них тоже.

– Дурь какая-то, – сказал он.

– А если птица зовет свою мать, это не дурь?

– Да. Так и есть. И то и другое дурь.

– Дурь, – сказал я. От этого слова в клюве стало влажно, как от вишневой кожицы.

– Охренеть можно!

– Не выражайся при нем.

– Чертовщина просто.

Я перепрыгнул с карниза на подоконник. Перебрался с подоконника на морозильную камеру. Мой правый глаз видел сгущающуюся за окном тьму, а левый смотрел на Марни, и она вовсе не собиралась свернуть мне шею, или раздавить меня, или застрелить, или отравить. В домах ничего такого не бывает. Я перевернулся на спину и стал ждать, когда Марни почешет мне брюшко, потому что любит меня.

– На этот раз мы его оставим, – сказала она.

А потом почесала мне брюшко.

– Может, это у нее гормональное? – спросил Роб. – После того, как она потеряла ребенка? После всего этого?

Мать Марни, которая жила по соседству вместе с сестрой Марни и ее мужем, сказала:

– Может, у нее в голове помутилось. Понятия не имею, что она там себе думает. Она сама себе наихудший враг.

– Пойдут сплетни, – бросил Роб. – Люди болтать начнут.

– Просто не обращай внимания.

– Он изображает сигнал треклятого будильника. В воскресенье я потянулся к будильнику звук выключить, но не тут-то было. Эта проклятая птица сидела в ногах кровати и верещала один в один как будильник. И смотрела на нас.

– А если ему какой-нибудь вольер во дворе соорудить?

– Она хочет, чтобы он жил с нами. В доме.

Мать Марни посмотрела на меня, сидящего на кухонном столе, и сказала:

– Это уже перебор. Они же паразитов разносят.

– И вообще они – вредители.

– Ну-у, – протянула мать Марни, – они еще и едят вредителей.

– Ну-у, – протянул и Роб тоже.

– Я знаю, что думают Ник и Анжи.

– Что у нее в голове дурь. И что у меня в голове дурь.

– Дурь, – сказал я.

– Божечки, – воскликнула мать Марни.

– Я же говорил, – сказал Роб.

– Думаешь, он… нас понимает?

– И у кого теперь в голове дурь?

– Чертовщина просто, – сказал я, и мать Марни повторила:

– Божечки.

Роб сказал:

– Это он не у меня набрался.

– …И они наняли дюжину филиппинцев, – вдруг заявила мать Марни, – потому что те работают быстро и хорошо.

– Привет, – сказала Марни, – о чем речь?

– О сборщиках фруктов, – ответила ее мать. – Нику и Анжи нужно снять урожай до дождей.

– До каких еще дождей?

– Это очень деликатная тема. Не надо было ее поднимать. Как твой день, все хорошо?

– Да, вполне. Я оформила витрину с осенней повседневной одеждой и убедила мать невесты отказаться от белого платья.

– Осенняя одежда! – вздохнула мать Марни. – Так рано!

– Твоя мама согласна, что этой птице будет лучше на воздухе. Я могу починить старый курятник, как тебе такой вариант? Сделаю несколько насестов, кормушку. Бассейн со спа-процедурами. Насчет спа – это, конечно, шутка. Но какую-нибудь лохань с водой обязательно там устрою.

– У нас есть свободная комната, – заявила Марни. – Она же детская. Никто ею не пользуется.

Мать Марни сказала:

– Все дело в том, что он не человек.

– Он считает себя человеком.

– Но он не человек.

– Как твой день? – сказал я.

– Как он это делает? – проговорила мать.

Я почувствовал, как скребутся во мне слова, которые я научился говорить. Как будто песку наглотался.

– Он просто попугайничает, – сказал Роб.

– Я соскучилась, – сообщила Марни. – Вы проголодались?

Роб продолжал:

– Главные проблемы начинаются ночью. Лежишь себе, спишь, умер для всего мира, и вдруг на тебе: «Гони их в загон!», или «Смотрите, какая экономия!», или «А теперь главная новость!». Если он не научится держать клюв на замке, я его в суп пущу.

– В сорочий пирог, – пробормотала мать Марни.

– Он – птица особенная, – сказала Марни. – Домашнее животное, питомец. Питомцев не едят.

– Мне бы хотелось задержаться и поболтать еще, – мать Марни встала, – но Ник и Анжи, наверное, умирают с голоду. Сегодня у нас на ужин будет ризотто.

Марни положила мне в блюдце мелко порезанное сердце, потому что любила меня.

– Мам, помнишь, у нас в детстве были такие штуки, тамагочи? Вроде яиц из пластмассы. Их надо было кормить, ухаживать за ними, а если они болели, то и лекарства давать.

– Пи-пи-пи, и так всю ночь напролет, – кивнула мать Марни.

– А если они умирали, им все равно можно было дать лекарство, чтобы они ожили.

– Мне даже приходилось батарейки прятать.

– Я назову его Тамагочи.

– Это японское имя.

– Сокращенно – Тама.

– А это – имя маори.

– Да.

– Но он – не птица маори.

– Да, мам, он не птица маори.

– Этих чертовых сорок вообще сюда завезли, – сказал Роб. – Из Австралии.

– Не маори и не японцы, – кивнула мать Марни. – Ладно, это вообще не мое дело.

В детской я спал в деревянной кроватке, которая выглядела как клетка, но не была ловушкой. С потолка свисали облака и звезды, окружавшие пухленький полумесяц и пухленькое солнце, по стенам плыли вереницы уточек, нарисованных кем-то, кто никогда не видел уток.

– Вот тебе мое колесо обозрения, – сказала Марни и поставила его на полку в конце моей кроватки-клетки: пластмассовая игрушка, в кабинках которой попарно сидели человечки. Когда Марни поворачивала ключ, кабинки начинали вращаться, поднимались и опускались снова и снова, а механизм игрушки вызванивал мелодию.

– Когда я была маленькая, оно было моим, – сказала она. – Помогало засыпать.

Один из пластмассовых человечков был безголовым.

Каждый вечер, когда приходило время гасить свет, Марни накрывала желтым одеялом меня и ненастоящего медведя. По ее словам, он стоил кучу денег, но ей для меня не жалко. Если его повалить, в нем как будто сердце стучало, а если снова посадить, он рычал. «Тук-тук – гррр, тук-тук – гррр». Я просунулся сквозь прутья кроватки и содрал клювом несколько кусков обоев, чтобы посмотреть, что под ними. Оказалось, там всего-навсего другие обои с рисунком из желтых плетеных картин с розами. Я расклевал и несколько стежков нитки на пузе медведя и повытаскивал оттуда белые шелковистые внутренности. Над окнами окошки поменьше поблескивали разноцветными стеклышками, похожими на листочки, или глаза, или вишневые косточки, или на ягоды, и когда сквозь них просвечивало солнце – настоящее солнце, – на пол ложились цветные пятна. Крошечные отверстия испещряли оконные рамы, половицы, дверцу шкафа и дверь в спальню, из них сыпалась древесная труха и собиралась в бледные кучки. Всю древесину здесь грызли жучки-древоточцы, и однажды дому предстояло обратиться в прах.

Марни и Роб спали в соседней комнате, в кровати под занавесками, которые Марни сшила сама. Там были подушки-думочки, обшитые лентами с крохотными бантиками, и думочки в оборках и кружевах. Думочки в форме сердечек, красные, розовые, атласные, прохладные на ощупь. Думочки с вышитыми маргаритками и мальвой, думочки с вышитыми котиками. На одной подушке был маленький сетчатый кармашек с сухой лавандой, которая уже не пахла. На другой красовался лоскутный домик, на крыльце у него лежал черный с подпалинами пес, а на третьей – загон с множеством овечек, каждая – из настоящей овечьей шерсти. Но все эти подушки были не для удобства, на них никто не лежал. Каждый вечер Марни складывала их на подоконник, а каждое утро, застилая постель, раскладывала точно в том же самом порядке. Клала на место каждую маленькую мягкую думочку. Так уж заведено в домах.

Мне не разрешалось садиться на эту кровать. Она была под запретом. Под строгим запретом. На стене над ней висели в ряд трофеи Роба: девять Золотых топоров.

Была еще свободная комната для гостей, но самих гостей у нас никогда не было, а в сердце дома лежал темный коридор с прогнувшимися половицами и покривившимися от тяжести всего строения стенами. В дальнем конце, возле кухни и детской, находилась холодная тесная ванная, в которой и развернуться толком негде. Там был ржавый обогреватель, пол, выложенный побитой плиткой, с потолка по облупившейся краске ползли вниз пятна плесени, а абажур казался похожим на луну, в которую набились дохлые мотыльки. Под окном с матовым стеклом на холодных когтистых лапах стояла полая белая ванна.

– Я приму душ, – сказала Марни. Сверху полилась вода, хотя неба и не было видно – помню, в те давние дни я каждый раз удивлялся тому, как Марни одним движением руки устраивает дождь. Она сунула пальцы под его капли и сказала: – В самый раз, ни горячо, ни холодно. А теперь кыш.

Я остался на полу и выдергивал нитки из кисточки на краю розового коврика для ванной.

– Тама, – сказала она. Это было мое имя. – Тама, сейчас я буду принимать душ, ты мне тут не нужен.

Я нырнул под ванну, протиснувшись мимо одной из ее ножек. Холод, плесень. Мои коготки оставляли в пыли узоры, а надо мной стучали, барабанили струи воды. Там, в потемках, я много чего нашел: сухое жесткое полотенце для лица, картонную трубочку, пустую внутри, колючий гвоздик. Еще один кусочек кисточки от коврика. Огарок свечи. Паука, которого я съел. А совсем уж глубоко, там, где журчащая труба уходила в пол, была маленькая серебристая бабочка с дырочками в крыльях.

– Тама, – теряя терпение, сказала Марни, – ты очень шалишь.

Я выбрался наружу, отряхнул перья от пыли, Марни смахнула паутину у меня со спины, а я понадеялся, что паук, которого я съел, обычный, а не домашний питомец, потому что питомцев не едят. А потом уронил ей на ногу серебряную бабочку.

– Моя сережка! Я думала, она насовсем потерялась! Роб подарил мне их на нашу первую годовщину. Сам выбирал и все такое. Прицепил их к лепесткам розы, как будто они просто присели на цветок. Ну разве не мило? Хотя, если честно, они не совсем в моем вкусе. Только не говори ему.

Марни посадила меня на туалетный столик, и тут я увидел ее: другую птицу. Ту самую, тень которой заметил в окне, когда только вернулся домой. Я отступил, и птица тоже отступила. Я шагнул вперед, и птица тоже шагнула. Я посмотрел на нее левым глазом и стал ждать, пока она заговорит. Но она просто глядела на меня, поэтому я запрокинул голову, раскрыл клюв и затрещал: «Это моя ванная, это мой дом, это моя Марни, а ты должен уйти». Но когда я снова посмотрел на птицу, она так и стояла на прежнем месте.

– Это ты, – сказала Марни. – Это Тама.

– Это Тама, – повторил я человечьим голосом. Другая птица зашевелила клювом.

– Ты – Тама, – сказала Марни.

– Ты – Тама, – сказал я. Клюв птицы снова задвигался, у нее за спиной все лил и лил дождь, стали подниматься облака пара, а потом появилась другая Марни, показала на мою Марни и заявила:

– Это я. В зеркале. Понимаешь? Это просто стекло. Вот моя расческа. Мой тональный крем. Моя потерянная сережка. И ты, мой Тама. Видишь?

И я клюнул зеркало, оно оказалось просто стеклом, и никакого соперника вовсе не было.

А еще я становился похожим на своего отца.

– Ладно, мы уже много воды зря потратили. Просто… смотри в другую сторону. Молодец.

Она сняла одежду, всю-всю, пока не стала голенькой, как яйцо, и от этого по мне мурашки побежали, я даже перья распушил, как будто это могло помочь ей согреться. Внизу на ее белой спине было черное. Зеленовато-черное. Пурпурно-черное. Иссиня-черное. Совсем черное. Она обернулась через плечо, посмотреть на эти странные отметины в зеркале, и зеркальная Марни тоже на них смотрела, пока ее не скрыл пар. Потом настоящая Марни забралась под воду, задернула шуршащую занавеску и заговорила из-под воды, из-за занавески.

– Мы собрались вместе пять лет назад – Ник и Анжи только-только посадили свой фруктовый сад и позвали нас приехать и поглядеть на него. Приезжайте, говорят, и посмотрите, во что мы вложили все наши сбережения. Ехать по Уайлденесс-роуд, дороге Пустошей. Места там дикие, так что вы точно не проскочите мимо. И когда я ехала по дороге, он мне помахал, я имею в виду Роба, весь такой мускулистый и загорелый, а потом заявился к нам на порог. Сказал, что должен познакомиться с новыми соседями. Маме он с самого начала понравился, она все говорила: «Марни, он выглядит таким надежным, фермер – далеко не самый плохой вариант, и, боже, какой же он красавчик, блондин и сложен хорошо, да будь я на десять лет помоложе…» Я попросила ее прекратить. Он возил меня на мини-гольф и в кино, и на этом, пожалуй, и все. Мама сказала, что тут и без слов все ясно. Ник и Анжи предложили нам устроить свадьбу в их саду, хотя деревца были еще совсем молодые, к тому же январь, жарища в самом разгаре, а я забыла намазаться солнцезащитным кремом. Дурацкая ошибка, сама виновата. Когда я сняла платье, на руках остались белые следы от кружев. Это платье сшила мама, и она очень хохотала, не понимала, какие сильные у меня солнечные ожоги. Роб приносил мне охлажденные полотенца и как можно аккуратнее прикладывал к пострадавшим местам, но мне казалось, что боль никогда не пройдет. На медовый месяц мы поехали в Мельбурн и там в основном занимались тем, что искали тень. Обратно я вернулась фермерской женой. До этого я на фермах толком и не бывала, не говоря уже о таких, что на возвышенностях и в глубине острова, так далеко от большой воды никогда не жила. Даже не помню, кем хотела стать в детстве: кажется, сперва стюардессой, а потом «Спайс гёрл». Мне всегда нравилось петь. Мы с Анжи устраивали для мамы конкурсы песни, чтобы она выбирала победительницу. Она хвалила нас за отличный контакт со зрителями или за оригинальную подачу или говорила, что мы недостаточно выкладываемся. Роб даже ради спасения жизни не может ничего спеть, но ему нравится меня слушать. Он говорит, что при желании я могла бы добиться успеха как певица. Конечно, просто чтобы сделать мне приятное. В любом случае мне нравится быть женой фермера. Серьезно. Тут такой простор! И небо. А еще я раз в неделю езжу работать в магазин. Совмещаю самое лучшее из обоих миров, городского и сельского. Этот магазин стоит на главной улице, называется «Платья и повседневная одежда от Линетт». Наверное, я бы и сама хотела такой когда-нибудь. Линетт, должно быть, хорошо за семьдесят, но она всегда отлично выглядит. Кольца, шарфики, укладочка, в общем, из тех женщин, которые следят за собой. Она говорит, что я хорошо обслуживаю покупательниц, понимаю их, что у меня на них чутье. Они приходят и говорят: сделайте меня красивой. Ну, я и делаю. Знаю, как замаскировать недостатки, чтобы их никто не увидел, а клиенткам только этого и надо. Тут прикрыть, там задрапировать.

Я прокрался за занавеску и прыгнул под струи воды к Марни.

Я ненавидел дни, когда она была на работе. Весь этот простор. И небо. Роб наблюдал за мной своими похожими на речные камешки глазами, будто что-то замышлял, будто хотел отправить меня на бойню, туда, куда отвозил овец, которые только и годятся что на корм собакам. Их так и называют, «кормовые». Марни клала для меня на кухонный стул одну из своих думочек – на ощупь как мех, хоть и не мех на самом деле – и включала радио на столе, чтобы мне не было одиноко. Радио говорило: «Слушайте композицию “Бич бойз”, от которой ноги сами идут в пляс». Оно говорило: «Только до воскресенья десятипроцентная скидка в “Паркете Камерона”». Оно говорило: «Маори хотят всего и сразу. Хотят вернуть свои земли, но пользоваться электричеством, канализацией и всеми остальными благами цивилизации». Перед уходом Марни целовала меня в голову, говорила: «Будь хорошим мальчиком» – и пристегивалась ремнем в дышащем горячими бензиновыми парами серебристом автомобиле, у которого спереди были желтые глаза, а сзади – красные. Меня к этому автомобилю и калачом не заманишь. Я смотрел в окно, как она отъезжает, и гравий хрустел под черными колесами. А потом возвращался на кухню слушать радио.

«Глаз» тоже был идеей Марни. Она поставила его на полку в конце моей кровати, которая не была ловушкой, рядом с колесом обозрения, чтобы он мог смотреть на меня, пока я сплю. Он и смотрел, черный, немигающий, и я знал, что Марни меня любит. Если в те дни, когда она была на работе, я вытаскивал внутренности из моего рыкающего медведя или отдирал обои, чтобы посмотреть на скрытые под ними розы, Глаз говорил со мной ее голосом. «Прекрати, Тама, – говорил он. – Не трогай это. Для туалета у тебя есть коробка. Будь хорошим мальчиком». Я научился слушать его и говорил ему новые человечьи слова, выталкивая отрывистые звуки из груди и горла, а он смеялся смехом Марни. Я и самой Марни говорил эти слова, когда она возвращалась домой и клала на меня любящую руку. Должно быть, я лепетал совсем по-детски, мой птичий клюв коверкал человечьи звуки. Но Марни каждый раз хвалила меня, говорила, что я умный мальчик, раз учусь разговаривать, самый умный мальчик на свете. Поэтому я продолжал стараться.

А по ночам, среди покоя и жуткой тиши, являлись призраки моих братьев, и призрак матери являлся тоже, они пели мне сквозь стекло, их голоса были ветром в соснах, их голоса были дождем, были шелестом и скрежетом, который издавало что-то под землей. Призраки братьев были перьями, только перьями, а призрак матери – только костями. «Смерть от машины, – пели они. – Смерть от голода».

Поймите вот что: я не был пленником. Марни, которая любила меня, показала мне кошачью дверцу и научила с мяуканьем открывать ее, а потому я мог выбираться наружу, искать червей, личинок, жуков и мотыльков, а еще – охотиться на мышей, у которых было гнездо возле компостной ямы. Рядом с сеновалом я обнаружил зернохранилище: высокую стальную башню, полную ячменя, и на земле возле нее всегда валялись зернышки. Однажды я заметил, что ее крышку не закрыли, забрался внутрь и наелся так, что больше не лезло, а после этого разлегся на своей ячменной горе, как царь.

– Ты очень шалишь, – сказал я человечьим голосом; слова трепетали и звенели в моей серебристой башне, а небо надо мной казалось голубой монеткой.

Иногда я пристраивался на просевшем крыльце и наблюдал, как собаки собирают овец и перегоняют их на соседний выпас, когда вся трава на предыдущем уже подъедена дочиста. По приказу Роба собака может нести ягненка или даже взрослую овцу не сжимая зубов и не подчиняясь инстинкту, который требует кусать. Собаки управляли овцами, но Роб командовал ими, подгонял их свистом и командами. Они были послушны, двигались быстро, проворно, неслись во весь дух, почти летели, когда окружали стадо. Их вожаком была черно-белая Дымка, которую Роб растил со щенка. Она была из тех овчарок, что не лают, и могла впиться взглядом в барана, стоя к нему совсем близко, хоть тот и топал копытами, и не двигалась с места, пока он не отступал. Древнее соперничество, которое в крови: Дымка подкрадывалась, как хищник, и могла гнать стадо без единого звука.

Ночка, Датчи и Помогай – которых назвали так в шутку, но имена прижились – были лающими овчарками, черно-коричневыми, они заставляли стадо двигаться из загона в загон по узким проходам. Иногда Датчи, самый маленький и легкий, заскакивал на спины овец и гавкал, заставляя их прибавлять ходу. Сестра говорила мне, что собаки могут убить сороку, но я не был каким-нибудь бараном, чтобы играть со мной в гляделки или пасти меня, поэтому псы не проявляли ко мне интереса. Иногда я выклевывал мозг из костей, которые бросал им Роб, и пировал в норах, которые вечно рыл Помогай. Каждые несколько дней он начинал копать новую, да так увлеченно, будто унюхал что-то под землей, но его норы никуда не приводили. И никого в них не было, только жуки да червячки, которые доставались мне, когда Помогай сдавался и уходил.

Мне понадобилось много времени, чтобы научиться свистеть, как Роб. По мне, это были какие-то странные песни, но благодаря им я мог заставить собак замереть на месте и начать озираться в поисках хозяина. Через некоторое время я начинал стрекотать – никогда не мог заставить себя сдержаться, – и они понимали, что никакого Роба нет, что это я вместо него. Я выучил и его команды и кричал им во все горло: «Правей!» и «Левей!», точь-в точь как он. А еще «дальше!», чтобы собака обегала стадо по более широкому кругу, «назад!», чтобы она пригнала отставших овец, «ко мне» и «сидеть». Когда Роб хотел, чтобы овцы оставались на одном месте, он говорил «придержи», но пускать в ход зубы псам запрещалось. Была и команда «голос», она звучала, когда собаки должны были сказать стаду что-то важное, да только из этого ничего не выходило, потому что они, как бы ни старались, могли только лаять, бедные глупые животные.

– Голос! Голос! – кричал я с крыльца.

Высоко в соснах трещали и хихикали сороки.

Стояли синие знойные дни, стручки утесника лопались, разбрасывая во все стороны семена, от солнца тени совсем съежились. Роб перегнал овец выше в горы, чтобы дать отдых нижним участкам, с северо-запада задул горячий порывистый ветер, нежные лепестки шиповника опали, и на колючих кустах висели глянцевитые плоды, похожие на красные яйца.

– Ну, хотя бы дождей нет, и можно косить сено, – сказала Марни.

– Слишком я с этим затянул, – ответил Роб. – Трава пожухла на корню, толку от нее теперь никакого.

Он носился по пастбищам на тракторе, срезая каждый стебелек и превращая траву в громадные круглые тюки, но их было недостаточно.

К концу лета от солнца земля стала такой твердой, что не впитала бы ни капли дождя, даже если бы он начался. Бывали дни, когда я пытался добыть из почвы еду и думал, что вот-вот сломаю клюв. Даже Помогай перестал рыть ямы. Роб с Марни скормили скоту все чертово сено, и прессованное тоже, хотя его нужно было приберечь на зиму, и чем, спрашивается, тогда будут питаться овцы? И чертов турнепс, похоже, начал подгнивать, тоже ничего хорошего. Роб без конца пересчитывал, сколько рулонов сена у них осталось, сколько ячменя в зернохранилище, и бормотал себе под нос «блин-блин-блин». Он уничтожал все молодые сосенки, которые находил, поднимаясь по холму, но они продолжали наступать. Он вырубал утесник и шиповник, что то и дело попадались там и тут на пастбищах, делая землю бесполезной для скота, обрызгивал пеньки ядом, но из них вновь появлялись побеги. Он работал топором в лесополосе из сосен, тополей и единственного эвкалипта, обрубал ветви, иногда валил целые трухлявые деревья. Когда я наблюдал за ним через треснувшее стекло, разделявшее холм пополам, то чувствовал каждый удар. И вот как-то раз, помню, я принимал солнечную ванну на заднем дворе, распластавшись на горячей земле с раскинутыми крыльями, встопорщенными перьями и склоненной набок головой, чтобы тепло прогревало шею. Я провалился в свой обычный солнечный транс, клюв у меня раскрылся, а глаза смотрели в никуда. Я не заметил Роба, пока тот не подтолкнул меня носком ботинка – и тогда я вернулся к жизни, а он издал крик, а я залаял, как собака.

По вечерам Роб полулежал в кресле перед телевизором и смотрел прогноз погоды, подставив под ноги табуретку и откинувшись на спинку, так что все сочленения этой штуковины щелкали и потрескивали.

– Тсс! – шипел он, стоило на экране появиться женщине, которая рассказывала про погоду, да только она каждый вечер повторяла одно и то же: день будет сухим, изнурительным, никакого облегчения не предвидится.

Мне нравилось рыскать в темноте под креслом, там попадались то крошки от тостов, то чайная ложка, то целый, нетронутый арахис. Как-то вечером Марни заметила это, сказала:

– Нет, Тама, это опасно, – и я попытался улизнуть от нее. – Он может тебя покалечить, – шепнула она мне в перья. – Ты должен быть осторожен. – Я явно сделал что-то не так, а от ее интонаций по телу побежали мурашки. – Ты должен быть осторожен, – повторила она.

Смерть от телевизионного кресла.

Вряд ли такое бывает.

Я начал насвистывать «Полное сердечное затмение».

– Тсс, – шикнул Роб, тыча пальцем в сторону экрана. – Прогноз погоды пропустим!

Хотя всего только и нужно, что выйти из дома. Потому что снаружи на каждом листке, каждом камешке, на каждой проволочке каждой ограды, на каждой потрескавшейся доске яркого, как яичный желток, дома сразу чувствуется знойное сухое дыхание этого места.

Женщина, которая рассказывает про погоду, сделала грустную мину, когда упомянула бедных фермеров. Сказала, что знает, как они вопиют о дожде, особенно в центральной части Отаго-Уэй, особенно на возвышенностях, и что она очень постарается, чтобы поскорее порадовать их хорошими новостями.

– Черт, лучше б ей и правда постараться, – сказал Роб. – Ты бы только знала, сколько просят за зерно! Все деньги с кошельком и еще немножко.

Но он не позволял своему скоту голодать, как делали некоторые фермеры; он отправлял на убой тех овец, которых следовало отбраковать, покупал для остальных дополнительный корм и надеялся, что погода переменится.

Позже Роб смотрел детективный сериал про красивых мертвых женщин, их находили в глухих переулках, истерзанных, с широко раскрытыми глазами. Посмотреть на красивых мертвых женщин приходил мужчина с пистолетом на боку и в очках от солнца, которые были еще и зеркалами. Он говорил что-нибудь вроде: «Это не самоубийство, Трент. Видишь, как разлетелись брызги? Преступник над нами насмехается. Он оставляет тела, как наживку, а мы ее заглатываем». Мы бы ни за что не догадались, кто преступник, но мужчина с пистолетом всегда ловил его и отправлял за решетку, а потом телевизор выключали и наступало время гасить свет.

Я слышал, как Роб расхаживает по дому, пока Марни спит, а как-то раз за стенкой я услышал ее сонный голос:

– Разве ты не устал? – и вообразил, как лежу рядом с ней, кроме нас, в комнате никого нет, и мы вместе засыпаем.

– Я слушаю, не пойдет ли дождь, – ответил Роб.

Мы с Марни наблюдали через кухонное окно за лесорубами. Они перетаскивали на нужное место сосновые стволы, укладывали их на металлические платформы или устанавливали торчком, помечали мелом, где рубить. Потом достали свои топоры – серебристые лезвия отражали свет, как зеркала. Марни сказала:

– Вот тот парень слева чуть не обошел Роба на соревнованиях в прошлом месяце. Роб выигрывает каждый год, и никто ничего другого даже не ждал, и тут на фестиваль заявляется этот новичок, который больше чем на десять лет его моложе, и почти побеждает. Чертов Итан Маккей – вот как называет его Роб. Можешь себе представить? Вдруг Роб вернулся бы без Золотого топора и денежного приза? На самом деле лучше не надо, не будем даже представлять. Роб теперь ведет себя очень достойно. Подсказывает сопернику, что лучше сделать, чтобы выиграть командное соревнование, но на самом деле хочет попасть в сборную Южного острова. Думает, что станет зарабатывать большие деньги, если доберется до Штатов… ага, как быстро у него вышло. Похоже, он побил собственный рекорд. А вон тот парень с большим шрамом на подбородке, видишь? Который сейчас рубит вертикально стоящее бревно? Роб не любит, когда я с ним разговариваю, потому что он холостой. Можно подумать, я стала бы во что-то такое ввязываться. Только посмотри на них, как они вглядываются в древесину, чтобы понять, как лучше бить. Это серьезное занятие, Тама. Серьезное мужское занятие. Но при этом еще и отдушина, правда же? До тех пор, пока Роб этим увлечен… – Она прервалась, улыбнулась Робу через стекло. Взяла чайник.

Я едва мог поверить, как быстро лесорубы расправлялись с соснами. Все они были на подъеме. Они становились возле бревен и наносили удары топором сбоку; они становились прямо на бревна и рубили сверху вниз, чуть ли не у себя между ног. Они набрасывались на стволы с пилами. Такими острозубыми стальными штуками, да так, что только древесная пыль летела.

– Странно, – сказала Марни, – что сперва ты видишь удар топора, а его звук доносится только через долю секунды. И знаешь, что так и будет, но все равно не можешь до конца в это поверить.

Когда мужчины угомонились, я выбрался на задний двор. Его усеивали щепки и разрубленные поленья, которые лежали там, где упали. Я не мог смотреть на это, хотя пахло тут домом.

– По-моему, у нас есть шанс, – сказал Роб, и остальные лесорубы согласились: работают они слаженно, команда у них сплоченная. Сам Роб на пике формы, всякий мог это видеть. Чем он плох для Австралии? Или для Америки?

Когда его товарищи ушли, Роб попросил Марни взглянуть на его тренировочный топор и сказать, все ли с ним в порядке, нет ли каких-то огрехов. Нет, сказала Марни, на ее взгляд, топор выглядит хорошо, просто прекрасно. Все так, сказал Роб, но ты проведи точильным камнем по лезвию… чувствуешь? Выпуклость? Да, сказала она, теперь чувствую. Роб стал рассказывать, как попал по сучку и лезвие подкачало. Сперва он взялся за напильник, потом – за точильный камень, чтобы снять искрошившуюся кромку, и похожие на стружку крохотные металлические опилки осели на его одежде и коже. В тот вечер перед детективным сериалом про красивых мертвых женщин с уликами под ногтями и листьями в глотках Роб плашмя водил лезвием туда-сюда по ладони, чтобы удалить последние металлические крошки, легонько, осторожно, пока не справился с этим делом. А потом, чтобы проверить, насколько топор острый, провел им по тыльной стороне руки, срезая тонкие светлые волоски.

Марни помахала Робу вслед, когда он уехал в своей черной, как жук, машине на чемпионат Южного острова.

– Мы будем одни целую неделю, Тама, – сказала она. – Только ты и я.

Пока не было Роба, я ночевал в главной спальне, будто мы с Марни женаты, но это надо скрывать. И ни за что не проговориться. Когда я устроился на месте Роба, Марни сделала на стене птицу-тень. Она шевелила пальцами, и птица-тень махала крыльями; она сгибала большой палец, и птица-тень наклоняла головку. Потом Марни спела мне колыбельную про ветер в верхушках деревьев, и я уснул.

Едва услышав голос Роба, который несся из телефона Марни, я понял – он недоволен.

– У тебя расстроенный вид, – сказала Марни, глядя в экран, как в зеркало.

– Мы проиграли.

– Как жаль! Какое место вы заняли?

– Второе.

– Это не называется проиграть.

– Очень даже называется, и виноват в этом я. Мы выступили ужасно. Теперь меня уж точно не возьмут в команду Южного острова.

– Я слушаю, не пойдет ли дождь, – сказал я. Просто не смог сдержаться.

Марни посмотрела на меня, и я замолчал.

– Кто там у тебя?

– Только Тама.

– Покажи.

– Роб…

– Покажи мне.

Марни повернула ко мне телефон – я как раз теребил тесьму на диване в гостиной – и там было лицо Роба, маленькое, как ладонь руки. Подходящий размер. Я посмотрел на него левым глазом, посмотрел на него правым глазом и сказал:

– Можно подумать, я стала бы во что-то такое ввязываться.

– А все херов тополь, – сказал Роб. – Он засасывает ил в свою сердцевину. Топор об него тупится. С сосной совсем другая история была бы.

– Значит, Америка больше не вариант?

– Она никогда не была вариантом на самом-то деле.

– Сочувствую.

– Да, деньги лишними не бывают.

– Но среди местных лесорубов ты по-прежнему король, – заметила Марни, – этого у тебя не отнимешь.

– Ты чертовски права, – ответил он.

На следующий день я издал тот же звук, что и телефон Марни, и она подбежала ответить, а потом нахмурилась на экран.

– Алло! – сказал я.

– Алло, – улыбнулась мне она.

Роб с собаками не оставили стадо на ночь в горах, а перегнали на крытый скотный двор, чтобы все было готово для следующего дня. Овцы нарезали круги по двору, носились, как облака, и из своей кровати я слышал, как они часами блеют, тоскуя по знакомым открытым просторам. Это блеянье далеко разносилось в холодном стоячем воздухе. Еще я услышал, как по крыше крадется опоссум, и сперва думал, что это Роб точит где-то поблизости напильником свой топор, но потом распознал сиплое дыхание зверя. Утром Роб принялся загонять овец в стригальню, затхлую, пропитанную запахом мускуса, наполовину сползшую по крутому склону холма. Животные поднимались туда и оказывались в тесном пространстве, по которому могли двигаться только вперед. Подбородок Со Шрамом явился помочь Робу, и они затаскивали в стригальню овцу за овцой, чтобы удалить им шерсть с задней части туловища (так их готовят к спариванию). Я наблюдал, как Роб зажимал каждое животное между колен, фиксируя ему шею и вдавливая кулак в бедро. Жужжали машинки для бритья, а Марни ловко и аккуратно, чтобы не мешать, сметала грязную шерсть метелкой.

– Счастливчик ты, – сказал Подбородок Со Шрамом. – Где бы мне такую найти?

– Точно не здесь, приятель, здесь тебе ни хрена не светит, – ответил Роб.

Со стропил я видел, как он перевернул овцу, зажал между колен, обрил, вытолкал в двери и схватил следующую. Каждые несколько минут он останавливался вытереть лицо рваным синим полотенцем, которое висело на гвоздике, а когда овцы закончились, Роб и Подбородок Со Шрамом уселись выпивать на свежем воздухе: у входа в стригальню стоял продавленный диван, там они и устроились. Говорили про то, как бороться с паразитами; про ягнят, которые пойдут на убой, про огороженные пастбища, где стадо держат во время засухи, про то, во сколько обходится забой скота, и про случаи, когда овцы гибнут в тесноте от удушья. Ждали дождя, но он так и не начался.

Однажды на нашу подъездную дорожку свернул грузовик. Хрустя гравием, он въехал во двор, оттуда выпрыгнул мужчина и пожал руку Робу. Потом он задним ходом подогнал грузовик к погрузочной рампе, а Роб вместе с собаками стали загонять туда ягнят со двора, но осторожно-осторожно, стараясь не поранить их – чтобы не повредить мясо.

– Ночка, правей! – орал Роб. – Сидеть! Голос! Вот так, хорошо! Ко мне!

Ягнята трусили по рампе, один за другим, и у каждого на голове была синяя размазанная метка, которая означала, что Роб выбрал этого ягненка на убой.

А потом грузовик уехал, и из зазоров в его бортах торчали клочья белой шерсти.

Стих звук мотора.

Ягнятам нельзя было заходить в кузов. Нельзя было доверять Робу.

Когда погода стала прохладней, Роб начал разжигать в камине огонь и кормить его полешками, которые наколол своим топором. Они горели за решеткой, посвистывая и шипя, и плевались искрами, которые были краснее, чем глаза моего отца, а я лежал брюшком к пламени, потом – спинкой к пламени, и Роб сказал:

– Смотри-ка, он вертится, чтобы равномерно прожариться. Как шашлык, который сам себя готовит.

Марни тоже как-то попыталась затопить камин, но, по словам Роба, все сделала неправильно: не потрудилась скрутить бумажку для растопки, не разложила как следует шишки, да и щепки нужно было поставить крест-накрест, шалашиком. И дырочек для воздуха не оставила.

– Что бы ты без меня делала? – спросил Роб.

– Замерзла бы насмерть, – ответила Марни.

Робу разрешалось жечь камин внутри дома, но не разрешалось жечь сигареты, потому что курение убивает. Так уж заведено в домах. Если Робу хотелось покурить, он шел на заднее крыльцо, или в свой черный, как жук, автомобиль, или в птичник с курами медного цвета, которые даже петь не умеют. Иногда он удалялся за зловонную яму, о которой рассказывал мне отец и куда сбрасывали всю мертвечину, оставляя гнить. Роб бросал туда даже собственных собак, которые не справлялись с работой. Я заглянул туда всего один раз и зарекся: вздувшаяся овца, куриная голова. Но в основном Роб ходил курить в стригальню, садился на продавленный диван и смотрел на холмы в ожидании дождя, и если тот не начинался, то пил, а если еле-еле накрапывал, напивался в хлам.

Когда приезжала мать Марни, она всегда курила с ним на крыльце.

– Ты ужасно на меня влияешь, Роб, – как-то сказала она. – Я ведь много лет как бросила.

– Мама, тебя никто не заставляет курить, – возразила Марни.

– Но как ему откажешь? Ты только посмотри на этого мужчину!

– Дать тебе огонька, Барбара? – спросил Роб, щелкая зажигалкой, и Барбара затянулась даже прежде, чем они успели выйти за дверь.

Когда они вернулись, от них несло табачным дымом.

– Пахнет чем-то вкусным, – сказала Барбара.

– Пастушьим пирогом, – сказала Марни.

– Может, останешься, поешь с нами?

– Такое впечатление, будто ты хочешь меня раскормить.

– Кусочек-другой тебе не повредит. Так я ставлю для тебя тарелку?

– Ну, раз ты настаиваешь…

Роб блистал шутками, байками и прекрасными манерами.

– Я вас сейчас насмешу, – сказал он. – Как-то раз, когда во время школьных каникул мы поехали погостить к моему дяде на Западное побережье…

– Вряд ли мама захочет слушать эту историю, – проговорила Марни. – Я вот точно не захочу.

– Я вот точно не захочу, – повторил я, теребя тесьму дивана и ожидая, когда Марни улыбнется и назовет меня хорошим мальчиком, самым умным мальчиком.

– Раз так, ты просто должен мне ее рассказать, – сказала Барбара, и Роб снова заговорил:

– Как-то раз во время школьных каникул в гостях у моего дяди на Западном побережье мы с братьями отправились исследовать его ферму. Там совсем другие края, все не так, как дома; мы прихватили дядино пневматическое ружье, постреляли в кроликов, поиздавали разные воинственные кличи. А когда углубились в заросли кустарника, наткнулись на гигантскую дыру в земле. Она так неожиданно появилась, что я чуть туда не упал, но Адам схватил меня, а Лачи схватил Адама, и мы на самом краешке затормозили. Потом кинули туда несколько камешков, но не услышали, как они ударились о дно, поэтому набрали камней побольше, булыжников, тоже побросали туда и снова ничего не услышали. Лачи сказал, может, там нет дна и они будут падать вечно. Мы стали озираться по сторонам, и Лачи нашел громадное бревно. Правда, Адам думает, что это была его находка, но я точно не помню, кто из них прав, да и неважно это. Мы подтащили бревно к дыре – пришлось сесть на корточки, обхватить его снизу, я даже помню, как ногти в гниль впились, и нам удавалось за раз сделать всего несколько шагов. Но потихоньку удалось доволочь бревно до края, вначале его конец завис в воздухе, потом мы поднатужились, подтолкнули, оно полетело вниз и исчезло. Мы стали слушать и вначале ничего не услышали, а потом вдруг раздается такое «звяк-звяк-звяк» такое, потом крик жуткий, и кто-то ломится прямо на нас через кусты. Лачи попытался поднять пневмашку, но у него руки слишком тряслись. И тут из кустов вылетает козел, его за собой цепь тянет, а конец цепи как раз к нашему бревну приделан. В общем, этот козел с выпученными желтыми глазами проносится мимо нас и исчезает в яме.

Барбара так хохотала, что даже прослезилась.

– Ох! Ох господи боже! Я такого не ожидала!

– Козел тоже не ожидал, – сказал Роб.

– Прекрати! Прекрати! – покатывалась Барбара. – Дай хоть дух перевести. – Она уверяла, что не в себе, но это, конечно, было неправдой.

– Ужасная история, – сказала Марни и поежилась. – Страшно представить, как тебя поглощает земля.

– Это же всего лишь козел, – возразила Барбара.

– Тут тоже надо держать ухо востро, – сказал Роб. – Мой отец как-то лишился дюжины овец, они в шахту свалились. Помню, когда был маленький, мама спускала меня на веревке, чтобы я золото в старых рудниках искал.

– Поневоле задумаешься, что там еще осталось, – проговорила Барбара. – Может, у вас под ногами целое состояние.

– В наши дни никакого золота тут нет, – сказала Марни.

– Черт, ну и сушь, – сказал Ник, пиная потрескавшуюся землю пастбища.

– Ты только что ляпнул «черт»? – спросил Роб.

– Ага.

– Я так и думал.

Ник снова пнул землю.

– Не хочу на тебя давить, – сказал он, – но надо что-то решать с водой. Вместе подадим заявку в муниципальный совет или по отдельности?

– Ты же знаешь, они эти бумажки только с места на место перекладывают.

– Окей, дружище, но штука в том, что закон меняется, нравится нам это или нет. Придется разработать план нормирования воды. И сделать оценку воздействия нашей работы на окружающую среду. – Он склонил голову набок и посмотрел на блестящую ленту, которая струилась вниз по холмам среди пучков травы и колючек; это был старый канал, который раньше использовали золотодобытчики. – Рассчитывать на естественное орошение больше нельзя.

– Оно прекрасно работало целых сто сорок лет.

– Я сказал, что не хочу на тебя давить, но ты знаешь, что тебе придется установить оросительную систему. Почему бы для начала не прикинуть цену? Чтобы можно было затевать переговоры с банком.

– А тебе это во сколько обошлось?

Ник сквозь зубы втянул воздух.

– Насколько я помню, в тридцать пять – сорок тысяч за гектар. Но у тебя, может, выйдет дешевле.

– Лучше уж я в золотоискатели подамся.

– Конечно, придется вложиться. Я просто пытаюсь убедить тебя не откладывать до того момента, когда станет слишком поздно.

Роб снял крючок с ворот загона для баранов, впустил Ника и снова запер ворота. Бараны ненадолго перестали жевать.

– Нельзя, чтобы они раньше времени увидели овец, – сказал Роб, – иначе перевозбудятся. И попытаются проломиться через ограду.

– Такое с каждым из нас бывало, приятель, – заметил Ник. – Девчонки-то они что надо, согласен?

Роб не обратил на него внимания и стал надевать на баранов сбрую для спаривания.

– Ого, – сказал Ник, – какие интересные штуковины. – Он нагнулся, чтобы получше рассмотреть сбрую, уставился на какой-то ее фрагмент: – А для чего на груди этот красный мелок?

– Когда барашек станет огуливать овцу, на ней останется метка, и можно будет узнать, где он был и что делал. У каждого из них свой цвет.

– Романтика! – усмехнулся Ник.

– На твоем месте я бы встал, дружище, – сказал Роб.

Дождь начался, когда я следовал за ними к дому – настоящий, затяжной, он хлестал по моим крыльям, а Роб задрал голову к небу и истошно завопил.

– Тяжело тебе пришлось, приятель, – заметил Ник, но Роб только засмеялся.

– Вот это я и называю орошением, – бросил он. – Причем совершенно бесплатным.

Когда я впервые увидел, как он ее ударил, это на самом деле произошло не впервые. Так я учился, постепенно собирал сведения. Так уж тоже заведено в домах. Однажды вечером посреди зимы Роб вернулся домой с фермы и стал пить, и пить, и пить. Он сидел, закрыв лицо руками, и сказал:

– У нас такие убытки, что уже не выбраться. А позволить себе новых потерь мы не можем. Не того мужа ты себе выбрала. Вышла за неудачника.

Марни запорхала вокруг него, мол, нет-нет-нет, не говори глупостей, у нас просто временный спад, мы справимся. Тогда он выпил еще, покачиваясь, дошел до обеденного стола и спросил:

– Ты что, купила блюдо быстрого приготовления? Сколько ж оно стоило? Руки отвалятся картошку порезать?

Его рука камнем врезалась Марни в челюсть. Его лицо было лицом монстра. Перевернутые тарелки на полу, томатный соус забрызгал ножку стола, перечница покатилась в коридор, а я смотрел на все это левым глазом и ничего не делал. Это какой-нибудь брачный танец? Какая-то демонстрация мужественности? Но я знал. Знал. Марни лежала на полу и не издавала ни звука. Вот что я помню. Роб расселся в своем кресле, включил телевизор, и телевизор сказал: «Тридцать процентов скидки на кастрюли и сковородки, двадцать процентов на все остальные товары, но только до воскресенья. Спешите делать покупки, экономьте!»

Следующий день был днем «Платьев и повседневной одежды от Линетт». Подбородок Марни стал пурпурно-черным, а я видел, где был Роб и что он делал. Роб сказал:

– На выпасе у сеновала овца померла. Ник поможет мне оттащить ее в яму с дохлятиной. Пусть хоть немного хлебнет настоящей фермерской жизни.

– Не будь жестоким, – попросила Марни.

По крыше застучал дождь, Роб сделал глоток кофе и сказал:

– Лучше пойду, пока она не стала в два раза тяжелее. – Он выдавил из серебристой упаковки две таблетки и проглотил их тоже. Коснулся тарелки, где лежали тосты с медом, которые он сделал для Марни. – Разве ты не проголодалась, детка?

– Жевать больно.

– Вот дерьмо! Прости меня. Может, тогда йогурта поешь? Или кашки? Давай я тебе кашки сварю, хорошо?

– Нет, спасибо.

– Или яичницу? Как ты насчет яичницы? Марни?

– Говорить больно.

– Черт. Прости меня. Черт.

– Спешите делать покупки, экономьте! – сказал я, но они не обратили внимания.

– Я даже не помню, как это сделал, – сказал Роб. И протянул руку к голове Марни – погладить, ударить. – Я будто становлюсь кем-то другим.

В тесной ванной вода бежала струйками по стенам и оконному стеклу, собиралась лужицами на подгнившем подоконнике, ржавый водогрей дышал ржавым паром. Я сел на краешек ванны и принялся чистить перышки, а Марни протирала зеркало до тех пор, пока не смогла увидеть свое отражение. Потом она освободила среди бутылочек и тюбиков место, чтобы положить туда телефон. С экранчика на нее посмотрела молодая женщина, у которой под глазом был синяк: черно-лиловый, красно-черный. Марни постучала по телефону, и женщина заговорила: «Привет, красивые люди! Итак, у вас появился синяк под глазом или на каком-то другом заметном месте. Может, он возник из-за каких-то инъекций, например, вам вводили филлеры или делали пластику носа. Но вы же не хотите сидеть из-за этого взаперти, пока все не пройдет, ведь верно? Тогда оставайтесь со мной, и я научу вас, как заставить синяк исчезнуть, будто по волшебству. Первым делом хочу сказать, что большинство девушек полагаются только на одно какое-нибудь средство и ожидают, что оно все исправит. Это большая ошибка. Чтобы решить проблему, надо быть во всеоружии, так что не бойтесь использовать больше одного корректора. Окей. Для начала нужно подобрать правильный оттенок, чтобы замаскировать синяк. Я собираюсь начать с небольшого количества оранжево-желтых теней для век из палитры “Урбан Дикей”. Если синяк скорее лиловый, берем более желтый цвет, если скорее синий, то берем оранжевый. Убедитесь, что вы наносите тени легкими, как касание перышка, движениями. Можно делать это мизинцем или специальным эластичным спонжем, который надевается на палец. Лично я предпочитаю спонжи “Бьютиблендер”, потому что они активируются влагой, нетоксичны и дают ретуширующий эффект. Теперь я собираюсь добавить консилер “Ив Перл” более светлого тона, чтобы еще лучше скрыть синяк. Окей, видите, он как будто начинает исчезать? Вот так. Теперь я беру тональный крем “Хард Кэнди” и на этот раз использую очень маленькую и плотную кисточку, только помните, что нельзя надавливать на нее слишком сильно. Следите, чтобы не вышло чересчур бледно; если это все-таки произойдет, добавьте более темного крема. Теперь чуть-чуть пудры, в крайнем случае подойдет любая, но для лучшего результата я предпочитаю пудру для фиксации макияжа. Наносим ее кисточкой, легкими-легкими движениями, она закрепит результат, не повреждая нижние слои, потому что в ней используется технология сглаживания текстуры кожи. И вот все готово. Синяк исчез. Как будто его никогда и не было. Теперь можно просто сделать свой обычный макияж, и никто ничего не заметит. Ах да, я должна сказать моим замечательным подписчикам, которые, может быть, беспокоятся обо мне, – не волнуйтесь, Паркер меня не бил! Ха-ха. На самом деле произошло вот что: я немного увлеклась, экспериментируя с коктейлями, и мы с подружками вроде как танцевали тверк, ну и меня, типа, немного повело. Во всяком случае, так говорят подружки. Вот, теперь вы всё знаете. Только никому не говорите. К тому же я совершеннолетняя, так что ничего незаконного в этом нет, и звонить моей мамочке или еще что-то в том же духе незачем, ха-ха. Но если кто-то применяет к вам силу, помните, вы не одиноки. А если вы хотите купить те средства, которыми я воспользовалась сегодня, пройдите по ссылкам внизу. Лично я очень довольна, что пользуюсь этой прекрасной косметикой. – Она еще раз перечислила все названия. – Люблю вас, всего хорошего, пока».

Марни то останавливала, то снова запускала эту женщину, заставляя ее повторять некоторые части. Постукивала по нижней челюсти мизинцем легко-легко, как перышком. Растушевывала, разглаживала, добавляла слои. Но синяк все равно проглядывал.

– Так-то лучше, правда? – сказала она. – В смысле, теперь уже и выйти можно.

– Следите, чтобы не вышло чересчур бледно, – сказал я, и она засмеялась. А потом сквозь зубы втянула воздух.

Когда Марни садилась в машину и пристегивалась, то морщилась, а потом застыла на некоторое время с закрытыми глазами. Я наблюдал за ней с переднего крыльца и не стал приближаться, хоть и видел, что машина причиняет ей боль.

В полдень я забрался в кровать и стал слушать Глаз.

Младенчик Анжи, завернутый в шерсть, с овечьими ушками на голове и овечьим хвостиком на попке, был словно бы мертв для всего мира. Анжи сидела на двуспальной кровати, обложив малыша подушками, чтобы не упал.

– Ничего, что тут Тама? – спросила Анжи. – Я имею в виду, он не нападет?

Я прохаживался вдоль края матраса и наблюдал за малышом. Ему снились простенькие сны, поэтому он корчил рожицы и хмурился.

– Ему интересно, вот и все, – сказала Марни. – Он ничего не сделает.

– Уверена?

– Конечно, уверена. И в любом случае он только что позавтракал.

– Блин, ну тут и холодина, – сказала Анжи. Она подошла к окну и попыталась его закрыть, но в раме что-то заклинило. С подоконника посыпалась труха, плод стараний жуков-древоточцев. – Это что, лед со внутренней стороны стекла? Действительно лед?

– К нему привыкаешь, – проговорила Марни.

– И только посмотри сюда! – Анжи показала на обратную сторону занавесок. – Они заплесневели!

– Это старый дом, – сказала Марни, – и у него есть свои неприятные стороны.

– Нехорошо так жить.

Они вдвоем стояли перед зеркалом, которое начиналось от самого пола. Разглядывали себя со всех сторон, втягивали животы, приподнимали бюсты, вытягивали шеи.

– Я просто жуткая.

– А я отвратительная.

– У тебя хотя бы ключицы видны.

– А у тебя лодыжки нормальные.

Анжи вглядывалась в свой лоб.

– Я зашла в косметологический салон, когда ездила в Окленд. Там можно сделать фото в ультрафиолетовом свете, и на нем видны все дефекты, которые обычно незаметны. Даже в более глубоких слоях кожи.

– Зачем тебе вообще знать такие вещи?

– Ну, это бесплатно. И у них есть всякие аппараты, которые восстанавливают кожу. А еще специальные лосьоны. А потом они показывают, как ты будешь выглядеть, если не займешься собой.

– Я, пожалуй, предпочту не знать.

– Красный? – спросила Анжи. – Или нежно-голубой? – Она подняла два образца ткани с орнаментом. – Никак не могу решить. Все время передумываю.

– Теперь действительно носят платья с узором из пистолетов?

– Еще как. Образ сексапильной девушки-ковбоя, понимаешь? Секси Дорис Дэй.

– Ты хотела сказать, милой девушки-ковбоя. Милой Дорис Дэй. На секси я не согласна.

– Милая, сексапильная, какая разница!

– Ладно, уговорила.

– Красный сексуальнее, но голубой подчеркивает цвет глаз.

– Значит, голубой.

– Серьезно?

– Анжи…

– Хорошо, пусть будет голубой. Когда в следующий раз поеду в город, куплю. Мама воспользуется твоей швейной машинкой, когда Роба не будет, хорошо? А то Ник слишком часто дома. Ты им ничего не говорила?

– Ничего.

– Не хочу, чтобы ты испортила сюрприз.

– Я ни словечка не скажу.

Потом они, глядя друг на дружку в зеркале спальни, запели: «Я в тебе, чмок-чмок, души не чаю, на бушель и на пек тебя я обожаю, за шею обнимаю, и даже когда сплю, то о любви своей во сне тебе шепчу».

– Как ты думаешь, – спросила Анжи, – может, нам разучить что-нибудь посовременнее? Бейонси или там Рианну? Что-нибудь попикантнее?

– Нет, спасибо, – отрезала Марни.

– Ладно, Дорис Дэй – это ведь ретро. А ретро сейчас в моде.

– Эта песня подходит для наших голосов. И ее можно петь без музыкального сопровождения.

– Нужно какое-то действие. Движения придумать. – Анжи снова пропела первую строчку, «я в тебе, чмок-чмок, души не чаю», прижимая руки к груди, потом показала на свое отражение. – Предоставь это мне, я соображу, что и как делать.

– Только давай без вульгарности.

– Ну, это же семейное мероприятие, не забывай.

– Семейное. Ладно.

– И вот еще, чмок – это как? – спросила Марни.

– Ну, когда легонечко так целуешь. Как будто клюешь в щеку.

– А «пек», который в песне, – это сколько?

– Что значит «сколько»? Какая цена обожания?

– Анжи, выходит, что это единица измерения. Героиня песни говорит, что любит своего парня. Но насколько сильно? Как измерить ее любовь? – Марни зарылась в телефон. – Ага, нашла. Пек – это четверть бушеля, а бушель – тридцать два сухих кварта. Выходит, пек – это восемь сухих кварт.

– И еще чмок-чмок вдобавок. О-ой, привет, кое-кто проснулся. – Анжи вынула своего малыша из подушечного гнездышка, поменяла подгузник. Под одеяльцем из овечьей шерсти он был голенький и белый, как воск свечи, как кусочек мыла, как бараний жир. – Вот и ты, мой ягненочек, – сказала она. Малыш знал свою роль, он принялся блеять и плакать, пока Анджи не подняла рубашку и не приспособила его к груди. Но он не знал, что случается с маленькими ягнятками. – Мне нужен такой костюм, чтобы сиськи влезли, – сказала Анжи, кивнув на свою грудь.

– Ты отлично выглядишь, сестренка.

– Ну, к послеродовой фотосессии в бикини я пока не готова. От всего этого я разваливаюсь на части, Мар, просто разваливаюсь.

– Придется поверить тебе на слово.

– Боже, прости меня, я такая идиотка.

– Вот именно.

– Извини.

– В любом случае до фестиваля еще полно времени.

– Знаю-знаю. Просто хочу, чтобы все было безупречно. Нормальный танец и так далее. Чтобы не только мужики с их мускулами.

Когда малыш закончил сосать, Анжи положила его на пол на животик, и он стал подбирать шерстинки, пытаясь их съесть, а еще поднимал ручки и ножки, наверное, хотел взлететь. Снаружи Роб в тумане перетаскивал длинные сосновые стволы на задний двор, а Помогай рыл одну из своих нор в никуда, разгребая лапами влажную грязь. Я стал прихорашиваться на кровати, перышко с моей груди спикировало к малышу, который открывал и закрывал свой перепачканный молоком рот, открывал и закрывал, а потом схватил перышко, проглотил, и никто этого не заметил. Возможно, теперь он станет немножко птицей: на спине у него появятся кости, податливые, легкие, на них нарастут крылья, и к тому времени, как за ягнятами приедет грузовик, он уже научится летать. Роб сбросил на землю последнюю сосну, раздался глухой стук. Короткий взгляд, и вот уже Роб обходит ствол, пинает его ногой. Потом приспосабливает его на стальную подставку, выпиливает в нем пазы для ног, встает на бревно и начинает работать топором.

– Он, значит, тренируется? – спросила Анжи.

– Каждый день. Даже когда снег идет.

– Думаю, Нику тоже стоит в этот раз поучаствовать.

Марни засмеялась:

– Он же горожанин!

– В соревновании для новичков. Ну, знаешь, просто по приколу.

– По приколу? – переспросила Марни. – По приколу?

– По приколу? – сказал я.

Начался мокрый снег. Деревья лесозащитной полосы принялись раскачивать ветками, как руками. Древесина, белая, как куриная грудка, так и разлеталась под ударами Роба, а когда он добрался до сердцевины, то перевернулся на бревне и начал рубить с другой стороны.

– Без награды он не вернется, – сказала Марни.

– Это ты так решила, да?

Марни показала на девять Золотых топоров, которые висели на стене над кроватью.

– Он хочет, чтобы их стало десять. Ему нужно десять побед подряд для лучших показателей в общем зачете. Поэтому проиграть нельзя.

Анжи снова посмотрела в окно, на грядки Марни с овощами. На высохший шпинат, подгнившую цветную капусту. От мороза листья почернели, будто кто-то подкоптил их над огнем.

– Ты никогда не справишься с этим, Мар, – сказала она. – Тут такой огород просто не получится.

– Помнишь, какие перцы выращивал наш папа? И помидоры «бычье сердце»? Здоровенные такие.

– Другая почва, – возразила Анжи, – другой климат.

Роб нанес последний удар, бревно раскололась, но сам он вовсе не упал, а аккуратно спрыгнул на землю.

– Ты не боишься, что он когда-нибудь себе ногу оттяпает?

– Это же особое искусство. Он совершенно точно знает, что делает.

Когда я думаю о том, что потом случилось, то вспоминаю этот день. Дыхание Роба в морозном воздухе, которое становилось паром. Валяющиеся вокруг сосновые щепки. То, как он безупречно разрубил бревно, стоя на нем сверху.

Все началось с одной фотографии, где я лежу в моей человечьей кроватке, которая не ловушка. Мы с моим ненастоящим медведем, который делает «гр-р-р», укрытый желтым одеялом; по стенам плывут желтые уточки, а надо мной болтаются подвешенные на ниточках солнце, луна, звезды и облачка. Марни показала мне эту фотографию в интернете на своем телефоне, который не был зеркалом, хоть я как-то оказался прямо в нем, внутри.

– Ну и ну, – сказала она, – я только что выложила фотку к себе на канал, а уже сорок лайков. Смотри, видишь число возле сердечек? Ты – звезда.

– Ты – звезда! – сказал я, надеясь на награду.

– О, перепостили! И еще раз! Кто-то хочет тебе шапочку связать. А кто-то пишет, что тебе нужна пустышка. Вот еще пишут: Тамагочи, ты такой милый, что тебя так и хочется съесть.

– Тебя так и хочется съесть, – сказал я, и Марни почесала мне шейку сзади.

– Отлично, – буркнул Роб, развалившись рядом с нами в своем телевизионном кресле и открывая новую бутылку пива. – Теперь весь мир знает, что кое-кто чокнулся.

– Не весь, – возразила Марни и отпила из его бутылки. – Всего… пятьдесят три человека. Пятьдесят шесть. Пятьдесят семь.

– Психи, – сказал Роб.

Марни принюхалась.

– Ты курил в доме?

– Нет, – ответил Роб.

– Я чувствую запах.

– Ну, может, втихаря затянулся пару раз, пока ты была в душе.

– Мне бы хотелось, чтобы ты бросил. Сигареты тебя прикончат.

– Одна сигарета ничего не изменит, Мар.

Он посмотрел свой детективный сериал про красивых мертвых голых женщин, которых задушили в глухих лесах, и мужчину в очках от солнца и с пистолетом, рыщущего на месте преступления в поисках улик, оставленных злоумышленником, потому что порой какая-нибудь мелочь помогает раскрыть дело. «Он снова нанесет удар, Трент. Этот парень – монстр, но рано или поздно он оступится». Потом Роб забрал у Марни телефон, положил на журнальный столик и потянулся к ней, понюхал шею, лизнул мочку уха.

– Хорошо, что ты красивая, – сказал он. – Красивым прощаются любые безумства. Красивым даже убийство может с рук сойти. – Потом прижал Марни к дивану и взгромоздился на нее сверху.

– Кое-кто чокнулся, – сказал я. И стал клевать остатки лазаньи.

Марни смотрела через плечо Роба на экранчик телефона. На то, как менялись цифры рядом с сердечком.

Барбара измерила портновским метром бедра Марни и поцокала языком. Она сказала:

– Беда в том, что ты никогда не была особо стройной. Это все ирландская кровь твоего отца. Наверное, твои клетки помнят о недоедании, поэтому ты всегда голодна. Ну, мне так кажется. Постоянный поиск следующей картофелины. Сегодня картошка, может, и есть, но вдруг ее не будет завтра? Поэтому лучше съесть ее прямо сейчас. Но тут дело в умеренности, Марни. В осознанном выборе. Когда я выходила замуж, то весила пятьдесят четыре килограмма, и сейчас вешу столько же. Никогда не позволяла себе расслабиться. Посмотри, на мне джинсы в обтяжку.

– У меня до сих пор… – сказала Марни. – До сих пор…

– До сих пор… – сказал я.

Свернутый портновский метр лег на журнальный стол. Слегка дернулся.

Дернулся еще раз. Стал потихоньку разматываться. Я смотрел на него левым глазом.

– У меня до сих пор не ушел вес от беременности, – закончила Марни.

– Дорогая, это было год назад, – сказала Барбара. Сложила отрез ткани вдвойне (ряд маленьких пистолетиков на голубом фоне смотрит в одну сторону, ряд – в другую), взмахнула им в воздухе и разложила на полу.

– И этот вес давит на меня сильнее всего. Тяжесть потери ребенка.

Барбара сказала:

– Но срок-то был совсем маленький, правда же? На самом деле это еще даже и ребенком нельзя было считать. Думаю, если ты перестанешь вспоминать об этом как о ребенке, то, может, почувствуешь себя немного бодрее. Дело ведь обычное, распространенное. Часто беременности прерываются сами по себе, потому что плод нежизнеспособен. И расстраиваться незачем. У меня две беременности сорвалось еще до того, как я родила Анжелу, но я не впадала в отчаяние. Не бросала на несколько недель стирку и уборку. Просто продолжала делать все необходимое. А потом родилась Анжела, и за ней – ты. Ты-то вообще громадная была. Меня чуть пополам не разорвало.

Она взяла с дивана думочку и встала на нее коленями, а потом заметила кое-что, отчего у нее отпала нижняя челюсть, и пролепетала:

– Что это?

Это была ящерица, которую я спрятал за думочку про запас.

Половинка ящерицы, если честно.

Портновский метр продолжал потихоньку раскручиваться.

– Одна из заначек Тамы, – объяснила Марни и смахнула ящерицу совком для угля.

– Тебе не кажется, что это немного чересчур?

– Снежок тоже приносил в дом свою добычу. В точности как Тама.

– Снежок был котом. Домашним котом.

Дерг. Дерг. Дерг. С журнального стола свесился золотистый хвостик ленты портновского метра. По всей его длине виднелись черные черточки, похожие на ворсинки перьев. Я схватил ленту за хвостик и полетел к себе в комнату, а она волочилась за мной, и никто ничего не заметил. Я собрался спрятать ее под желтое одеяло, или за занавески, или в грязном белье – но тут в коридор выскочила мама Марни (коралловая помада, темные корни волос), ухватилась за кончик метра, дернула его на себя так, что чуть шею мне не свернула, и сказала:

– Ну уж нет.

– Тама, ты очень плохой мальчик, – сказала Марни. – Да, плохой. Очень плохой. – А потом скормила мне семечку подсолнуха, которую держала в зубах, и я знал, что она меня любит.

– Опасная это дорожка, – проговорила Барбара. – Поощрять плохое поведение. Когда вы с Анжелой шалили, мы вас за это не хвалили.

– На мне джинсы в обтяжку, – сказал я, и Марни улыбнулась.

Еще одно семечко.

– Это вообще гигиенично? Разве они не разносят паразитов? Я просто о тебе беспокоюсь.

– Паразитов разносят все, мам. Я видела в сети фотографии. Паразиты живут у человека на коже. Под ногтями. В глазах.

– Не хочу этого знать.

– Такие маленькие гоблины, маленькие чудовища, которые питаются нашим потом. И отмершими клетками.

– Хватит этой мерзости.

– Я тебе ссылку пришлю.

– Нет уж, спасибо.

Барбара разгладила ткань на полу. Мне немедленно захотелось под нее забраться, как я забираюсь под свое желтое одеяло, когда Марни стелет мою постель, но вряд ли ее мать будет смеяться, и притворяться, будто не понимает, где я, и озираться по сторонам, ища меня, приговаривая: «Ну где же этот шалун, минуту назад был тут, а теперь его не найти; ой, а что это за холмик на кровати, надо его разгладить, надо сделать всё ровненько».

– Дорогая, где мои булавки?

Погромыхивание, позвякивание. Появляется маленькая жестянка с ягодками, крошечными, зелеными, синими, желтыми, белыми, красными, у каждой – острый серебристый стебелек.

– А выкройка?

Из тонкой бумаги Барбара вырезала что-то вроде крыльев, вроде пары месяцев. Приколола их к ткани, обрезала лишнее, ножницы в ее руках казались подобием безжалостного клюва. Потом села за черную машинку с иголкой, которая движется так быстро, что не уследить, и эта иголка начала соединять куски ткани между собой.

– Честно скажу, я рада, что вы, девочки, опять начали петь, – сказала Барбара. – Можно ли поинтересоваться, совершенно случайно, какую песню вы выбрали? Или я просто вроде прислуги, наемной мастерицы?

– Это секрет, – ответила Марни. – Сюрприз для Роба и Ника. – Она оглядывается через плечо, но Роб давным-давно не здесь, укатил в город на своей черной, как жук, машине.

– Ты знаешь мое мнение насчет секретов.

– Извини, но тут ничего не поделаешь. Придется тебе подождать до фестиваля.

– Значит, я прислуга.

– Ну нет, мы же тебе не платим.

– «Дом в степи»? – спросила Барбара. – «Тенессийский вальс»?

– Я тебе не скажу.

– «Джолин»? «Поддержи своего мужчину»? «Виски-колыбельная»?

– Мама!

– Мама! – сказал я.

– «На бушель и на пек»?

– Что?

– Вы ее будете петь?

– С чего ты взяла?

– Вы в детстве часто ее пели.

– И что?

– Я отгадала, да?

– Я тебе не скажу.

Барбара посмотрела на потолок и несколько раз моргнула.

– Знаешь, у твоего отца тоже были от меня секреты, – сказала она. – Например, тайные ужины в «Иль Поццо» с шлюхой Дженис. Выходные в Квинстауне с шлюхой Дженис.

– Я знаю, мам. Но это другое. Это не то чтобы секрет…

– Ты сказала, секрет.

– На самом деле это скорее сюрприз. Давай считать это сюрпризом, ладно?

Барбара фыркнула:

– Ладно, уговорила, – и подняла то, что должно было стать платьем. – Давай примерим.

Марни повернулась спиной, сняла одежду и просунула руки в дыры.

– Мы подумываем пустить бахрому здесь и здесь, – сказала она. – И пайетки пришить. Или, может, вышивку сделать? В стиле милых девушек-ковбоев.

Ее мать с полным ртом булавок подгоняла будущее платье, одергивала, оглаживала, потом отступила назад, чтобы посмотреть.

– Только не делай его слишком коротким, – попросила Марни. – И слишком обтягивающим.

– Всегда можно будет перешить, если ты не похудеешь к январю.

– А еще можно сразу сделать по размеру.

– Ничего, у тебя будет небольшой стимул.

Когда Барбара обернула тканью талию дочери, Марни вскрикнула.

– Я же не уколола тебя, правда? – Голос Барбары тоже был колким, как булавки. Она сдвинула ткань, и на туловище Марни, на ее мягком белом животе стало видно что-то черно-зеленое, багрово-черное, иссиня-черное, черное-черное, с кулак размером. – Дорогая, откуда у тебя синяк?

– На дверную ручку налетела, – сказала Марни, – когда продукты несла. Сама виновата, бестолковая.

– Болит, наверное.

– Ничего, ерунда.

Я подтолкнул лапкой ножницы, они оказались холодными, как стекло. Помню, я подумал, какой же это замечательный инструмент. Отличное орудие. Будь у меня такой клюв, я выкапывал бы им всё самое вкусненькое, жирное, извивающееся, даже из самых глубоких нор. Склевывал бы вишни с деревьев. Направлял бы его прямо в сердце врагу. «Увидимся в суде или увидимся в аду».

– Думаю, он хочет помочь, – сказала Марни. – Портняжка Тама помогает мамочке. Отличная подпись.

Она намотала мне на шею портновский метр и посадила меня на черную машинку, игла которой двигается так быстро, что и не разглядеть. Потом сфотографировала меня и выложила снимок в интернет.

Когда Барбара отправилась домой, Марни спрятала машинку в футляр и собрала обрезки ткани с маленькими пистолетиками, которые смотрели в разные стороны. Кусочки ниток она засосала пылесосом; это был всего лишь пылесос, а не буря, которая могла бы подхватить меня, унести прочь и отшвырнуть, будто какое-нибудь семечко. Марни заметила, как я смотрю на нее.

– Что? – спросила она. – Я правда раньше налетела на дверную ручку. Правда. И он не нарочно. Ему просто приходится тяжело работать, а ферма не приносит денег, или доход с нее слишком маленький, и я у Линетт не слишком много зарабатываю. Когда-нибудь мне хотелось бы открыть собственный магазинчик, но сейчас нам такое совсем не потянуть, и где мы окажемся, если потеряем эту ферму? И, может, я и флиртовала немного с Ником, незаметно для себя, по-родственному, Анжи не возражает. Она сказала, что Ник может часами этим делом заниматься, имея в виду новый гребной тренажер, а я сказала, да уж, Ник, могу поспорить, что можешь. Вот и все. Только Роб после нескольких бутылок пива неправильно это воспринял. Пока мы были у них в гостях, ничего не сказал, выпил еще пива, а дома, когда ты уже в кроватке лежал, Тама, заговорил так тихо, что стало ясно: я совершила какую-то ошибку.

«Это же твой зять, Марни, – сказал он. – Муж твоей сестры. Детка, ты вела себя как настоящая шлюха. Ладно, если тебе это нравится, то на здоровье. Этот мудила грешный с высшим экономическим образованием и дорогой манерной кухней… может, тебе следовало бы выйти за него». Вот что он сказал. А наутро даже ничего не помнил – клялся, что ничегошеньки. Искал обезболивающие таблетки, хныкал, как маленький, а потом спросил, чего это я так горблюсь, ну, я и ответила. А когда он не поверил, задрала пижаму, и он побледнел, совершенно побледнел, и заплакал. Заплакал. Он не монстр. Стоял на коленях в кухне и рыдал, обнял мои ноги, и извинялся, твердил, что ему жаль, так жаль, и если бы он мог отмотать все назад, то отмотал бы, и молил меня не бросать его. Я сказала, что мне тоже жаль, что не надо было так вести себя с Ником, и теперь вроде бы все хорошо. И синяк выглядит страшнее, чем он есть на самом деле. Честно.

Она пробежала пальцами по телефону и нашла фотографию, где я с портновским метром на шее.

– Двести шестьдесят семь лайков! – сказала она. – И двадцать четыре перепоста! Тама, люди нас любят. Одна подписчица считает тебя очень элегантным в этом твоем фраке. Другая хочет, чтобы ты сшил для нее свадебное платье, только сперва ей нужно найти мужа. А вот кто-то предлагает выйти за тебя замуж. О, еще есть фотография корги с портновским метром.

Я перепрыгнул Марни на колени, она погладила меня по спине, и я наклонил голову и посмотрел прямо на нее, тихонько урча и пуша перья под клювом, чтобы выглядеть похожим на птенца.

– Моя крошка, – сказала она. – Мой маленький мальчик.

Когда Марни пошла в кухню готовить обед, я пролез в кошачью дверцу – мяу! – и стал искать Роба. Оказалось, он грузит в фургон двух кормовых овец с помощью нелающей Дымки, которая ела их глазами, подкрадывалась ближе чуть ли не на брюхе, а потом замирала. Овцы били копытами, но Роб даже внимания не обращал: слишком стары они были, чтобы приносить ягнят, слишком стары, чтобы приносить деньги. Он увез их вверх по склону холма.

Скотобойня была в старом водяном баке сразу за стригальней: стены поросли лишайником, окна затянуты сеткой от мух. Роб открыл прорезанную сбоку бака дверь, и я увидел круглую комнату, бетонный ствол, полый в центре и с крюком. Прежде чем я понял, что происходит, Роб схватил одну овцу и мясницким ножом перерезал ей горло. С лезвия в его руке капало, кровь побежала в сток по наклонному полу, овца сделала несколько слабых движений ногами, будто хотела убежать. Для скорости Роб сломал ей шею. Я не сказал ни слова. Над головой мелькнула темная тень, накренившись так, что я смог разглядеть узор у нее на спине: отец наблюдал, как я наблюдаю за Робом.

Марни продолжала выкладывать меня в интернет, каждый день в ее канале появлялось новое фото: вот я играю с бельевыми прищепками, вот сижу у нее на голове. Вот я примостился на краешке сиденья унитаза. Я кручусь перед огнем, как шашлык. Я ворую ее шпильки, я беру клювом семечко подсолнуха, которое она держит в зубах, я легонько – чмок! – клюю ее в щеку. Я катаюсь по снегу. Я взбираюсь по ножке торшера и высовываю голову из его абажура. Я жалею курочек медного цвета, которые не умеют петь. Я под душем в ванне, на голове у меня крохотная шапочка для душа, сделанная из полиэтиленового пакета. Я распростерся в солнечном трансе на заднем крыльце, греюсь под лучами низкого зимнего светила. Я вишу вверх ногами на бельевой веревке и жду, когда Марни снимет меня и отнесет в дом. Я в пиратской шляпе, в цилиндре, в нянюшкином чепце. Я с кроличьими ушками. Я в костюме Бэтмена.

– Они любят нас, – сказала Марни. – Просто обожают. Вот комментарий: «Тама, можешь забрать все мои заколки, даже с блестками». И такой: «Боже-боже, хочу эту птичку себе на голову». А вот еще пишут: «Тебе нужен халатик и тапочки, надевать после душа». Другой комментарий: «Умоляю, больше такое не выкладывайте, я думала, он умер» – это про фотку на крыльце. У нас семнадцать тысяч подписчиков, Тама. Семнадцать тысяч.

И она показала мне лица, малюсенькие фотографии лиц. Под моим снимком их была целая куча.

Время от времени темнота делалась такой темной, что проглатывала дом. Время от времени я летел туда после заката, огни не горели, в небе висела луна, чтобы подсветить хотя бы очертания дома. Тогда его совсем не было видно. Не было видно ни тополей лесозащитной полосы, которые засасывали ил в свою сердцевину, ни эвкалиптов с их похожей на бумагу корой, ни громадных темных сосен, прорезавших воздух на склоне холма черными силуэтами: ни дома, ни деревьев, ни Марни, ни сорок. Только призраки братьев задевали меня мимолетной паутинкой да покрывались изморозью пучки травы. Только лабиринт из тысяч овец. «Вот путь», – пели мои братья, маня туда, куда я не хотел: к затхлой мускусной стригальне, к вонючей яме с трупами. На псарню, где Ночка, Датчи, Дымка и Помогай вздрагивали и поскуливали во сне, будто они и не спят вовсе. «Вот путь, вот путь». Они уводили меня все дальше и дальше от дома. До сугробов, которые погребли под собой овец; теперь спасти их можно было, только выискивая парок от теплого дыхания, протопившего дырки в снегу. Когда их откапывали, оказывалось, что они объели шерсть с боков тех, кто оказался рядом. «Останься с нами, – пели братья. – Останься с нами здесь. Нам так холодно».

Как-то глухой ночью я летал кругами под снегом и думал, что, может, мне придется ночевать с животными, найти укрытие в одной из нор Помогая. Я пел свои лучшие песни, высвистывал их, поднимаясь и спускаясь по октавам, издавал две ноты за раз, но никто не отвечал. Я стал свистеть «Теперь мы, кажется, одни». Потом я услышал, как кто-то оступился и стук дерева о дерево. Щелчок, шипение открытой бутылки пива. Я полетел в направлении звука. «Так холодно. Так холодно». Красная точка впереди светилась, перемещалась и подмигивала, как отцовский глаз, запахло дымом – и темнота расступилась, возвращая дом, я смутно разглядел окна, крыльцо и что-то еще.

– И сколько сейчас, по-твоему, времени? – спросила темнота, рассмеялась, а я чуть из собственной шкуры не выпрыгнул. На верхней ступеньке крыльца сгорбился Роб с сигаретой. Роб с его ручищами лесоруба был как раз между мной и кошачьим лазом. Я спорхнул на деревянные перила и посмотрел на него левым глазом. Я не доверял ему, и правильно поступал.

– Она хотела, чтобы я пошел тебя искать, – сказал он. – Я ей говорю, ты сам найдешь дорогу. Никак от тебя не избавиться, да? – Его голос стал невнятным от пива.

Я отодвинулся подальше от него по перилам. Под когтем лопнул пузырек лупящейся краски. Роб выдохнул громадный клуб дыма и сказал:

– Слышишь это? Тук. Тук. Тук. Где-то трава задевает провода. Отец установил электрические ограды, ферма была тогда больше, еще до того, как он начал отрезать от нее куски. Проверять их следовало, поднеся травинку: тогда почувствуешь удар тока, но не пострадаешь. Просто рукой потрогать было нельзя. Я как-то схватился за провод – и ничего, совсем ничего, говорю папаше, мне даже не больно, а он мне на это: говнюк ты мелкий, ты просто между разрядами его коснулся. Повезло тебе. А потом заставил еще раз за него взяться, и меня как долбанет! Мальчишкой я любил сидеть перед домом на лошадке-качалке. Смотрел, как приезжали большие грузовики с удобрениями, разбрасывали суперфосфат. Как-то раз на мне был ковбойский костюм с двумя пистолетами-шестизарядниками из пластмассы и жести, но я-то думал, что они настоящие. В общем, я прицелился в одного из шоферов, когда он на своем грузовике ехал мимо, выстрелил, а он бросил руль, запрокинул голову и завалился на спинку сиденья, ну, я и подумал, что его убил. Убежал в дом и ничего никому не сказал, но спрятал пистолеты, ведь если шофер мертв, то не будет никаких удобрений, трава не вырастет, а если она не вырастет, то и овцы тоже передохнут. Помню, проснулся как-то ночью, посмотрел в окно, а все небо в огне. Но это просто папаша выжигал на холме папоротник и заросли дискарии, чтобы там траву посеять. Он годами перепахивал огороженные пастбища возле Уайлденесс-роуд и постоянно вытаскивал оттуда камни – там было старое речное русло, и трава никак не приживалась. А камнями никого не прокормишь, говорил отец. Он потерял свои лучшие равнинные земли, когда их залило из-за плотины. Затопило сады, фермы, а еще два моста. Проклятая плотина, говорил папаша, да ее еще и на линии разлома построили, чертовы идиоты, ублюдки сраные. Мне было всего три года, и я забыл старый дом, которого мы лишились из-за воды, но иногда вроде бы камин всплывает в голове и лестница какая-то, так что, может, какие-то воспоминания все-таки остались. Короче, у папаши был здоровенный прицеп к трактору. Папаша ехал на нижние пастбища, вручную собирал камни в прицеп, а потом отвозил к лесополосе или к стригальне и складывал в огромные кучи. Мама называла их «папины могильные курганы». Он делал это много лет подряд, и теперь на тех нижних пастбищах самая пышная трава. Трава и эти чертовы вишневые деревья. Помню, я ехал домой из универа автобусом, он остановился на Уайлденесс-роуд, и мне пришлось долго идти мимо ближайших выгонов по гравиевой дороге к дому. Запах сосен и эвкалиптов, и кругом зелень, зелень, и плевать я хотел на то, что завалил экзамены по управлению фермерским хозяйством и почвоведению, больше я в универ ни ногой. «Объясните, что такое убывающие доходы. Расскажите о дополнительных издержках при ограниченных ресурсах. Дайте определение термину “точка увядания”. И термину “критический уровень стресса”, когда речь идет о растениях». Кучка засранцев.

К тому времени Роб уже лежал на спине с закрытыми глазами, сигарета превратилась в столбик пепла. Я прокрался мимо него, скользнул в кошачью дверцу – мяу! – и по коридору прямиком к Марни.

– Роб? – сонно пробормотала она.

– Думал, я его убил, – сказал я голосом ее мужа. – Камнями никого не прокормишь.

– Тама, вот и ты.

Когда по окнам расползлась наледь, я пробрался под одеяло, и Марни сказала:

– Ты же знаешь, так нельзя. Он из тебя котлету сделает.

Но когда Роб ввалился в дом, то смог доковылять только до дивана в гостиной. Марни обняла меня, прижала к груди, так крепко, надежно, будто я снова в яйце, и я знал, что она любит меня, я всю ночь чувствовал, как пульсирует в ней ток. Тук. Тук. Тук.

На следующий вечер я перелез через гору думочек, которые были не для удобства, на которых никто не лежал, и снова скользнул в хозяйскую кровать. Сперва разведал, хорошо ли лежится на месте Роба, обнаружил, что тепло кончается у краев электрического одеяла, а потом устроился со стороны Марни и стал ее ждать. Только Роб пришел первым. Он весь день возился с овцами, обрабатывал их от вшей – экстренная мера, которая даже не убивала паразитов, но летом Роб на всем экономил и вот теперь пришлось за это расплачиваться. Сперва он не заметил меня на кровати – я тихонько лежал между подушечкой с сухой лавандой и подушечкой в виде скользкого красного сердечка, – снял одежду, побросал на пол, и между ног у него словно лысая мышь висела. Роб встал перед зеркалом, посмотрел на себя и поднял невидимый топор, а потом стал рубить невидимое бревно, на невидимом конце которого балансировала его нога. Бицепсы у него взбугрились, напряглись. Я слышал, как в ванной чистит зубы Марни, а собаки вдалеке лают на что-то, чего никто, кроме них, не видит.

– Он из тебя котлету сделает, – сказал я, и Роб соскользнул с бревна, выронив топор.

– Мар! – закричал он. – Мар! Какого хрена он тут делает? – Изо рта у него горько пахло пивом.

Прибежала Марни.

– Тама, – сказала она, – мы же об этом говорили. Ты должен спать в своей комнате.

Я получше угнездился в подушках. Они пахли ее волосами.

– Это уж слишком, – буркнул Роб. – Вход воспрещен.

– А можно я, – начала Марни, вглядываясь в его лицо, оценивая, – можно я быстренько сделаю одно фотку?

– Да ну на хер! – сказал Роб. – Последние десять часов я провел на гребаном морозе среди вшивых овец. И когда я прихожу домой, мне хочется спокойно попить пивка, забраться с женой в постель и попытаться урвать хоть немного сна перед тем, как придется снова вставать, переться на холод и воевать со сраными паразитами, пока эти твари не испортили всю шерсть. – Он вздохнул и посмотрел на жену.

– Пожалуйста, – попросила она.

Роб снова вздохнул.

– Ладно, делай.

И Марни вышла.

Роб поглядывал на меня, я поглядывал на Роба. Он достал из-под подушки пижаму (утром ее положила туда Марни) и стал надевать, все еще наблюдая за мной, но промахнулся мимо штанины один раз, потом второй.

– Недотепа долбанутый, – пробормотал он, рухнул на кровать, и пружины содрогнулись под его весом. Роб встряхнул пижамные штаны, сделал еще одну попытку их натянуть. – Каждого кролика в свою нору, правого в правую, левого в левую, – пробубнил он, бросил мне: – Чего вылупился? – уселся возле окна и подстриг на ногах ногти, роняя на ковер обрезки.

Вернулась Марни и сказала:

– Каждый раз, когда ты так делаешь, во мне что-то умирает.

– Поторапливайся со своей дурацкой фоткой, – бросил Роб, и я не доверял ему, и правильно поступал.

– Ладно, теперь замри, – сказала мне Марни, навела на меня телефон, а потом по глазам ударила вспышка, и я стал таким же слепым, как в тот день, когда она принесла меня в дом, и спрятался под одеяло на случай, если Роб попытается схватить меня, пока я ничего не вижу. – Ой, Тама, прости. Тебе это не понравилось, правда? Прости, прости меня, пожалуйста. Знаешь что, я лучше видео сниму. И никаких больше вспышек.

– Забраться с женой в постель, – сказал я из-под одеяла.

– Вот капец, – сказал Роб, – он нарочно меня бесит. Наверняка нарочно.

– Он просто птица, – возразила Марни.

Я почувствовал, как она поднимает все думочки, откидывает одеяло со своей половины кровати и снова наводит на меня телефон. Пришлось закрыть глаза.

– У тебя минута, – заявил Роб. – Время пошло.

– Тс-с-с, я видео снимаю. Тама, укрыть тебя одеяльцем? Скажи что-нибудь. Ну скажи! – Марни потянулась ко мне свободной рукой, и я нырнул под одеяло со стороны Роба.

– Убери его отсюда, – рявкнул Роб, – и не смей пускать его сюда. Даже не смей.

– Ладно, – сказала Марни, – извини. Хорошо.

– Не смей, – сказал я и забрался на подушку Роба.

– Тама, ты очень шалишь. Иди сюда, – велела Марни.

Я отступил от ее руки.

– Даже не смей.

Она не должна была смеяться, но засмеялась. Мне нравился звук ее смеха, нравилось, что она смеется из-за меня.

– Ну хватит, Тама. Будь хорошим мальчиком. Послушным мальчиком.

Марни снова потянулась ко мне, и я снова отскочил.

– Пора спать, Тама. Спокойной ночи. Хочешь, почешу тебе пузико?

Я прыгнул на ее подушку.

– Даже не смей, даже не смей, даже не смей.

Она снова засмеялась, хоть и не должна была. Роб у края кровати покачнулся и прислонился к стене. Рядок Золотых топоров задрожал. Марни быстро глянула на мужа и сказала:

– Я тебе сказку расскажу, хочешь? Устраивайся поудобнее. – Еще один взгляд на Роба. – Не переживай, это его успокоит, а дальше все будет проще простого.

Я позволил ей накрыть меня одеялом, нежно клюнул ее в щеку – чмок. Марни ласковым голосом начала:

– Жил да был на свете один очень умный птенчик, очень красивый, и хотел он стать человеком. Он прилетел к людям и поселился у них в доме, спал в человеческой кровати и даже научился говорить на их языке. И так по-человечески он себя вел, что у него появились подписчики со всего мира, которые каждый день говорили, как любят его, и ему делалось от этого очень радостно. Сказке конец.

– Конец, – сказал Роб.

Марни кивнула ему, но телефон по-прежнему смотрел на меня, и ее голос оставался таким же нежным, когда она проговорила:

– Наступило время спать, свет пора нам выключать.

– Даже не смей, – сказал я.

Марни выключила свет. Потом снова включила его, улыбнулась, положила телефон.

– Тама, ты великолепен! Просто звезда!

Но Роб стянул одеяло со своей стороны. Он не улыбался.

– Что это? – спросил он и указал на простыню.

– Похоже, случилась небольшая неприятность, – сказала Марни.

– Он нагадил на кровать, Мар. В постели птичье дерьмо, причем на моей половине.

– Это наверняка вышло нечаянно. Ты же знаешь, он отлично ходит в свою коробку. Наверное, ты напугал его, когда стал кричать.

– Ясно, – кивнул Роб, – я понял. Дерьмо в кровати по моей вине.

– Я… я не это имела в виду. Это же просто авария, – взмолилась она.

– Наступило время спать, – сказал я.

– На твоей половине кровати он никаких аварий не устроил.

– Нет, – согласилась Марни и посмотрела на него. – Но так и происходят несчастные случаи. Случайно.

Сразу после этих слов она поняла, что зря их сказала.

– А мне кажется, он это нарочно.

– Он просто птица. – У Марни снова был умоляющий голос. – Птица.

Я сказал:

– Наверное, ты напугал его.

– Знаешь что, Мар? – Роб обошел кровать и встал очень близко к жене, так что их тела соприкасались. Он говорил чересчур медленно, чересчур тихо. – Что-то меня подзадолбало делить дом с гребаным диким животным, которое не может себя контролировать. Достала такая жизнь выше крыши.

Он покачивался, переступал с ноги на ногу, чтобы удержать равновесие, и я подумал, что сейчас он на нее взгромоздится. Такие у меня были мысли, ведь так уж заведено в домах, разве нет? Марни отступила на полшага, Роб сделал полшага вперед, они стояли вплотную, и я решил, что сейчас он соединит свои губы с ее, но вместо этого он схватил Марни за шею.

– С тех пор, как ты потеряла ребенка… – начал он, но Марни перебила:

– Я его потеряла? Я потеряла ребенка?

– С тех самых пор, – гнул он свое, – я старался быть с тобой понежнее. Но ты все чертовски усложняешь, Марни, и я больше не могу выносить твое поведение. – Роб сильнее сжал руки. Он все повышал и повышал голос.

– Извини, – прошептала она. – Я понимаю.

– Так и происходят несчастные случаи, – сказал я.

Роб обернулся посмотреть от меня и издал низкий рык.

– Сидеть! – сказал я.

Новый рык. Новый шаг назад и новый шаг вперед. Они стояли вплотную друг к другу, так что даже не вздохнуть толком.

– Сделай так, чтобы эта тварь заткнулась, а то я не вывожу уже, – сказал Роб. – Каждый день с утра до вечера все трещит и трещит. От его болтовни у меня голова лопается, я думать нормально не могу. – И он сжал руки еще сильнее.

– Я думать нормально не могу, – сказал я.

– Тама, кыш отсюда, – прошептала Марни. – Иди в постель.

– Я думать нормально не могу, – сказал я.

Роб еще сжал руки.

Вот тогда-то я и должен был напасть на него, выклевать его похожие на речные камни глаза, которыми он смотрел прямо на меня. Должен был броситься на него, как бросается настоящая птица, как бросается мой отец.

– Кыш отсюда, – повторила Марни. Ей же лучше знать, правда? Я же хороший мальчик, послушный мальчик?

Я полетел в коридор, потом – в свою кровать и лежал под солнцем-луной-звездами-облаками, выковыривал внутренности из медведя и обдирал обои, чтобы показались корзинки с розами.

– Вчера вечером это был не я, – сказал Роб, скребя пригоревший край тоста. – Это все пиво.

Хотя я-то видел, что это был он.

– Я живу в постоянном напряжении, Мар, – продолжил Роб. – Ты это знаешь.

Она дала ему таблетки от головной боли.

– Многие люди живут в постоянном напряжении.

Кухонное окно полностью покрывали ледяные узоры. Я не видел, что там снаружи.

– Не понимаю, как это случилось, – проговорил Роб. – Честно. Во всем виновато пиво и поголовно завшивленное стадо, а потом еще эта птица в постель нагадила… я был сам не свой. Утром проснулся, и захотелось самому себе морду набить.

Марни подала ему стакан воды.

– Тебе пора заняться заявлением в муниципальный совет, – сказала она. – Насчет воды.

– Не сегодня.

– У нас времени мало.

– Ты меня… – пробормотал он. – Ты меня не бросишь. Ты не можешь уйти.

– Не могу? – спросила она.

– Не знаю, что я сделаю, если ты уйдешь, Мар. Но наверняка какую-нибудь глупость. Что-то ужасное.

– В смысле?

– Не заставляй меня произносить это вслух. Что-то ужасное.

– Ты не должен так говорить.

– Не давай мне пить так много.

– Я не могу тебя остановить. Я не твоя мама.

– Так и происходят несчастные случаи, – сказал я и подумал, что Марни засмеется и почешет мне шейку.

– Не сейчас, Тама, – сказала она.

– Не сейчас, Тама, – сказал я.

Роб откусил от своего тоста.

– Как будто деревяшку жуешь. И глотать трудно.

– Сам виноват, – произнесла Марни.

– Да, – согласился Роб. – Это больше не повторится.

– Нет, – сказала Марни.

– Я лучше пойду, делами займусь.

– Иди.

– Ты же никому не скажешь, правда? Ни Анжи, ни твоей матери.

– А что мне им говорить?

– Не знаю. Не знаю, что ты можешь им сказать.

– И я не знаю.

– Это должно остаться между нами. Такие вещи больше никого не касаются.

Марни коснулась шеи, на которой я видел синие отпечатки других, не принадлежавших ей пальцев.

– Ты же понимаешь, это все пустая болтовня, – сказал Роб. – И больше ничего.

– Да, – подтвердила она.

– Значит, у нас все хорошо?

– Да, – повторила Марни.

Роб закурил сигарету на покосившемся крыльце, а потом поехал на квадроцикле уничтожать вшей, пока эти гады не испортили всю шерсть. Марни щелкнула телефоном, чтобы его оживить, и показала мне видео, где ее рука пытается поймать меня на кровати, и это точно был я, а не другая птица, а рука точно принадлежала Марни, а не кому-то еще, и это точно был наш дом, а не чей-то чужой, ведь видна была подушка Марни, которая пахнет ее волосами, и рядок из девяти Золотых топоров на стене. Мы снова посмотрели, что случилось прошлым вечером, только внутри экрана, в точности как если бы меня показывали по телевизору, в точности как если бы я был красивой мертвой женщиной, которую нашли голой в мусорном мешке. Мы не видели Роба, но знали, что он там, словно призрак, со своей стороны, слышали, как он прислонился к стене, слышали, как он говорит «время пошло», и «не смей пускать его сюда», и «конец».

– Как мы это назовем? – спросила Марни. – «Таме пора ложиться»? «Сказка на ночь для Тамы»? Наверное, «Время спать».

Она постучала пальцами по телефону и выложила меня в интернет. Потом сунула в раковину оставшиеся после завтрака тарелки и смахнула со стола черные крошки, которые Роб соскреб со своего тоста, они были похожи на сажу, на плесень. Потом порылась в комоде своей спальни и нашла там шерстяной свитер, тот самый, из которого она, впервые принеся меня домой, когда-то свернула мягкое, будто устланное перьями гнездо. Не знаю почему, но от его вида я раскрыл клюв и затрепетал крыльями, будто снова стал беспомощным птенчиком.

– Вижу, ты его помнишь, – сказала Марни и погладила мне грудку. – Ты и вправду самый умный мальчик на свете.

Но теперь она не стала делать мне мягкое гнездо, ведь я больше не был беспомощным птенчиком; теперь она натянула свитер через голову и подняла его ворот до самого подбородка, так чтобы он закрыл синие отметины у нее на горле. А потом нарядила меня в костюм шерифа.

Телефон на кухне так и мигал от новых лайков.

– Не может быть! – воскликнула Марни. – Больше четырехсот? Уже? И тридцать восемь репостов! Тама! – Она мазнула пальцем по экрану. И еще раз. И еще. – Ты только посмотри на это! Кто-то пишет, что хотел бы тебя обнять. Кто-то пишет: «Ой-ой, у папы не слишком довольный голос». А кто-то – что это самый смешной ролик на свете. Вот еще комментарий: «Тама и мама». И вот еще: «Ребята, да разрешите уже ему спать с вами, ясно же, что он вас любит и ему одиноко». И такой комментарий: «Ми-ми-ми, он вас поцеловал». Люди пишут: «больше Тамы, нам надо больше Тамы», «не дай им себя поймать, Тама», «ха-ха, он передразнивает папочку», «беги, Тама, беги», «Тама, даже не смей меняться, оставайся таким же милашкой», «Тама, из-за тебя у меня кофе в нос попал, причем на работе, ЛОЛ»…

Потом она надела куртку, сапоги и пошла кормить овец ячменем из грузовика и прицепа.

– Будь умницей, – сказала она.

– Будь умницей, – сказал я.

Со временем люди стали делать из кусочков видео и других постов картинки про «даже не смей» и добавляли к ним собственные подписи. Марни читала их, когда Роба не было дома: «даже не смей есть последнюю печеньку», «даже не смей говорить, что в этой одежде у меня слишком большая попа», «даже не смей не опускать сидушку в туалете», «даже не смей предлагать мне остановиться, чтобы спросить дорогу», «даже не смей утверждать, что у блюда вкус курицы», «даже не смей лезть маргариновым ножом в пасту “Веджимит”»… Это мемы, объяснила она мне, а я теперь гифка. Я в тренде. Я популярен. Я – вирус.

– Я так тебя люблю, – сказала она, и я сказал ей то же самое, потому что так и надо делать.

– Ничего больше про меня не выкладывай, – сказал как-то вечером Роб, включая телевизор. – Ладно?

– А что я еще могу выложить? – удивилась Марни. – Я всего одно видео запостила, и тебя там практически нет.

– Частная жизнь должна оставаться частной жизнью, – сказал он.

И устроился смотреть свой детективный сериал, где была хорошенькая молодая женщина, которую нашли голой в воде с песком во рту и следами от веревки на запястьях. Мужчина с пистолетом на боку снял свои очки от солнца, которые вдобавок были зеркалами, и глотнул неразбавленного бурбона. «Нужно быть на шаг впереди преступника, Трент. Вычисли его модус операнди и обставь его в им же придуманной игре».

Я прокрался в спальню и обнаружил возле шкафа одинокий покинутый носок Роба. Я протащил его по коридору, словно убитую мною добычу, и спрятал под ванной, возле журчащей трубы, которая исчезала в полу.

Роб не спал, и виноват в этом был я. Я слышал всякие слова по телевизору, и по радио, и доносящиеся с телефона Марни, мне хотелось тренировать их, чтобы ее радовать, и иногда я практиковался. Они хрипели и дребезжали во мне, эти неуклюжие человечьи слова, я не мог не раскрывать клюв и помалкивать.

«Это наверняка кокаин, Трент. Арестуй его», и «Как мне любить тебя, если ты меня не подпускаешь?», и «Лишний вес уходит прямо на глазах», и «Тебе кранты, засранец».

Я повторял все это у себя в кровати, забравшись под желтое одеяло, рядом лежал мой медведь, и Глаз смотрел на нас обоих.

– Тама, Тама, – шептала Марни, стоя надо мной, как тень, а солнце, луна, звезды и облака крутились на своих нитях, – веди себя тихо. А то разбудишь его. Пожалуйста.

Но я знал: ей нравится слушать, как я говорю на ее языке.

– Вы имеете право хранить молчание, – сказал я. – Все, что вы скажете, может быть и будет использовано против вас.

Утром Роб метался по кухне, а я держался от него подальше, подпрыгивая при каждом громком звуке. Он схватился за радио, выключил его, со стуком поставил рядом чашку кофе и, будто монстр какой-нибудь, воткнул нож в холодное масло.

– Клянусь, Марни, еще одна такая ночь, и я трёхнусь.

Я поправил свой костюмчик Супермена.

– Он ничего не может с собой поделать, Роб. Просто подчиняется инстинкту.

– Мой инстинкт требует, чтобы я свернул этой птице шею. Будет нормально, если я ему подчинюсь?

– По правде сказать, ты неважно спал и до Тамы.

– От него надо избавиться, Марни. Если ты этого не сделаешь, это сделаю я.

– Мы пытались его выпустить, помнишь? Он хочет жить тут.

– Ну, ты очень постаралась, чтобы он не мог выжить в природных условиях.

– Здесь его дом.

– Его дом?

– Наш. Здесь наш дом. И как насчет подписчиков? Они придут в отчаяние.

– Это противоестественно.

– Последние новости, – сказал я, – серьезная авария на съезде с трассы «Таканини» привела к закрытию Национальной трассы номер один.

– Да мать же твою за ногу и об пол, заткнись! – крикнул Роб.

Я стал насвистывать «В доме не было удачи», и он взревел. Пожалуй, мне надо было стать паинькой – к тому же, не поймите меня неправильно, я боялся Роба. В его руках чувствовалась сила, и я понимал, что до добра все это не доведет. Но молчать я не мог; я был сам себе злейший враг.

– Мы с подружками вроде как танцевали тверк, – сказал я.

Тогда Роб бросился на меня, кренясь на сторону, молотя руками по воздуху, но неспособный летать.

– Мяу, – сказал я и нырнул в кошачий лаз, и взмыл в ясный белый день, а сзади развевался мой плащ Супермена. Мой отец, подумалось мне, отец мог бы подсказать, как сладить с Робом. Как найти его слабые места. Отец понимал людей. Разве я не видел, как он налетел на Марни, как ураган, как божество, и прогнал ее прочь, хоть и был раз в двадцать меньше нее?

Я пролетел над искусанными вшами овцами в их загонах с проволочными оградами, к каждому столбу которых прилипли клочки шерсти. Над зарослями утесника и шиповника, над стригальней, над скотобойней, вдоль склонов холмов, которые прорезал, сбегая вниз, сверкающий старый водяной канал золотодобытчиков, хотя в наши дни золота уже не было, мимо зловонной ямы с мертвечиной, и обледеневших пучков травы, позвякивающих у краев и ямы, и канала.

Не успев этого понять, я оказался в соснах – и под ними клевала твердую землю моя сестра, но ничего не могла оттуда добыть.

– Опять ты, – сказала она. – Не можешь принять решение, птица ты или нет? Птица или нет?

И хотя именно тут я появился на свет, и она была мне родней, и с ней можно было говорить на своем языке, я держался от нее чуть в стороне, не касаясь коготками границы между территорией фермы и территорией стаи.

– Я хотел увидеть тебя, – сказал я. – И попросить у отца совета.

– Они пытались убить тебя? – спросила сестра. – Свернуть тебе шею, раздавить, застрелить тебя, отравить?

– Нет, – сказал я. – Нет-нет-нет.

Она посмотрела на меня правым глазом. Подошла на шаг ближе.

– Как там?

– В доме?

– Да, в доме, в доме.

– Она кормит меня прямо изо рта.

– Ты до сих пор птенчик? Голый маленький птенчик?

– Не голый, – ответил я и повернулся, чтобы показать свой плащ Супермена. – Я быстрее пули. Мощнее локомотива.

– Что это?

– Я не знаю.

– Чем она кормит тебя прямо изо рта?

– Кусочками абрикосов. Кусочками яблок. Виноградом, орехами, вишнями.

– Вишни. Вишни. Я могла бы всю жизнь есть одни вишни. Что там еще?

– Мне можно лежать перед камином. Брюшком к огню, спиной к огню.

– Что такое камин? Что такое огонь?

– Твое собственное солнце. Оно так близко, что можно дотронуться.

– Я хочу собственное солнце. Хочу, чтобы рабыня кормила меня вишнями прямо изо рта.

– И она приглядывает за мной, даже когда я один.

– Никто не может тебя видеть, когда ты один.

– Она повесила Глаз на моей кровати.

– Что за глаз? Чей глаз?

– Она может меня видеть, но я не вижу ее. Хотя я знаю, что она смотрит. Я знаю, что она меня любит.

– Мне не нравится, как это звучит.

– Иногда она разговаривает со мной через Глаз. «Тама, положи это». «Тама, не ешь это». «Тама, используй свою коробку».

– Тама – это кто?

– Я.

– Нет, это не ты.

– Тама – мое имя.

– Твое имя.

– Мое имя. Она и другое говорит. «Кто самый умный мальчик на свете? Кто самый лучший мальчик?»

– И кто это? Кто это?

– Это я.

– Кто сказал?

– Она сказала. Она говорит так через Глаз. И фотографирует меня на свой телефон, выкладывает в интернет, и люди в Америке, Японии, Германии и Вене тоже говорят, что я самый лучший мальчик.

– Люди сидят в вене?

– Везде. По всему миру. Я – мем. Я – гифка. Я в тренде. Я – вирус.

Тогда сестра попятилась, и мне захотелось клюнуть себя, и я сказал:

– Не такой вирус, – но она посмотрела на меня левым глазом, и в горле у нее клокотал звук, который означал: «Держись от нас подальше, подальше, подальше, это наши владения, тебе здесь не рады».

Еще некоторые сороки увидели меня и присоединились к сестре, выстроились вдоль границы и стали прохаживаться взад-вперед. И топорщили перья, чтобы казаться больше, чем на самом деле. Щелкали клювами, выгибали шеи, расправляли крылья. Так уж заведено в дикой природе. «Больной, больной, больной, – кричала сестра. – Не трогайте его, не впускайте его». С дерева слетели остальные птицы из стаи, моя семья, мои родичи, они запрокидывали головы, раскрывали клювы и голосили: «Кто этот больной чужак? Кто он и почему пытается вторгнуться к нам вместе со своей болезнью? Мы не знаем его, не хотим знать его, не пустим его».

– Я не болен, – сказал я. – Посмотрите на меня.

Вперед пробрался отец и застрекотал:

– Он не болен. Посмотрите на него. Ясные глаза. Блестящие перья. Упитанный.

– Должно быть, это виноград, и орехи, и вишни, – сказала сестра. – Кусочки яблок. Кусочки абрикосов. Которыми рабыня кормит его изо рта.

– Что за сказки ты ей рассказывал? – задал вопрос отец, разгуливая вдоль границы.

– Она меня спрашивала, – сказал я.

Он устремил на меня сперва один красный глаз, потом другой.

– Не говори с ней. Не прилетай на верхушку нашего холма в человечьей одежде, не забивай ее голову историями про рабынь и вишни. Мы забыли тебя. Ясно? Ты даже не воспоминание. Даже не призрак.

И все они повернулись ко мне спиной.

Помню, когда я вернулся, дом показался меньше. Я мяукнул, пролезая через кошачью дверь, и вырвавшийся из горла звук показался неестественным после разговоров с родней, но Марни была на переднем выгоне, кормила овец. Черноволосая королева, которой служил троном грузовик, она ехала на нем, и из прицепа сыпался ячмень, ячменный след лентой тянулся от изгороди к изгороди, а все овцы бежали следом, стуча копытами по мерзлой земле, колеса грузовика были громадными и черными, и если бы Марни хотела раздавить Роба, то могла бы это сделать, – но он отсутствовал.

В первый день стрижки овец мужчины съехались пораньше, когда горы еще отбрасывали длинные тени, и все утро жужжали машинки, блеяли овцы, бегали собаки, вывалив из пастей слишком большие языки. Стригали, мокрые от пота, гудели машинками, курили и матерились, и вытаскивали иглы, чтобы зашивать овец, если ранили их слишком глубоко, и грязная шерсть клиньями падала с грязных овец, которые без нее становились бело-розовыми, как младенчики. Помощники собирали настриженное, раскладывали по специальным столам с сетчатой поверхностью, удаляли плохие клочки, те, что с шеи и с рваными краями. После Марни сортировала шерсть, раскладывала по разным бакам в зависимости от качества, мягкости и прочности; на глазок такое трудно определить, но она научилась делать это на ощупь. Зубцы шерстяного пресса щелкали, утрамбовывая настриженное в громадные тюки, маслянистые от ланолина: крак-крак-крак-бух. Крак-крак-крак-бух. Сверху давила металлическая плита, тросы были сильно натянуты. Один из них начал перетираться у основания.

Помню, как Помогай принялся рыть очередную яму возле загона при стригальне, у громадного кургана из камней. Он повизгивал и пофыркивал, разгребая взрытую овцами почву, неистово разбрасывая грязь лапами. Я видел, как в земле извиваются и корчатся всякие червячки, и хорошо пообедал, когда Помогай перестал копать и, тяжело дыша, лег рядом с ямой. Команда стригалей тоже устроила обеденный перерыв, и я заметил, как Роб смотрел на Марни, пока она болтала с Подбородком Со Шрамом, смеялась шуткам безволосого мужчины и мужчины в зеленой фуфайке. Еще я заметил, как Роб отшвырнул зажигалку, которая не дала огня его сигарете, как выругал Помогая, завидя новую яму. Потом я последовал за ним обратно в стригальню, насвистывая «Я знаю, что такое любовь», и уселся на стропилах, будто в ветвях громадного дерева. Машинки для стрижки снова заработали, защелкал и застучал шерстяной пресс, давила тяжелая плита, натянулись тросы. Один из них перетирался. Перетирался.

Должно быть, я задремал. Меня разбудили крики, высокие, тревожные, они даже сперва показались мне птичьими, а не человечьими, хоть я и не понимал их смысла. Потом я увидел, что мужчина в зеленой фуфайке лежит рядом с прессом и воет, одна рука у него раздавлена, сверху болтается трос, а металлическую плиту перекосило. Шерсть вывалилась наружу мешаниной медвежьих внутренностей. Марни бежала к лежавшему, крича:

– Кам, господи, Кам. – А Роб просто стоял рядом с таким видом, будто тоже вот-вот закричит.

Один из стригалей оттащил раненого в сторону, остальные переглядывались.

– Дело такое, – сказал Подбородок Со Шрамом, – нужно сообщить в инспекцию по охране труда.

– С ним все будет нормально, – возразил Роб, – незачем их втягивать.

– Дело такое, – повторил Подбородок Со Шрамом, – ты не учел все риски. Ты знал, что пресс не совсем исправен, и должен был починить его или купить новый. Обеспечить безопасные условия для работы – твоя обязанность.

– Да, я тоже инструкцию читал, – сказал Роб. – А подрядчик обязан отказаться, если меры безопасности не соблюдены. Вот так вот.

– Дружище, не будь мудаком. Похоже, с его рукой все серьезно.

– Я с ним разберусь. Не нужна нам тут трудовая инспекция, они запросто могут меня оштрафовать кусков на шестьсот.

Безволосый показал на шерстяной пресс.

– Я только сегодня утром говорил Каму, что это хренов антиквариат, которому, мать его, место в музее.

– Но ты ведь знаешь, сколько стоит новый, так? – сказал Роб. – Я со всем разберусь.

– В Саутленде был один мужик, хозяин молочной фермы, – заговорил Подбородок Со Шрамом. – Один из его работников навернулся на незарегистрированном квадроцикле и сломал ногу. Мужик заставил его соврать, ну и сел в результате за то, что препятствовал правосудию.

– Слушай, я просто пытаюсь решить проблему, – заявил Роб. – Выпутаться из неприятностей. Ясно?

Подбородок Со Шрамом посмотрел на него. Посмотрел на Марни. Вздохнул:

– Да, ясно.

Все наладили свои машинки для стрижки и вернулись к работе, и вскоре шерсть уже громоздилась грязными сугробами, а Роб пытался заменить порвавшийся трос. Сражаясь с ним, он шипел и сквернословил себе под нос, пока Марни не предложила:

– Может, лучше вызвать техника?

– И сколько это будет стоить? – заорал Роб.

– Я не хочу, чтобы ты поранился, – сказала она.

– Я могу с этим справиться. Могу, – заявил он, отталкивая жену в сторону.

– Эй, приятель, поосторожнее, – сказал Безволосый.

– Да ну на хер, мне все это уже поперек горла! – крикнул Роб. – Давайте вы все вернетесь к своей работе, чтобы я мог починить гребаный пресс и можно было покончить с этим геморроем до полуночи?

– Не будь мудаком, – сказал я со стропил.

– Завали хлебало! – рявкнул Роб.

Безволосый подавился смехом.

Они покончили с этим геморроем до полуночи; Подбородок Со Шрамом сказал, что после заката нужно прерваться из соображений безопасности.

Пока мужчины поводили плечами, потягивались и разминали спины, овцы из последней партии просочились в загон, где их следовало пересчитать. Они были чистенькие и новенькие, и стали меньше, чем когда вошли в стригальню.

Роб сидел за кухонным столом с ноутбуком, бумагами и карандашом. Он сказал:

– Убытков даже еще больше.

– Это зима виновата, – сказала Марни. – Всем нелегко пришлось.

Роб схватился за свою бутылку с пивом, стол покачнулся на неровном полу, а я покачнулся на столе и перепрыгнул на стул с думочкой, которая на ощупь как мех, хоть и не мех на самом деле. На мне был костюмчик доктора, и мой мини-стетоскоп свалился с шеи.

– Зря отец оставил за собой эту ферму, – сказал Роб. – Когда построили дамбу и нас затопило, нужно было с ней расплеваться.

– Он до сих пор там, под водой? – спросила Марни, доставая стетоскоп. – Старый дом?

Роб посмотрел на нее над стопкой бумаг.

– Не знаю. Мосты стоят, но про дома мне ничего не известно. Мне вроде бы иногда что-то снится на эту тему, какие-то обрывки. И я вроде бы припоминаю кое-что.

– Ник нырял там с аквалангом. Спускался к затопленным мостам.

– Ну, может. – Роб сделал еще один большой глоток из бутылки. – В любом случае пора отправить всех овец на бойню и покончить с этим.

– Ты не всерьез. Всегда бывают подъемы и спады. Вот наладится погода…

– Дело не в погоде, Мар, а в этом месте. И во мне. Нужно минимизировать потери и убраться отсюда.

– Станет легче, когда мы продадим шерсть и пойдут ягнята. У тебя отлично получается их откармливать.

– Как мне их откармливать, если корма нету?

– Трава вырастет. Обязательно. Она всегда вырастает.

– А у овец выкидыши. Только сегодня три случая.

– Так каждый год такое. Это нормально.

Роб захлопнул ноутбук, а Марни, радио, стетоскоп и я дружно подскочили.

– Да твою же мать за ногу и об пол, заткнись уже! – завопил Роб.

– Это зима виновата, – сказал я, Роб снова долбанул по ноутбуку, и его бутылка упала на пол, разливая пиво.

– Замечательно, охренеть как замечательно!

– Я уберу, – тихонько сказала Марни. – Не переживай и не вставай. Сейчас все подмету и протру.

– Во сколько он нам обходится? – спросил Роб, когда она вернулась, и наставил на меня палец.

– Что? – не поняла Марни, наклоняясь и протирая пол вокруг его ног.

– Птица, – ответил он, – твоя чертова знаменитая птица.

– В каком смысле? На него ничего не приходится тратить. Почти ничего.

– Однако же ты его кормишь. Кусочками бекона. Кусочками сухофруктов. Семечками. Я сам видел.

– В основном он сам находит себе еду. Для него полезнее всего то, что он находит в природе. Я с ветеринаром консультировалась.

– Ты одеваешь его. Обогреваешь его комнату.

– Роб, на дворе середина зимы. А дом не утепленный.

– Думаешь, в лесу у него была бы батарея? Думаешь, у него была бы одежда? Сраный докторский костюм? – Роб снова смотрел на меня так, будто что-то задумал, будто хотел отвезти меня на скотобойню, туда, куда возит кормовых овец, или посадить в грузовик вместе с предназначенными на мясо ягнятами.

Марни подметала, и осколки позванивали, дзинь-дзинь. Она завернула их в газету и засунула сверток в ведро с использованными размокшими чайными пакетиками, упаковками от печенья и коробками из-под молока.

– Полный порядок, – сказала она.

Но поздней ночью, когда свет уже погасили, я услышал крик, выпорхнул из кровати, бросился на звук и увидел, что Марни стоит в холодной кухне, держась за ступню, а окно все исчиркано ледяными перьями.

– Что случилось? – спросил Роб, а Марни отозвалась:

– Кажется, я порезалась.

Тогда он тоже вошел в кухню, и все мы увидели капельку крови, выступившую на ноге у Марни.

– И все? – сказал Роб. – Я думал, ты пальца лишилась. Или артерию пропорола.

– Наверное, я не заметила осколок, – Марни смотрела в пол. – Совсем малюсенький. Я почувствовала, как он впился в ногу.

Я наклонил голову набок, чтобы разглядеть пол, но не увидел никаких осколков бутылки Роба, только старый линолеум с провалами и вмятинами там, где доски под ним подгнили. На одном участке узор на линолеуме совсем стерся из-за задней двери, которая постоянно по нему ерзала.

– Давай посмотрим, – сказал Роб, и мы уселись у кухонного стола со всеми этими бумагами и карандашами, с кипой листов, где было написано про убытки, и Роб положил ступню жены себе на колени. – Ничего нет, – сказал он.

Я клюнул розовый, как червяк, кончик карандаша, но тот оказался совсем невкусным.

– Я его чувствую, – возразила Марни.

Роб стер кровь и потянул ногу жены к свету.

– Ой! Слушай, она в эту сторону не гнется!

Марни сдвинулась, и Роб снова вгляделся в ранку. Снова вытер кровь.

– Не на что там смотреть, Марни. Никаких осколков нет.

– Но мне больно.

– К утру все пройдет. И, кстати, почему ты не в постели? Второй час ночи.

– Попить хотелось.

Телефон рядом с ней на столе мигал, отмечая появление новых лайков.

– Попить, – проговорил Роб, беря его в руки. На экране светилась фотография, где я вверх ногами свисаю с бельевой веревки. – «Ах, Тама, – прочитал он, – пожалуйста, прилетай в Сидней знакомиться, у нас есть свободная спальня и много вкусняшек. Тама, ждем тебя в Веллингтоне, посмотришь на наши красивые прищепки. Тама, ты каждый день заставляешь меня улыбнуться. Тама, так и виси, пока не высохнешь. Тама, привет из Ванкувера. Пожалуйста, клонируйте эту птицу, мне нужен собственный Тама. Я бы такого взял. Дайте двух, пусть разговаривают между собой. Таму в президенты! Голосуйте за Таму».

– Мне больно, – сказал я.

Марни не сводила глаз с рук Роба, с костяшек его пальцев, и вздрогнула, когда он швырнул ей телефон.

– Охренеть как ты на нем помешалась, – сказал Роб. – Нездоровая история.

– Людям он нравится, – ответила Марни. – Он делает их счастливее. Что в этом нездорового?

– Мне вот совершенно незачем осчастливливать всяких незнакомцев.

– Они – хорошие люди. С некоторыми я подружилась.

– Друзья из интернета ненастоящие, тебе ведь это известно?

– Друзей тут у меня нет.

– А я чем не друг? Что со мной не так?

– Ты знаешь, о чем я.

– И у тебя есть Анжи с Ником.

– Они – родня. У тебя есть друзья-лесорубы, а у меня – никого.

– В общем, – зевнул Роб, – ты должна быть в постели, Мар. Завтра у нас слишком много дел, один я не справлюсь.

– Я как раз шла ложиться и наступила на стекло. От твоей бутылки.

– И что?

– И ничего.

– Ладно.

– Что со мной не так? Что со мной не так? – сказал я.

– Не начинай эту херню, – сказал Роб.

Марни погладила мне крыло.

– Понимаешь, он особенный. У него такой словарный запас! И голос.

Роб хмыкнул.

– Чепуха все это. Он говорит обрывки того, что слышит. Болтает без умолку, потому что ты его за это кормишь.

– Орнитолог из Австралии написала, что его нужно изучать. А она – спец мирового уровня.

– Окей, согласен. Ты его выруби, а я пока скальпель принесу.

– Кошмар какой!

– Блин, Мар, я просто пошутил. Хреновая шутка вышла.

– Если ты его тронешь, я тебя убью.

Роб снова хмыкнул и подтолкнул меня тыльной стороной ладони.

– Смотри, Мар, я его тронул. О нет, я опять его тронул!

– Ведешь себя как ребенок.

Я попятился. Телефон продолжал мигать, отсчитывая лайки.

– Эти твои друзья, – сказал Роб, – сетевые друзья. Они – мужчины?

– Что ты имеешь в виду? – спросила Марни.

– Я имею в виду, что ты не спишь в такой час и болтаешь с мужчинами, так?

– Может, среди них и мужчины есть. У Тамы тысячи подписчиков.

– Речь сейчас не о Таме и его тысячах сраных подписчиков, а о твоих друзьях. Друзьях-мужчинах.

Я еще попятился.

– Среди них есть и мужчины, и женщины. Они шлют сообщения, я отвечаю. И особо не слежу, кто есть кто.

– Ясненько, – сказал Роб, – значит, какой-нибудь извращенец с потными руками может хорошенько погонять лысого, пока с тобой болтает. Просто класс, Мар.

Я снова попятился, и Марни тоже.

– Уже правда слишком поздно, – проговорила она. – Давай ляжем.

– Мне больно, – сказал я.

– Ты же знаешь, что все они – мужики, – сказал Роб. – Те, которые тебе пишут. Даже если они называются Синди, или Санди, или еще как-нибудь так. Это сплошь мужики, которые дрочат на твои фотки.

– Ты ошибаешься. Тем более что на снимках в основном не я, а Тама.

– Ладно, но откуда тебе знать? Откуда тебе знать, с какими мудилами ты переписываешься? Это опасно, Мар.

– Но я знаю, кто они.

– Это опасно.

Я отступил на самый краешек стола.

Телефон звякнул, и Роб схватил его.

– Новое сообщение, – сказал он. – Почитаем?

– Если хочешь, – ответила Марни.

– От Маргарет Росси, – прочел Роб. – «Привет, Тама и Тамина мама! Я просто хотела сказать вам, что вы помогаете мне проживать очень тяжелый жизненный период, и я с удовольствием наблюдаю за вашими приключениями. Один костюм шмеля чего стоит, обхохочешься! Пожалуйста, продолжайте вести свой канал. Шлю вам обнимашки из Тусона».

– Это опасно, – сказал я.

– Почти все сообщения такие, – объяснила Марни. – И я отвечаю коротенько, мол, спасибо, что на связи, приятно получать весточки от поклонников, Тама щелкает клювиком и велит кланяться и шлет свою любовь.

Она встала из-за стола и пошла через темный холл, стены которого гнулись под тяжестью дома.

– Любовь?

– Что?

– Ты шлешь любовь.

– Ну, от имени Тамы.

Она по-прежнему шла, и я следовал за ней. Кровяные точечки на неровном полу. Ледяные перья на окне.

– Так, значит, это он ведет себя как шалава и признается в любви кому попало на весь интернет. А не ты.

– Это просто забава, Роб.

– Тогда ты не будешь возражать, если я почитаю сообщения.

– Зачем тебе это?

– Просто забава.

– Как хочешь, – пожала плечами Марни.

– Отлично. – Он стал что-то набирать на телефоне.

– Что, прямо сейчас?

– Я почему-то вдруг совершенно проснулся.

– Там сотни сообщений. Всю ночь читать придется.

Он не ответил.

– Ладно, что ты хоть ищешь?

– Когда найду, узнаю, верно?

– Роб, там нечего искать.

– Что со мной не так? – сказал я.

– Роб?

– Спокойной ночи, – сказал он.

– Спокойной ночи, – сказала Марни.

– Спокойной ночи, – сказал я.

Я отправился за Марни в ее спальню и запрыгнул на половину кровати Роба, потому что он собирался всю ночь сидеть на кухне. Там было еще тепло, и я угнездился под одеялами. Замечательно, охренеть как замечательно!

– Тебе сюда нельзя, Тама. Извини, – прошептала Марни. – Ну же, мы ведь не хотим, чтобы все стало еще хуже.

Она отнесла меня в мою кровать, ее руки дрожали, а я лежал там, как хороший мальчик, хоть мне и хотелось остаться с ней в спальне. Потом Марни завела колесо обозрения, оно стало крутиться, пластмассовые человечки поднимались и опускались, поднимались и опускались, музыка, которая лилась из него, была как звон разбитого стекла, как обледенелая трава, позвякивающая у краев ямы с мертвечиной. Укрытый желтым одеяльцем, я смотрел, как безголовый человечек появляется наверху при каждом повороте колеса. С головой, с головой, с головой, с головой, с головой, без головы. С головой, с головой, с головой, с головой, с головой, без головы. Все медленнее и медленнее. Призрак матери, который был просто скелетом, сел на мою подушку и спросил: «Что это за колыбельная?»

Я проснулся оттого, что Роб орал про поцелуи. Он орал:

– Их шлет не эта хренова птица, Марни, и даже не пытайся меня переубедить. Внизу подпись, твое имя. Ты неделями с ним переписываешься. Какая сегодня погода в Нью-Йорке, Рамон? Я всегда хотела увидеть статую Свободы, Рамон. Правда ли, что внутри у нее есть ход, по которому можно подняться на самый верх, Рамон? Просто пошли ему фотку своих сисек, и готово дело. Может, ты уже ее послала. Скорее всего, так и есть. Пока я пахал как проклятый, чтобы спасти ферму. Больше двенадцати часов ежедневно, без выходных. У меня нет времени зависать в сети и флиртовать с каждым, кто напишет мне, как хорошо я выгляжу на фотографиях. Спорим, на самом деле его зовут не Рамон? Нет, серьезно, что это вообще за имя? Спорим, что он даже не из Нью-Йорка? Небось, в реале это какой-нибудь жирный старый гондон, который живет в трейлере на окраине Нью-Задрищенска и дрочит на каждое твое сообщение. Если до тебя не доходит, как работает интернет, значит, ты еще тупее, чем я думал. И ведь он не единственный, так? Ты, небось, сразу с дюжиной чатишься. Рассказываешь, как тебя на самом деле достала сельская жизнь. Как тебе тут тяжело, как холодно. Как одиноко. И всем пишешь «целую, целую, целую». Да я готов целыми днями это читать, если надо.

Ответа Марни я не услышал, но что-то врезалось в стену – так уж заведено в домах, – и пластмассовые человечки задрожали на своем колесе обозрения. А оно испустило единственную ноту, похожую на стеклянный звон.

– Ах, он педик! – воскликнул Роб. – Конечно, он педик. Конечно, он живет с парнем по имени Билли.

Еще один удар в стенку. Я выбрался из-под своего желтого одеяльца и распушил перья.

– Почему бы тебе тогда не свалить на хер в Нью-Йорк? Раз уж тут тебе, похоже, все так не по вкусу.

Ответ Марни застрял где-то в стене.

Я встряхнулся, по горло сытый всей этой дребеденью. Нужно отправиться в спальню и дать отпор Робу. Встать между ним и его женой, и, если он попытается снова причинить ей боль, я выдолблю ему глаза, выпью кровь, расклюю кости. В леденящей тьме я посильнее распушил перья, я был громадным, был сильным, мой клюв стал парой клинков. А потом я увидел призрак своей матери у двери в коридор, и она сказала: «Он больше, он сильнее, у него каменные кулаки, чтобы прибить тебя, у него пальцы-канаты, чтобы придушить тебя». Я попытался обогнуть ее, но она не дала мне это сделать. Я попробовал пролететь над ней, но она поднялась выше, перекрывая мне путь. Не ожидал, что у нее может оказаться такой большой размах крыльев. Должен ли я был сражаться с собственной матерью? Она так и оставалась у порога и пела мне, пока дом не погрузился в тишину, а я не уснул.

Утром я не увидел на Марни никаких отметин, ни сине-черных, не черно-черных, но она двигалась медленно и держала правую руку у груди. А холодильник открыла левой. И хлопья тоже ела левой.

– Роб, я могу забрать свой телефон? Пожалуйста, – попросила она.

– Зачем? – сказал он. – Рамон без тебя соскучился? Все глаза выплакал?

– Мне пора на работу, – ответила Марни.

– Чтобы продавать дерьмовые шмотки в магазине Линетт, телефон не нужен.

– Он нужен, чтобы присматривать за Тамой. Он привык, что я разговариваю с ним по веб-камере.

Роб засмеялся.

– Ты это не всерьез.

– Ты в курсе, что я с ним разговариваю.

– Думаешь, он весь день сидит в кровати и ждет, пока ты ему что-то скажешь? Он почти все время где-то порхает.

– Но возвращается, когда у меня перерыв на обед. Знает, что в это время я проверяю, как у него дела, и всегда прилетает, смотрит на камеру, пока я с ним разговариваю, а потом начинает отвечать. Это дает ему чувство защищенности.

– Ясно, – Роб снова засмеялся.

Марни осторожно подошла к раковине, левой рукой повернула кран, чтобы ополоснуть свою тарелку, но вода не потекла. Вместо этого раздался стук, как будто в стене что-то застряло.

– Похоже, труба замерзла, – сказала Марни.

– Ну, водопроводчика оплачивать я отказываюсь, – сказал Роб. – В прошлый раз он только и делал, что таращился на твои сиськи.

– Роб, – тихим голосом начала Марни, – знаешь, может быть, эта ревность…

– При чем тут ревность, если так оно и было!

– Ладно, – пробормотала Марни, – ладно, извини.

– Нужно просто подождать, пока солнце доберется до этой стороны дома.

– И не закрывать кран, чтобы все снова не замерзло. Так сказал водопроводчик.

– Только зря воду тратить.

– Но нам же не нужны более серьезные проблемы. Он сказал, если все замерзнет, давление льда станет таким сильным, что трубы просто разорвет.

– Ничего подобного никогда не случалось. Всегда все обходится. – Роб скрестил руки на груди, и Марни пожала плечами, поморщилась и пробормотала:

– Ну хорошо. Мне пора ехать. – Она взяла ключи, которыми заводится ее автомобиль – в жизни к нему не приближусь, – и остановилась в ожидании.

– Что? – спросил Роб.

– Пожалуйста, верни мне телефон.

– Я не в восторге от этого, Марни.

– Ах, он педик! – сказал я.

– Тама, тихо, – сказала она.

– Совсем не в восторге, – заявил Роб. – Как я могу доверять тебе?

– Ты можешь мне доверять.

– Откуда мне это знать? Я еще даже не открыл целую кучу сообщений.

– Ты можешь мне доверять, Роб.

– Мне придется просмотреть их все, одно за другим. Ты не оставила мне выбора.

– Хорошо. Я не против.

– Я не в восторге от этого, – повторил он. Но отдал телефон Марни.

Перед уходом она включила для меня радио, и я слушал, как оно жалуется на названия разных мест, которые произносятся на манер маори, а это неправильно. В детстве любого, кто вырос в Новой Зеландии, эти названия произносились не так. «Тау-поу, – говорило радио, – что за Тау-поу такое? Что это вообще за слово? Каждое Рождество мы ездили туда на кемпинг, и все говорили тогда Тау-по».

– Тау-поу, – сказал я. – Тау-поу.

«И почему, когда я звоню в банк, мне говорят “Tēnā koe”? Почему нельзя просто сказать “Здравствуйте”? Я не маори. Это совершенно не укладывается у меня в голове».

– Тэна коэ, – сказал я. – Тау-поу.

«Спасибо за звонок, Грэм, – сказало радио. – Kia pai tō rā[1]».

В полдень я прилетел в кровать, чтобы послушать, как голос Марни говорит со мной из Глаза. Мой медведь оказался в конце кровати, лежал мягким круглым бугорком под желтым одеяльцем, поэтому я вытащил его за ухо и трепал, пока его сердце не издало щелчок, а потом посадил как надо. Тук-тук – гр-р-р, тук-тук – гр-р-р. Ожидая голоса Марни, я расклевал еще несколько стежков у него на брюхе, но Глаз все молчал. Я вернулся в кухню и поклевал нарезанное сердце и грецкие орехи, блюдо с которыми оставили для меня там; чтобы искать еду за пределами дома, было слишком холодно, хотя время от времени я и замечал кого-нибудь из моей стаи. Птица-другая то и дело летели сквозь сыплющуюся с неба крупку, пробирались по снегу. Возможно, я становился неженкой. Забывал, что значит быть настоящей сорокой. Я поудобнее устроился на своей думочке, которая на ощупь как мех, хоть не мех на самом деле, чтобы узнать от радио какие-нибудь новые слова.

– Чем они отличаются от настоящих сигарет? – спросило оно. И ответило:

– Ну, там гораздо меньше никотина. В некоторых его нет совсем. И ни смол, ни пепла.

– Но все же они вызывают привыкание, – сказало радио. – Науке пока неизвестно, насколько они могут быть вредны. Я читала, там содержатся наночастицы. В пятницу вечером я ездила в центр, и вся молодежь так и присосалась к ним, как будто завтрашний день не наступит.

– Разве это не лучше, чем пассивное курение в недобрые старые времена, Джиллиан? – поинтересовалось радио.

– Чтобы дойти до своей машины, приходится пробираться через все эти облака фруктового пара, – ответило оно. – Запах яблочного ароматизатора. Запах арбузного ароматизатора. Нет уж, большое спасибо.

– Мы благодарны вам за звонок, Джиллиан. Вернемся через минуту.

Звучит песня про ковер – «Ковры от Камерона у тебя лежат, к коврам от Камерона вернуться всякий рад», – а потом радио сообщает:

– У нас в студии звонок от Меган. Как вы относитесь к увлечению вейпами, Меган?

И радио начинает говорить голосом Марни.

– Мой муж курит, и я боюсь, что эта привычка его убивает, – говорит оно. Говорит Меган. Говорит Марни. – Мне бы хотелось, чтобы он попробовал перейти на электронные сигареты.

Я перескочил на стол и уставился на радио. Оно что, тоже Глаз? Может ли Марни видеть меня из него? Почему она изображает какую-то Меган или почему Меган изображает ее? Я попытался заглянуть внутрь радио, но все дырочки были слишком маленькими.

– Он курит в доме, да, Меган? – спросило радио.

– Нет. Во всяком случае, не должен, – сказала Меган. Нет, Марни. – Но все равно курит втихаря, когда меня нет. Правда, только если выпьет.

Я знал, что это голос Марни, моей Марни. Я чувствовал, как гул от него передается столешнице, поднимается по моим ногам и доходит до самой груди.

– Ох уж эти хитрые курильщики, – сказало радио. – Почему они думают, что никто не заметит?

– От табачного дыма в доме вонь, – говорит Марни. – Он впитывается в занавески, в мебель. Муж знает, что я терпеть этого не могу.

– У вас есть дети, Меган? Малыши, вынужденные вдыхать яд?

– Ну… нет. Детей нет.

– Уже кое-что. А что говорит муж, когда вы поднимаете эту тему?

– Ох, я ни за что бы не стала ее поднимать. Один раз попробовала, и напрасно.

– Что случилось, Меган?

– Он разозлился. Это мой дом, сказал он, и я сам решаю, что могу в нем делать, а чего не могу. Пришел в ярость и…

Молчание.

– Он начал…

Молчание.

– Вы еще на связи, Меган?

Я подобрался поближе к радио. Оттуда раздался шепот:

– Он стал меня бить.

– Вот как? Ничего себе! И что вы сделали?

– Ничего.

– И все это из-за сигарет?

– Так бывает, только когда он выпьет.

– Вы сейчас говорите о побоях, Меган? Или о курении?

– Пожалуй, о побоях. Да.

– И когда последний раз это произошло?

– Побои? Или курение?

– Побои.

– Сегодня ночью.

– Понимаю. Понимаю. Откуда вы звоните, Меган? Вы сейчас в безопасности?

– На работе в комнате отдыха. У меня перерыв на обед.

– Меган, вы должны уйти от этого человека. Поверьте, дальше будет только хуже.

– Я не могу от него уйти.

– Меган, я очень о вас беспокоюсь. Он не остановится. Он может клясться, что прекратит насилие, но не сдержит слова.

– Он меня любит. Он не нарочно.

– Бьюсь об заклад, он просит прощения и якобы понятия не имеет, что на него находит, когда он выпивает лишнего, говорит, что это больше не повторится…

– Просто сейчас он в очень напряженной ситуации. С деньгами плохо, а у меня домашнее животное, которое… которое ужасно действует ему на нервы.

Значит, это моя вина. Моя вина.

– Домашнему насилию нет оправдания, Меган, – сказало радио. – Я много раз слышала подобные истории. Вам нужно уйти от него, и чем скорее, тем лучше.

– Мы стараемся ради семьи.

– Тем более. Серьезно, Меган, не заводите с ним детей.

– Это почти случилось. В прошлом году я была беременна, но потеряла ребенка. Муж очень на меня злился.

– Разве это любовь, Меган? Злиться на жену за то, что у нее сорвалась беременность?

– Он злился не когда это случилось, а раньше.

– Что вы имеете в виду, Меган?

Что она имела в виду?

– Ну… потому я и потеряла ребенка.

– Он ударил вас и спровоцировал выкидыш?

– Срок был совсем маленьким. Это еще даже не был младенец.

– Меган, послушайте меня. Он убил вашего нерожденного ребенка, тут не может быть двух мнений. Он убил вашего малыша.

Он убил ее малыша.

– Он знает, что сделал. Знает, что виноват и должен загладить вину.

Радио испустило вздох.

– Я потрясена, Меган. Кажется, я просто в тупике. И не понимаю, почему вы до сих пор с этим монстром. Наверняка наши слушатели тоже недоумевают.

– Он грозится сделать кое-что глупое, если я уйду. Кое-что ужасное.

– Это – эмоциональный шантаж. Вы не отвечаете за действия другого человека. У вас есть родственники, к которым можно уйти?

– Они живут по соседству. Прямо под горой.

– Слишком близко, Меган. Вам нужно убраться от него подальше. Поверьте, я знаю, чем кончаются такие истории. Если вы свяжетесь с убежищем, с домом временного проживания, там смогут…

– Идет моя начальница.

– Меган? Меган, вы еще тут? К сожалению, связь прервалась. Мы постараемся ее восстановить. Какой необычный звонок, не правда ли? Начинаешь говорить на одну тему, и вдруг – раз! – беседа сворачивает совсем в иное русло. Я не ожидала ничего подобного, и вы наверняка тоже, но такое бывает в прямом эфире. Это не подстроено, а произошло по-настоящему, и потому так тяжело. Вы слушаете радио 97,1. Оставайтесь с нами в ожидании новых неожиданностей. Не удалось ли снова связаться с Меган? Нет-нет, она больше не с нами.

Когда Марни вернулась домой, то осмотрела все комнаты в доме.

– Роб? – звала она. – Роб?

Но он ушел на сеновал посчитать, сколько осталось тюков сена, проверить уровень ячменя в элеваторе и бормотать себе под нос: «блин, блин, блин».

Марни расстегнула молнию на чемодане, положила его на кровать. Сорвала с ручки старый ярлык, посмотрела на него, прочла «Мельбурн» и скомкала его в кулаке здоровой руки. Потом открыла шкаф и застыла возле него, держа у груди правую руку. Она сказала:

– Что мне вообще взять, Тама? Что мне может понадобиться? Интересно, там холодно? Наверное, так же, как здесь. Глупость какая! Конечно, так же, как здесь. Как думаешь, мне на неделю хватит? А на две? Даже не знаю, что скажет мама. Хотя знаю. «Марни, ты с ума сошла? В каждом браке есть взлеты и падения. Нужно признавать свои ошибки и промахи, а не постоянно винить другого. Ей-богу, будь у меня мужик, который бы смотрел на меня так, как смотрит на тебя Роб, мужик, который любил бы меня так сильно, чтобы ревновать, я бы возблагодарила свою счастливую звезду. Еще перед тем, как твой отец сбежал со шлюхой Дженис, он постоянно пялился на других женщин. Когда мы ехали в магазин, или на регби, или в ресторанный дворик, он оборачивался и таращился на каждую телку, которая попадалась на пути. Серьезно, я боялась, что мы в аварию попадем. И говорила ему: “Ау, Фил, я вообще-то сижу прямо здесь”. А он мне: “А что я сделал?” А я ему: “Если до тебя не доходит, я объяснять не буду”. А он мне: “Ну, я ж просто смотрю, я ж не трогаю”. Хотя на самом деле еще как трогал. Причем я целых полгода об этом ни сном ни духом. Ты не понимаешь, как тебе повезло, Марни. Не ценишь то, что имеешь. Надо быть дурочкой, чтобы бросить такого хорошего парня, как Роб, из-за мелких неурядиц».

Она вытащила из шкафа охапку одежды и побросала в чемодан вместе с вешалками, потом сгребла еще три охапки вещей из комода. Я повозился с язычком молнии чемодана, маленьким, серебристым, потом запрыгнул внутрь и угнездился среди носков. Марни меня вытащила. Я залез обратно, и она вытащила меня снова.

– Тама, у нас нет на это времени. Надо уезжать. – В ее голосе нарастали смятение и тревога.

Марни спустила чемодан по ступеням главной лестницы, потом потащила его к машине. Почему она припарковалась так близко к дому? Почему водительская дверца оттопырена, как раненое крыло? Марни поднялась ко мне по лестнице, ее лицо было каменным, ее глаза тоже были камешками, и я впервые в жизни попятился от нее. Когда она схватила меня, я почувствовал каждый ее впившийся палец и тоже издал полный смятения и тревоги крик: не человечьи слова, а сорочий сигнал, который мне запомнился. Эти звуки иногда доносились до меня из сосняка, но я не был уверен, что издаю их в правильном порядке. Никто не отозвался. Никто не пришел на выручку. Только призрак матери, только призраки братьев, но они не могли помочь, не могли спасти. Перья и кости, они сели на стрехе и запели свою мрачную песню: «Смерть от машины, смерть от машины, смерть от машины». Каменные пальцы Марни, сильно сжимающие мои бока. Машина, которая ждала, чтобы проглотить меня целиком. Марни сунула меня на пассажирское сиденье, сама прыгнула в автомобиль, захлопнула дверь, больной рукой повернула ключ – и все пришло в движение. Меня качнуло в сторону, когти впились в обивку сиденья. Сквозь стекло я видел скользящие мимо кусочки неба, кусочки деревьев, серых эвкалиптов, безлистных тополей, которые засасывали ил в свою сердцевину, и никакого укрытия в лесополосе, никакого выхода. Вниз по холму к голому вишневому саду, с ветвей свисают сосульки, торчит из-под снега мертвая трава, проволочные ограды – все это неслось мимо, словно нет никакого завтра, и крыша была такой низкой, а от двигателя по хребту бежала дрожь. Воздух, вырывающийся из черных отверстий вентиляции, был горячим и становился все горячее, он жег так, что мог поджарить меня на месте. Позади нас исчез дом, машина выдыхала свой яд. И хотя я понимал, что выхода нет, хотя понимал, что такое стекло, но все равно бросался на окна, бился в них всем телом в надежде разбить и издавал беспорядочные крики, полные смятения и тревоги.

– Тама, что ты делаешь? – воскликнула Марни. – Хватит, прекрати!

Машина начала вилять, я почувствовал, как меня бросает из стороны в сторону. Вот сейчас я или разорвусь пополам, или сверну себе шею! Впереди возникла изгородь, Марни закричала, я закричал тоже, она пришла за мной, смерть от машины, но Марни вдавила куда-то ногу, нас швырнуло вперед, потом назад, а потом все остановилось. Я тут же попытался протиснуть клюв в дверную щель, посмотреть, нельзя ли так выбраться. Мимо, сигналя, прогрохотал грузовик.

Марни ненадолго опустила голову на руль, она прерывисто дышала и смотрела, как я скребусь в стекло.

– Похоже, ты не уезжаешь, – сказала она. – Да, Тама?

Она потянулась к моей двери, открыла ее, и я выпорхнул наружу, благодаря свою счастливую звезду, и полетел назад над дорогой Пустошей, над гравием, к дому цвета яичного желтка.

Марни еще некоторое время посидела в машине, и я подумал, что она может не вернуться. Я смотрел с переднего крыльца, как мимо, сигналя, проехал другой грузовик, потом еще, и Марни, конечно, отогнала автомобиль с опасного места, и, да, в конце концов она развернулась и повторила мой путь, вернулась следом за мной домой. Распаковала чемодан. Вытащила из морозилки мясо. Приготовила ужин. Слушала и кивала, когда Роб говорил, что все произошло из-за того, как сильно он ее любит, она же понимает это, ведь правда?

Так что, похоже, в том, что потом случилось, виноват я.

Подбородок Со Шрамом нанес последний удар, сосновое бревно раскололось пополам, отрубленная верхушка упала на землю. Они с Робом практиковались на заднем дворе, приноравливаясь один к другому, подбадривая друг друга выкриками: «Наддай! Наддай!», а когда наддали достаточно, то стали чистить на крыльце свои топоры.

– Как дела у Кама? – спросил Роб.

– Да знаешь, – сказал Подбородок Со Шрамом, – он считает, что это его не остановит.

– Он хотел двадцать кусков, – сообщил Роб, – за мизинец.

– Ага, – поддакнул Подбородок Со Шрамом.

– Вот тебе и новый шерстяной пресс.

Они открыли каждый свою бутылку пива и сделали по глотку.

– Пришлось просить взаймы у богатенького свояка, – сказал он, – да и тот смог мне только десятку дать. Они копят на сетки от птиц для своих гребаных вишневых деревьев.

– Кам сказал, ты его уболтал взять поменьше.

– Ну да, это ведь всего лишь мизинец.

Подбородок Со Шрамом сделал еще глоток пива.

– Но теперь-то он доволен, так? – спросил Роб. – Не будет давать ход делу?

– Он не будет давать ход делу, – подтвердил Подбородок Со Шрамом.

Роб испустил долгий медленный вздох. Выпил пива. Посмотрел в небо.

И я не доверял ему, и правильно поступал.

Я стал очень внимательно следить за Робом. Как-то я пробрался под ванну, рассмотрел его носок, который выглядел как убитое мною существо, и начал таскать и другие его вещи: крышку с зубчатыми краями от пивной бутылки, монету, что он вечно крутил на столе, пока она не превращалось в размытое золотое пятно, пачку сигарет с картинкой младенца, который дышит через трубочку, пачку сигарет с картинкой умирающего на кровати мужчины, ломтик бутерброда с толстым слоем масла, зеленую пластмассовую зажигалку, заляпанную кофейную кружку с изображением цветка, обрезанный ноготь с ноги, таблетки от головной боли в серебристой упаковке, страницу газеты (он скрутил ее в подобие веточки, чтобы пустить на растопку), подставку для яиц в виде цыпленка с отверстием в спине, обглоданную дочиста куриную кость, гигиеническую помаду, которая, по его словам, не была пидорской, кожуру апельсина, срезанную сплошной непрерывной лентой. Все это отправилось под ванну, в темень, к журчащей трубе, где никто не нашел бы все эти мои улики, мои вещественные доказательства, да только однажды Марни вернулась домой из магазина «Платья и повседневная одежда от Линетт» и застукала меня с носком, парой тому, что уже лежал в моем тайнике.

– Ах ты плутишка плутоватый, – сказала она, наводя на меня телефон и включая видео, – ты не должен таскать вещи Роба, если меня нет поблизости. А если я есть, то тем более. Тебе вообще нельзя брать его вещи.

Но я помню, как она улыбалась от моей проделки и все равно выложила ролик с носком в интернет. И меня лайкнули десять тысяч человек, и больше трех тысяч поделились этим видео.

Скучал ли я по своей семье? По своей кровной семье? Конечно, конечно. Я не смел возвращаться в сосняк, но смотрел, как моя стая ковыряется в земле на пастбищах, ища червячков и личинок, или лежит, распластавшись, в солнечном трансе, или рассаживается по столбам изгородей и линий электропередач, чтобы издавать громкие переливчатые трели будто бы одним голосом. Я наблюдал, как они проносятся надо мной, словно мимолетные мысли, черные тела с проблесками белого. Я видел то силуэт своего отца, то силуэт сестры. Они не обращали на меня внимания и не отвечали, когда я пытался их окликнуть. Не зря отец сказал, что я даже не воспоминание, даже не призрак.

Деревья оживали от сорок, которые старательно делали новых птенцов, каждый самец взгромождался на свою самку, для равновесия плашмя прижимал клюв к ее голове и бил крыльями в воздухе, чтобы оставаться на месте, и сосны сотрясались от любви. Так уж заведено в дикой природе. Я смотрел, как птицы вьют гнезда на защищенных от ветра развилках ветвей, используя в качестве строительного материала всякую всячину. До чего же прекрасны были эти чаши из прутьев и лозы, проволоки и шпагата, среди которых не сыщешь двух одинаковых! Каждая мать начинала, громоздя ветки, а на них мастерила внешнюю оболочку гнезда, достаточно крепкую, чтобы защитить яйца, достаточно крепкую, чтобы выдержать птенцов. Я подглядел, в дело идут самые разные штуки: лоскуты мешковины, обрывки веревок, фольга, длинные кусочки пластика, нейлоновые нити, осколки фарфора, осколки стекла, носовые платки, ложка, спичечный коробок и три бельевые прищепки Марни. Интересно, это тоже так заведено в дикой природе? Я не знал, не мог ничего сказать, мог только наблюдать издалека, как сороки занимаются своими сорочьими делами. Когда постройка наружной оболочки завершалась, а все ее части были переплетены между собой так, чтобы противостоять любым ветрам, сорока-мать выстилала внутренности гнезда мягкими слоями всего, что только удавалось найти: травой и перьями, клочками шерсти, лентами эвкалиптовой коры – и иногда ее самец тоже притаскивал для подстилки что-нибудь мягкое. Делал маленькие подношения, подарочки. Я не мог видеть, что там внутри, но помнил свои ощущения до того, как выпал из своего гнезда. Помнил мягкий, как перья, дом, который создала моя мать, помнил, как она заслоняла меня крыльями, если начинался дождь или мне становилось тяжело дышать от жаркого солнца.

И я помнил свитер Марни, мягкий, будто перышки, который она свернула, делая для меня гнездо.

И я помнил вот что еще: как мой отец однажды пролетал над ярким, как желток, домом, и в клюве у него был пучок травы такой же длины, как прядь волос, что он вырвал из головы Марни. Гибкая и крепкая трава колыхалась у него за спиной, пока он летел домой в сосняк, к своей новой подруге. Я знал, я знал. И она, эта подруга, которая не была моей матерью, возьмет у него травяной пук и вплетет в гнездо, которое строит для их новой семьи.

– Это вкусно, Марни, – сказал Ник, нарезая мясо.

– Свежайшее, считай, еще блеет, – заметил Роб. – Забили одну из немолочных овец.

– Хватит-хватит, – сказала Марни. На ней были серебряные серьги-бабочки, подарок Роба, которые на самом деле не в ее вкусе, но я не сообщил ему этого.

– Они просто хотят побольше узнать про овцеводство, зайка, – сказал Роб, – а я всего лишь иду им навстречу.

– Блеет? – переспросил Ник. – Или кровит? Ха-ха. – Он гонял по тарелке морковину. Ковырялся в жареной картошке. – Не хочется снова поднимать эту тему, но ты говорил с банком насчет ирригации?

– Ну, нас пока и так нормально заливает, – сказал Роб.

– Только ты не можешь вечно полагаться на этот оросительный канал, – ответил Ник. – Рано или поздно муниципалитет заставит тебя действовать. Если мы вместе подадим заявку…

– Да все в порядке, дружище, – бросил Роб.

– В общем, мы решили заняться персинами, – сказала Анжи. – Посадим их восточнее вишен, там у них будет больше всего солнца.

– Там мой отец люцерну растил, – сообщил Роб. – Пока не продал эту землю парочке идиотов из Окленда. Они хотели заниматься виноделием, но только по выходным. Так ни одной лозы и не вырастили.

– Я из Окленда, – сказал Ник.

– Точняк. – Роб положил себе еще мяса.

– Ха-ха.

– Папаша годами очищал эту землю от камней, пока она не стала пригодна для травы, – сказал Роб. – Повсюду наваливал горы из камней.

– А мы-то удивлялись, откуда они, да, Анжи? Понадобилась целая вечность, чтобы от них избавиться, когда мы сажали вишни.

– Это речные булыжники, – объяснил Роб, – из высохшего речного русла.

Я перелетел к Марни на плечо, и она скормила мне кусочек мяса, потому что любила меня.

– Прямо за общим столом, детка?

– Ник и Анжи не против.

– Блеет или кровит, ха-ха, – сказал я. – Не ценишь то, что имеешь. – Я растопырил перья. Теперь я сидел в кухонной раковине под струей воды из крана.

– Видите, с чем приходится мириться? – спросил Роб.

– Невероятно, – сказал Ник.

– Могло бы быть и хуже, – произнесла Марни. – Ты мог бы жить с тещей. – Серебряные бабочки подрагивали, когда она говорила.

– Вы, девочки, слишком строги к Барбаре, – сказал Ник. – Она милейшая женщина.

Марни посмотрела на Анжи, а Анжи посмотрела на Марни.

– Большая удача, что она нам помогает, – продолжил Ник. – И с малышом у нее отлично выходит.

– Ну еще бы, – кивнула Марни, – он ведь мальчик.

– Это противоестественно, – сказал я и проглотил еще кусочек мяса.

– Поразительно!

– Мама называла их папиными могильными курганами – эти груды камней. Камни постоянно вылезали из-под земли, а папаша продолжал их собирать.

– Возле сарая один до сих пор стоит, – сообщила Марни. – Настоящая громадина.

– А что за неведомая херня такая – персины? – спросил Роб.

– Они по вкусу как персики и такие же сочные, а кожица и запах как у нектарина, – объяснил Ник. – Новый гибрид, самый топчик.

– Ну, раз ты так говоришь, – фыркнул Роб.

– Мы сделали выводы, дружище. Людям хочется новенького. И на этом можно заработать реальные деньги.

– Вот, к примеру, авокадо, – сказала Анжи. – Или киви. Персины могут стать такими же популярными.

Ник сказал:

– Вам бы разнообразия добавить. Это снизит риски, если какой-то из рынков станет нестабильным. Даже если одна сфера прогорит, у вас останутся остальные. Может, барыши и снизятся, зато стабильности добавится, бизнес станет более надежным. Вы работаете в отрасли с низкой рентабельностью и невысокой прибылью, которая традиционно производит сырье, которому трудно придать какие-то индивидуальные черты, выделиться на общем фоне. Конечно, можно полагаться на старые добрые методы, но, если использовать землю и по-новому тоже, есть шанс преуспеть. Вот вам один подход. А можно выстроить цепочку производитель – потребитель на основе интернет-продаж. Там сейчас вся движуха. За этим будущее. Вам же наверняка интересно не зависеть от колебания стоимости сырьевых продуктов, перейти к определенности цен и выйти на конечного потребителя.

– Да у нас все нормально, – опять заверил Роб.

– Нет, ну серьезно. Почему бы вам не обзавестись несколькими источниками дохода?

– Мы уже обзавелись. Мясо и шерсть.

– А помимо них? Помимо овец?

– Можно же подумать на эту тему, правда? – спросила Марни. – Я имею в виду, шерсть приносит все меньше и меньше денег, раз уж приходится платить стригалям.

– Видишь, от таких продаж толку мало, – сказал Ник. – Надо, чтобы ваш товар оказался на самом верху ценовой цепи. Добейтесь, чтобы из него делали ковры для частных самолетов. Для «Мазарети». И затраты на ирригацию окупятся.

– За шерсть тоже до сих пор платят, – возразил Роб, – и за мясо. – Он сделал большой глоток пива. – Если бы только у овец прекратились выкидыши! Я сегодня еще четыре трупика нашел.

– Это ничего не означает, – сказала Марни.

– Это может означать кампилобактериоз[2], – сказал Роб. – От него бывает эпидемия выкидышей.

– Но мы всегда теряли какое-то количество ягнят.

Роб посмотрел на меня.

– Ты ведь знаешь, что эту болезнь переносят птицы.

– Вы могли бы заняться вдобавок другой породой, – предложил Ник. – Я смотрел в «Нэшионал бизнес ревю» про одного парня, который импортировал из-за границы эмбрионов. Тех, у которых черные морды и колени, а еще им как будто начёс делают…

– Валлийские черноносые, – сказал Роб.

– Точно! Они славятся как самые симпатичные в мире овечки.

– Симпатичные мне ни к чему.

– Но тогда ты сможешь принимать экскурсии. Азиатские туристы по ним с ума сходят.

– Экскурсии, значит?

– А почему нет? Небольшое прибыльное дельце с участием азиатов. – Ник окинул взором продавленную мебель и видевшие виды занавески. – Сделаете небольшой ремонт, и бери с туристов, сколько пожелаешь.

Роб что-то неопределенно промычал, открыл новую бутылку пива, разом ополовинил ее и сказал:

– Отец раньше разводил мериносов. Потом стоимость тонкой шерсти резко упала, и он переключился на мясные породы. Хер поймешь, зачем так поступил, им высокогорье не подходит. Они выжирают тут все подчистую, земля делается уязвимая, нестабильная. На ней селятся кролики. Северо-западный ветер сдувал верхний слой почвы, и в самые поганые дни пылища стояла такая, что в двух шагах впереди ничего не разглядеть. А вот сорняки остались на месте, никуда не делись. Тогда папаша перешел на помеси, но ущерб уже был нанесен, и с тех пор я за это расплачиваюсь. Шерсть мериносов опять высоко ценится, по телику крутят историю про нашего соседа, которые подписал контракт с итальянским пошивочным ателье, и там показано, как он расхаживает по загону в итальянском костюме и резиновых сапогах, идиот идиотом, но, думаю, когда приходят большие деньги, так и надо делать. Я пытался уговорить отца снова заняться мериносами, но он ни за что бы не признал, что совершил ошибку, а потому выстрелил себе в голову и выбил мозги.

Все замолчали.

– Небольшое прибыльное дельце, – сказал я.

Молчание продолжалось.

Я начал насвистывать «Даму в красном».

– А еще, – сказал Ник, – можно делать деньги на побочных продуктах. Ягнячьи желудки используют для заживления ран, тебе это известно? Человеческий организм не отличает ткани ягненка и собственные кожные покровы. Благодаря желудкам восстановление идет быстрее.

– Я читала, на костюмы для «Властелина колец» пошла шерсть альпака, – заметила Марни. – На них наверняка можно заработать.

– Она верно мыслит, – сказал Ник, – заведи альпака.

– Дружище, у нас уже и так три с половиной тысячи голов овец, а мне бы хотелось выходной хотя бы раз в году. Или в два года.

– Значит, надо стремиться к меньшим затратам и большей производительности. В идеале к автономным процессам, чтобы в них не вмешиваться. Которые идут, образно говоря, без рук.

– Без рук, – сказал Роб.

– Без рук, – сказал я и вспорхнул на краешек стола.

Ник вытянул указательный палец и слегка ткнул мне в брюшко.

– Какая умная птица.

– Меня от него передергивает, – буркнул Роб. – Сороки – чертовы вредители.

– Без рук, – сказал я.

– В наши ловушки ни одна не попалась, – сказала Анжи. – Иногда опоссумов ловили, иногда – хорьков, а сорок – ни разу.

– Если хотите, одолжу вам мой двадцать второй калибр, – предложил Роб. – Бах-бах-бах, и готово. Куда быстрее.

– Тише! – показала на меня Марни.

– Только лицо придется прикрыть: они запоминают лица.

– Спасибо, обойдусь, – сказал Ник и снова ткнул мне в брюшко.

– Дам тебе несколько бесплатных уроков стрельбы. Это весело, обхохочешься.

– Не надо, дружище, спасибо.

– Ага, я так и думал. Не хочешь руки пачкать.

– Грязно и кроваво, – согласился Ник.

Роб засмеялся.

– А что вы тогда делаете с теми, кто попадается в ваши ловушки?

– Гуманно освобождаем, – ответила Анжи.

– Чего-чего?

– Отвозим их в горы и выпускаем.

Роб запрокинул голову и расхохотался.

– Гениально! Гениально, черт побери.

– Не все такие хладнокровные, как ты, – сказала Марни.

– Потому-то нам и нужны сети, – добавила Анжи. – Мы потеряли четырнадцать процентов первого урожая, потому что пользовались ловушками и муляжами птиц. А с сетями птицы не смогут нанести нам ущерба.

– Можете поставить ловушки с зеркалами, – сказал Роб.

– Правда? Они работают?

– Так говорил мой папаша. А еще можно просто сбивать машиной. Это легко.

– Тише! – снова сказала Марни и прикрыла мне уши.

Анжи засмеялась.

– Знаете, когда мы были маленькими, она похоронила раздавленного ежика. И заставила всех нас спеть гимн «Ближе, Господь, к тебе» в память о погибшем на дороге.

– Она чересчур чувствительная, – сказал Роб и чмокнул Марни в щеку влажными от пива губами. – Вечно притаскивает домой всякое раненое зверье. Но никто не выживает.

– Без рук, – сказал я.

– Почти никто, – поправился он.

– Семьдесят тысяч на гектар, – сказал Ник. – Такой заем нужен нам на сетки. Но, судя по прибылям с первого урожая и видам на второй, банк через два года предоставит нам финансирование.

– А потом, если все пойдет, как задумано, займемся и персинами, – подхватила Анжи.

– Молодцы, – проговорил Роб.

– Да, молодцы, – согласилась Марни, не поднимая глаз от своей тарелки. – Но если птица попадется в ловушку с зеркалом, что потом будет?

– Анжи с Ником сами во всем разберутся, – сказал Роб, – или попросят об этом меня.

– Что это значит?

– Боже, Марни, ты и сама все понимаешь.

– Как бы там ни было, – сказал Ник, снова тыкая мне в брюшко, – ты нанимаешь больше работников, увеличиваешь производство, а потом просто сидишь и смотришь, как к тебе текут денежки.

– А платить им чем, шерстью? – спросил Роб.

Ник продолжал тыкать в меня пальцем.

– Тебе надо подумать про вертикальную интеграцию.

– Вертикальную? Стоя, что ли?

– Ха-ха, именно. – Тычок. – Я планирую выйти на пенсию к сорока годам. – Тычок. Тычок.

Я клюнул его палец.

– Блин!

– Боже мой, с тобой все хорошо?

– Тама! Плохой мальчик! Шалун!

– Да нормально все, нормально. Смотрите, крови нет. Ха-ха.

– Марни, выстави его из дому.

– Там мороз.

– Ничего, будет ему урок.

– Он замерзнет.

– Серьезно, со мной все в порядке. Крови нет.

– Честно говоря, ты ему докучал.

– Хотя бы унеси его к нему в спальню.

– У него есть спальня? – Ник снова уставился на меня.

– Ой, конечно, – сказал Роб. – Жена его даже гадить по команде приучила.

– У нас с ним очень популярный канал, – сказала Марни. – Вернее, у Тамы. В сети его любят. Мемы с ним делают.

– Вам бы почитать сообщения, которые шлют его поклонники, – буркнул Роб. – Они как с ума посходили.

Я перепрыгнул обратно на плечо Марни, легонько клюнул ее в щеку – чмок – оправил клювом волосы.

– Правда? – спросил Ник. – Может, им поговорить с Лакшми, а, Анжи?

– Лакшми – это кто? – поинтересовалась Марни.

– Мы вместе изучали ведение бизнеса. Она очень умная. Специализируется на сетевом маркетинге.

– Сколько у вас подписчиков? – сказал Ник.

– Где-то сто тысяч, – сказала Марни.

– Сто тысяч? – Он перестал потирать свой палец и направил его прямо на меня. – Вот оно, ваше прибыльное дельце.

В крыше кто-то жил. Какие-то существа суетились над нами в темноте. Скреблись, царапались, стучали, и это были не птицы.

– Разве ты не чувствуешь запаха? – спросила Марни. – Особенно в ванной, у туалетного столика?

– Не чувствую, – сказал Роб, бросая у камина охапку сосновых дров.

– Я не сочиняю.

– А я и не говорю, что ты сочиняешь. – Он стал разводить огонь, скручивая газету в трубочки вроде веток и укладывая их поверх сосновых шишек в очаге.

– Сходи в ванную, встань перед туалетным столиком и скажи, есть запах или нет.

– Что ты от меня еще хочешь, Мар? Я расставил ловушки. Заделал все дырки, которые только нашел. Но они всегда находят новые пути.

– Нужно вызвать санитарную службу. Линетт дала мне телефон одного парня в городе. С этим надо разобраться до приезда Лакшми.

– Блеет или кровит, ха-ха, – сказал я.

– Пусть Лакшми принимает нас такими, какие мы есть, – сказал Роб. – Не хочу, чтобы какой-то посторонний мужик лазил по нашему дому. Открывал все шкафы. – Он положил щепки поверх газеты и шишек, крест-накрест, шалашиком, оставил щели для воздуха, щелкнул желтой зажигалкой (потому что я стащил и зеленую, и синюю), появился огонек, пламя занялось, я увидел, как обгорают края бумаги – яркие зазубренные линии напоминали границу между горами и небом на закате, когда исчезает солнце. Еще я увидел черные очертания, которые огонь рисовал на бумаге, контуры деревьев на холме, и эти контуры тоже стали огнем, который пожрал собственные тени. Роб пристроил сверху пару полешек, шалашиком уперев одно в другое.

– Линетт говорила, он очень хорош. Он выезжает на место и делает смету бесплатно.

– Да уж наверняка, – сказал Роб. – Заодно и быстренько твой ящик с бельишком осмотрит!

– Ты понимаешь, как это звучит?

– Такое сплошь и рядом случается. В прошлом году одного такого поймали, его скрытая камера засекла. Лицо на записи размыто, но чем он занят, сразу видно.

В крыше что-то зашуршало, скрежетнуло. Заметалось и застучало. Марни сказала:

– Звук такой, будто они сюда хотят прорваться. Вот-вот попадают прямо нам на колени.

– Я сам раздобуду яд, – пообещал Роб. – Какой-нибудь широкого спектра действия, да, Тама? – Он подтолкнул меня кочергой. – Ням-ням-ням.

– Ням-ням-ням, – сказал я.

Роб поставил перед камином экран, а потом включил телевизор, чтобы посмотреть криминальный сериал про молодых влюбленных, которые наткнулись в парке на тело прекрасной раздетой женщины. «Вот тут сохранился смазанный отпечаток. Пробей по базе данных, Трент».

– Специалисты постоянно работают с такими вещами, – сказала Марни. – Нам нужна помощь профессионалов.

– Нужно просто уметь думать, как крыса, – проговорил Роб, поднимая выше подставку для ног своего телевизионного кресла.

– Она мертва не меньше двенадцати часов, – сказал я.

Марни протянула руки к огню.

– Знаешь, они и пожар могут устроить, если перегрызут какой-нибудь провод.

– Эти раны получены при самозащите, – сказал я.

– Я сам все сделаю, – сказал Роб. – Сэкономлю для разнообразия.

Шорох, беготня, возня, глухой стук.

Через несколько дней он принес домой бидончик с отравой. Подождал со стремянкой у двери ванной, пока Марни закончит принимать душ, и, как только вода перестала литься, открыл дверь. Оттуда дождевыми тучами повалил пар, Марни завернулась в полотенце и попросила:

– Дай хоть одеться.

Роб выключил ржавый нагреватель, остановился у туалетного столика, принюхался.

– Ну что? – спросила Марни, которая из-за тесноты все еще оставалось в ванне – вылезти ей было некуда. – Чувствуешь запах?

– Вроде да, – сказал Роб, уставившись в потолок. – Но нужно будет еще разложить яд по всему дому. Если они наверху, то и вниз тоже проберутся. – И он стал озираться в поиске укромных мест. Посмотрел на зазор между полом и ванной.

– Что за неведомая херня такая – персины? – сказал я.

– Нет. Это слишком опасно для Тамы, – возразила Марни. – И я никогда не видела их в доме. Ни одной.

Роб поставил на туалетный столик бидон, снял с него крышку, и из-под нее так вкусно пахнуло, словно ягодами, словно вишнями, что мне захотелось нырнуть внутрь и хорошенько полакомиться. Я полетел к бидону, став не более чем смазанным пятном в затуманенном зеркале, Роб с Марни тоже стали пятнами, а призраки моих братьев были пятнами пятен, они сидели на смазанном карнизе занавески и пели: «Поешь ягод. Поешь вишен». Я оглянулся, и оказалось, что Марни вытирает полотенцем свои черные волосы, свою белую кожу, она такая красивая, а Роб затаскивает в ванную стремянку, откалывая со стен кусочки там, где что-то уже отвалилось раньше, и Марни воскликнула: «Осторожнее!», потому что он чуть не задел абажур, который казался похожим на луну, куда набились дохлые мотыльки. Я придвинулся чуть поближе к бидону, пока Роб возился со стремянкой, устанавливая две ее ножки на полу, а две другие – в мокрой ванне.

– Думаешь, это надежно? – спросила Марни. Потом она заметила, как я пробираюсь по туалетному столику мелкими-мелкими шажками, и закричала: – Роб! Крышка!

– Что ж, стоило попытаться, – проворчал он и закрыл бидон.

– Это не смешно, – сказала Марни.

– Держи ровно, – велел Роб и стал забираться по стремянке, но она заскользила, накренилась, и Роб, успевший добраться до середины, чуть не упал. – Хочешь, чтобы я свалился? Хочешь, чтобы я свернул себе шею?

Марни подоткнула полотенце, чтобы не разматывалось, и Роб снова полез наверх, под самый потолок, а там остановился и подцепил бидон, повесив его на руку, как сумку. Я никогда не замечал, что в потолке, прямо над туалетным столиком, есть маленький лаз, крышка которого была выкрашена белым и заплесневела, как и все вокруг. Роб открыл ее и посветил фонариком внутрь темной дыры, а потом и сам там исчез.

– Осторожнее, – предупредила Марни. – Ты вторгаешься на их территорию, и они могут на тебя броситься.

– Я вторгаюсь на их территорию?

– Ну, – сказала Марни, – я просто думаю как крыса.

Из дыры на нас обрушилась вонь: прелой соломы, чего-то непогребенного. Роб загремел чем-то у нас над головами, и гранулы отравы стучали, как дождь, и одна из них, небесно-голубая, проскакала по ступеням лестницы и приземлилась у моих ног. Марни протирала зеркало и разглядывала себя то левым, то правым глазом, упиралась кулаками в талию, чтобы та выглядела у́же.

Я понюхал небесно-голубую гранулу. Пахло вкусно. Немного погонял ее по холодному полу. Вкусно, очень вкусно. Можно было спрятать ее под ванну вместе с другими вещами, которые я умыкнул у Роба. Со всеми этими уликами, доказательствами, собранными, чтобы быть на шаг впереди него. С его таблетками от головной боли, золотой монеткой, дочиста обглоданной костью. С пачкой сигарет, где изображен умирающий. С подставкой для яиц в виде цыпленка с углублением в спине. С непидорской гигиенической помадой. С лентой апельсиновой кожуры, которая совсем ссохлась и сморщилась. Я мог бы засунуть гранулу туда, в самый дальний угол.

А мог бы и проглотить ее за один раз. Я снова принюхался. Пахло ягодами, пахло вишней.

– Тама, нет! – воскликнула Марни, схватила гранулу, зашвырнула ее в умывальник, а потом схватила и меня. – Ты уже съел что-то? Тама? Тама?

Я не знал, что она хочет от меня услышать, но она ждала ответа, широко раскрыв глаза от страха. Я сказал:

– Это не место преступления.

Марни открыла мне клюв и заглянула в него с таким отчаянием, будто завтрашнему дню не суждено наступить.

– Ты съел что-то?

– Ням-ням-ням.

– Роб! Роб! – закричала она.

В люке возникло его лицо.

– Я отобрала у Тамы гранулу, и теперь не знаю, не наелся ли он яда. Где, черт возьми, он ее взял? Ты ему дал, что ли?

– Не городи чушь.

– Как ты думаешь, он в порядке?

– Вид у него вполне нормальный.

– А что, если он все-таки наглотался отравы?

– Узнаешь через час-другой.

– Хочешь, чтобы я свернул себе шею? – сказал я.

– Я звоню ветеринару.

Роб вылез из дыры, весь в пыли и грязи, а когда он закрывал крышку лаза, его руки оставили на ней черные отметины. Он взял гранулу и спросил:

– Вот эта, что ли?

Надо было ее спрятать, пока у меня имелась возможность, ведь это была улика, много о нем говорившая, и ее место – среди других улик. Я готов был заклевать себя.

– Он ничего от нее не отъел, – сказал Роб. – Посмотри, она совершенно целая.

Марни протиснулась мимо стремянки и стала разглядывать гранулу, поднеся ее к самым глазам и изучая каждую грань. Прямо у нее перед носом пахло ягодами, вишней, но унюхала ли она этот аромат? Я затрепетал крыльями и разинул клюв, будто птенец, как в те времена, когда она кормила меня из маленьких шприцев чем-то измельченным, размятым и отмеренным, как в те времена, когда она спасла меня.

– Это не для птиц, – сказала Марни, бросила гранулу в бидон и плотно закрыла крышку.

Но потом она на протяжении нескольких часов сидела с телефоном и смотрела на фотографии больных попугаев корелла, волнистых попугайчиков с трубочками для искусственного питания в клюве и канареек, которых держали под струей воды.

Снег выпал на той неделе, когда начали появляться ягнята, и, конечно, они стали рождаться слишком рано, и, конечно, было слишком холодно. Среди них попадались и двойни, и тройни, сплошные дрожащие ножки и пушистые хвостики. Я чуял кровь.

– Держи эту херову птицу от них подальше, – сказал Роб.

– Ты когда-нибудь видел, как сорока нападает на ягненка? – спросила Марни.

– Такое случается. Я об этом слышал.

– Но все-таки не видел.

– Зато слышал. Сороки атакуют слабых ягнят. Рвут их. Выклевывают глаза.

Еще одна страшилка про сорок.

– Ни единому слову не верю, – сказала Марни. Она кормила меня тыквенными семечками, держа их зубами. – Ты ни за что ничего такого не сделаешь, правда, Тама? Ты хороший мальчик, самый лучший мальчик.

Я знала, что она меня любит. Но чуял кровь.

И видел, как Роб взгромоздился на старый двухколесный мотоцикл, чтобы ехать со своим ружьем вверх по холму, к соснам. Он натянул черную балаклаву, закрыл лицо, как преступник, и вскоре я услышал, как сороки издают свои сигналы тревоги, а когда раздались выстрелы, посмотрел на Марни, а она посмотрела на меня и сказала:

– Он бьет кроликов. Всего лишь кроликов. Они – вредители.

И я ей поверил.

Роб действительно всегда помогал ягнятам, лишившимся матерей: тем, которые пролезли на соседнее пастбище и не могли вернуться обратно, и тем, что родились от плохих мамаш, которые просто ушли от своих детей. А еще он спасал беременных овец, которые переворачивались на спину и не могли самостоятельно встать, их ноги торчали вверх, а оставшись в таком положении, овцы задыхались. К некоторым он не поспевал вовремя или не замечал их за пучками травы, и они, раздутые и зловонные, лежали по нескольку дней, и тогда четыреста пятьдесят долларов отправлялись на хрен в яму с трупами – сто тридцать долларов за сдохшую овцематку и два раза по сто шестьдесят за сдохших ягнят, и клянусь богом, это глупые животные.

– Многие фермеры о них даже не беспокоятся, – сказала Марни, обращаясь к Анжи и развешивая выстиранное белье, – и просто позволяют им умереть. А Роб спасает всех, кого только сможет. Вот такой он фермер.

Я висел вниз головой на бельевой веревке и ждал, пока Марни меня подтолкнет. Она сделала это и сняла на видео, как я переворачиваюсь: Тама онлайн. Двадцать две тысячи лайков.

Как только рождался ягненок, мать-овца вылизывала его досуха, чтобы не замерз насмерть, а потом он вставал на свои дрожащие новенькие ножки и начинал сосать ее. Если ягненок появлялся на свет мертвым, он не вставал. Иногда мать начинала лизать его, пытаясь вернуть к жизни это маленькое теплое существо, которое пахло, как ее младенчик, но потом наконец отворачивалась и оставляла его Робу, а тот с глухим стуком забрасывал тельце в прицеп своего квадроцикла. Бух. Бух. Он грузил в трейлер также и овцематку, чтобы отвезти ее в стригальню, хватал, пока она не успела убежать, но, если ей это все же удавалось, Роб привлекал к делу Дымку, нелающую собаку. Дымка никогда не подавала голос; ей это было незачем. Она кралась к овце, не сводя с нее взгляда, кралась и не сводила взгляда, а Роб тем временем свистел и покрикивал: «Вперед, Дымка! Сидеть, Дымка! Вперед! Гони!» Если мать умирала родами, Роб отвозил ее к яме с трупами, и дохлых ягнят он подбирал тоже, но не кидал в яму, ведь их можно было продать за деньги. Он оставлял их трупики за главными воротами на Уайлденесс-роуд, и кожевенник приезжал за ними, чтобы пустить кожу на перчатки, пиджаки и внутреннюю часть обуви. Осиротевшие ягнята и потерявшие детей овцематки: это было опасное время, кровавое, и я чуял запах крови. Но ни разу не тронул ягненка. Ни разу не тронул живого ягненка. Особенно если кто-то мог это увидеть.

Роб приносил слабеньких ягнят, ягнят-сироток, в дом. Рассаживал их по картонным коробкам в гостиной, где не место для животных, и мне едва удавалось протиснуться среди них на свое обычное место у камина, где я обычно лежал сперва брюшком, а потом спинкой к огню. Марни приподнимала ягнятам подбородки, чтобы шейки у них были прямыми и ничем не придавленными, а потом совала им внутрь розовую трубочку, все глубже и глубже, и заливала туда что-то похожее на молоко их матерей, хотя это было не оно. Когда молодняк становился крепче, его начинали поить из бутылочек с розовыми резиновыми сосками: ягнята сосали так энергично, что Марни приходилось держать бутылки обеими руками. Я пытался топорщить перед ней крылышки и разевать клюв, но теперь ее детишками были эти ягнята. Они целый день блеяли в своих коробках, да так громко, что только чудом не развалили весь ветхий дом. Марни посадила меня на спину одному из них и прикрыла сверху моим желтым одеялом: «Новый друг Тамы». Двадцать одна тысяча лайков.

– Это вот так ты держишь его подальше от молодняка? – спросил Роб, уставившись на меня своими глазами-камешками.

– Да, ты только посмотри, как он рвется убивать ягнят, – ответила Марни. – Уже все ноги им поотрывал.

– Мы не можем себе позволить потерять хотя бы одного, – сказал Роб. – И так выкидышей было предостаточно.

– Но это, во всяком случае, не кампилобактериоз, – сказала Марни, – не полная катастрофа.

– Однажды эта твоя птица отщипнет кусок от ягненка, распробует на вкус, и тогда пути назад не будет. На карту поставлено наше средство к существованию.

– Тама сам может стать нашим новым средством к существованию.

– Ну, это еще бабушка надвое сказала.

Я полетел в стригальню, чтобы немного побыть в тишине и покое, мать их за ногу, но она была забита лишившимися ягнят овцами, они тоже блеяли и звали из своих стойл потерянных детишек. Значит, надо на сеновал, решил я, или в зернохранилище, оно там рядом. Может, кто-нибудь забыл прикрыть крышку, тогда можно будет забраться внутрь, зарыться в ячмень и возблагодарить свою счастливую звезду. Чуть-чуть вздремнуть и проесть выход на поверхность. Но прежде, чем я успел покинуть стригальню, явился Роб со своим мясницким ножом и начал что-то кромсать в углу. Я разглядел, что он режет на части трупик ягненка. Со стропил все было отлично видно. Он отрубил голову и ноги, вспорол живот и снял шкурку с короткой желтой шерсткой, распластал ее, сделал по дырке в каждом углу и пошел обратно в дом. Я почуял запах освежеванного ягненка. И совсем чуть-чуть его понюхал. Совсем немножко. Матери, которые больше не были матерями, блеяли в своих стойлах.

Когда Роб вернулся, то нес одного из ягнят Марни. Поставил его на стол, где за минуту до этого разделывал тушку – вот таким он был фермером, – сунул левые ножки малыша в дыры на левой стороне шкурки, перекинул ее через спинку ягненка и сунул его правые ножки в дырки справа. Получился ягненок в ягнячьей шкуре. Роб отнес его в стойло к одной из потерявших детеныша овцематок, та притопнула копытом и издала долгий низкий стон. Роб тихонько подталкивал к ней малыша – ближе, ближе, пока он не учуял запах молока, а мать не учуяла запах чуда: ее ягненок, ее собственное дитя, возвратилось к жизни.

На следующий день Роб перевел все вновь созданные пары из овец и ягнят в ближайший к дому огороженный выпас, защищенный тополями от самых сильных ветров, где стаял снег и пробивалась травка. Он вбил в землю колья и привязал к ним матерей за заднюю ногу, чтобы они уж точно не убрели от своих новых детишек, чтобы не передумали. Но даже когда трава вокруг каждого колышка оказалась выедена дочиста, Роб отвязал овцематок и снял с ягнят чужие шкурки, эти фальшивые маленькие семьи не распадались. Они так и не заметили, что Роб их провел.

Примерно в то же время мне приснилось, как Роб пересказывает все свои страшилки про сорок. Якобы мы убивали новорожденных ягнят и в клювах у нас по капле крови самого дьявола, мы приносим несчастье, беды и смерть, мы смеялись во время Всемирного потопа и молчали, когда распинали Христа. Он говорил это снова и снова, черная балаклава закрывала его лицо, но я все равно знал, кто это. Своим топором он отрубил мне ноги, а мясницким ножом содрал с меня шкуру, чтобы натянуть на ягненка, и этот ягненок спал рядом с Марни в одеянии из окровавленных перьев, и она кормила его прямо изо рта. Я проснулся, содрогаясь. А потом услышал: щелк-щелк, тук-тук, цок-цок. Призрак матери сидел на моем желтом одеяле и смотрел на меня, хотя и был всего лишь костями.

– Правда, что мой отец нашел себе новую подругу? – спросил я.

Она издала костяной вздох.

«Разве ты не слышал ее?»

– Не знаю. А должен был?

«Она разорила гнездо своей соперницы. Перебила все яйца и всю дорогу верещала».

– Так заведено в дикой природе?

«Да, так заведено».

– А они правдивы? – спросил я. – Страшилки, которые люди рассказывают про сорок?

«Эти страшилки не про нас, – ответила она. – Они о других сороках, которые живут на другом конце мира».

Я поерзал, глубже забираясь в постель, и задал вопрос:

– Откуда я взялся?

«Из яйца».

– А до яйца?

«До яйца тебя не было».

– Но откуда тогда взялись сороки?

И она рассказала историю, которая отличалась от остальных. Мы явились сюда из-за большой воды, сказала она. Из Виктории, Тасмании, Австралии. Ее голос выпевал эти названия.

– Виктория, Тасмания, Австралия, – пропел я следом за ней.

«Люди называли нас свистунами, пернатыми колокольцами, птицами-флейтами, птицами-орга́нами. Называли нас буругунг, гаругунг, варндурла, курлбарди[3]».

– Буругунг, гаругунг, варндурла, курлбарди, – пропел я.

– Заткнись! – заорал за стеной Роб.

Призрак матери прилег ко мне на подушку, у самого моего уха. Он сказал:

«Давным-давно, во Времена Творения, дневного света не было. Небо было прижато к земле, и людям приходилось ползать, а всем животным – горбиться и ковылять. Кенгуру не могли прыгать. Эму не могли выпрямить шею. Птицы не могли летать. Даже деревья не могли расти. Холод, холод, холод. Чтобы добывать в темноте пищу, нам приходилось ползать на животах, узнавать на ощупь очертания фруктов и ягод, и случались дни, когда мы не обнаруживали еды, потому что все находки были неправильной формы и не могли нас напитать. Вомбаты забирались глубоко в землю и спали. Одни лишь змеи были счастливы. И тогда сороки, умные сороки, созвали сход. “Как мы можем исправить все это?” – спросили они. “Надо подпереть небо”, – сказали они. Собрали все палки, которые только смогли найти, и стали толкать небо прочь от земли, так что сперва оно поднялось над валунами, а потом – над низкими холмами… но оно было слишком тяжелым, и сороки, умные сороки, поняли, что палки скоро не выдержат, сломаются, и небо обрушится на всех жителей земли. “Как мы можем исправить все это? – спросили они. – Надо найти самую длинную палку и забраться повыше”, – сказали они. И стали забираться на самые холмы с самыми длинными палками в клювах, по пути толкая небо, пока не оказались на высокой-превысокой горе. Там, на ее вершине, они подняли самую длинную палку и принялись толкать и пихать небо, и с последним толчком оно взвилось в воздух, поднялось и раскололось пополам. Тогда свет и тепло Женщины-Солнца полилось на головы умных сорок и всей земли внизу. Животные и люди дивились на высокое небо, залитое красным и желтым, оранжевым и розовым: на первый восход. А когда сороки разразились радостной песнью, остатки тьмы развалились на куски, которые раскатились в разные стороны и превратились в облака и тучи, и Женщина-Солнце начала свое путешествие к западу, держа в руке факел из коры. С тех пор каждое утро, когда она просыпается, разжигает костер и подносит свой факел к его пламени, сороки поют, приветствуя ее, а когда она наносит на тело краску, пыль от толченой красной охры усеивает утренние облака. Женщина-Солнце шествует по небу, неся свой яркий факел из коры, и гасит его, только когда достигает западного края мира. Потом она снова наносит на себя яркую краску и подземными путями идет обратно в свое становище на востоке, где сороки станут петь, чтобы снова приветствовать ее, и все, кто слышит их песнь, всегда будут помнить их умную выдумку».

Марни по-прежнему выкладывала в сеть фотографии и ролики – мы с ягненком спим перед камином, мы с ягненком в снегу в одинаковых шарфиках на шеях, мы с ягненком разглядываем старый водяной канал золотодобытчиков, хотя в наши дни золота там уже нет, я примостился на спине у ягненка и болтаю без умолку, мы с ягненком прячемся в корзине с чистым бельем – и люди в интернете любили нас. Они обожали нас.

– «Боже-боже, не могли бы вы прекратить?! – читала Марни. – Мои женские гормоны этого не выдерживают! Все, переезжаю в Новую Зеландию и выхожу за фермера! А то я тут умираю, просто УМИРАЮ! Тама, смотри не попадайся мне за мятным соусом, ха-ха!»

– Триста тысяч подписчиков? – Анжи уставилась на экранчик телефона Марни. – Как так вышло?

– Понятия не имею, – сказала Марни.

– Понятия не имею, – сказал я.

– Ну, наверное, ты нащупала правильный подход.

В то теплое утро мы сидели на заднем крыльце и наблюдали, как Роб готовится к соревнованию лесорубов. Он упражнялся с поставленным на попа стволом толщиной с человеческое тело, сперва рубанул прямо ему в середку с одной стороны (там появилась расщелина, похожая на разинутый рот), потом бросился на другую сторону и сделал то же самое. Вскоре центр ствола совсем истончился, и Роб последним ударом отправил верхнюю половину бревна на землю. Раздался глухой стук, и Марни остановила секундомер.

– Сколько? – крикнул Роб.

– Двадцать девять, – крикнула она в ответ.

Он выругался и пнул валявшийся обрубок.

– Переживает, что его лучшие дни миновали, – шепнула Марни. – Есть один парень, который моложе и сильнее и постарается одержать победу.

– Ты вот этого имеешь в виду? – спросила Анжи, почесывая мне голову. – Такого сильного, такого красивого! Ведь правда же? Правда?

Я закрыл глаза и стал напевать мелодию без слов.

– Ну ты посмотри на него, – сказала Марни, – как он любит свою тетушку Анжи. – Она подняла выпавшее перо и принялась разглядывать на свет каждый его волосок.

– Мама этого не понимает, – сказала Анжи. – Тысячи подписчиков. Ей ясно, почему людям хочется смотреть на ягнят – они такие милые, пока маленькие, мягкие, беспомощные. «Но сороки, Анжела? – она заговорила особенным, чужим голосом. – В них есть что-то зловещее».

Капля крови дьявола в моем клюве. Несчастья, беды, смерть.

– Не обращай внимания, Тама, – сказала Марни и протянула руку, как ветку.

Я взобрался ей на плечо. Ткнулся клювом в щеку – чмок.

– Я его тронул. О нет, я опять его тронул, – сказал я.

Марни улыбнулась.

– Видишь, ты хороший мальчик! Мама не знает, какой ты на самом деле.

– Она изменит свое мнение, когда к тебе потекут денежки, – заверила Анжи. – Лакшми скоро приедет? Готова поспорить, она ждет не дождется, когда сможет вонзить в него зубки.

Наверняка это значило не то, о чем я подумал. Или все-таки то?

– В конце следующей недели, – сказала Марни.

– Она суперумная. Самая умная на нашем курсе.

– Ее электронные письма очень… категоричные.

– Она всех преподов живьем съедала.

– Блин, серьезно?

– Одному пришлось уволиться, когда он отпустил замечание насчет ее груди. Но все знали, что она специально наряжается, чтобы привлечь к себе внимание. Подпитывается так.

– Блин, – сказала Марни.

– Блин, – сказал я.

– Ну, с тобой-то она будет лапочкой. Ты все же ее клиентка.

Роб тем временем перевел взгляд на целый ствол вдвое выше его роста. Это лишенное ветвей дерево впивалось в почву металлическими корнями. Роб посмотрел на Марни, занес топор.

– И-и… начали! – воскликнула она, запуская секундомер.

Роб вырубил в стволе паз, сунул туда доску и вскочил на нее.

– Что за фигню он творит? – удивилась Анжи.

– Это называется «рубка на высоте», – сказала Марни. – Нужно взобраться на ствол по доскам, наполовину срубить его верхушку, спуститься и проделать всё то же самое с другой стороны.

– Как он вообще удерживает равновесие? – спросила Анжи, глядя, как под ногами Роба прогибается вторая доска. – Он, наверное, падал оттуда?

– Сколько я его знаю, нет.

– Ничего его лучшие дни не миновали, – сказала Анжи. – Он – просто клятая машина.

– Клятая машина, – сказал я.

Марни поглаживала мне спинку, пока Роб рубил, и я на миг прикрыл глаза, принюхиваясь к ее запаху.

– Ты уверена, что мы правильно делаем? – спросила она. – Насчет Лакшми.

– Она очень-очень хороший специалист, – сказала Анжи. – Видела бы ты ее дом! И ее машину.

– Нет, я говорю про то, чтобы зарабатывать на Таме.

– Клятая машина, – сказал я.

– А почему, черт возьми, нет? Он ведь упал с неба прямо к тебе на колени. Нужно быть сумасшедшей, чтобы этим не воспользоваться.

– Наверное, ты права.

– И ты все твердишь, что ферма не приносит денег и Роб вечно этим угнетен.

– Да, так и есть. Так и есть.

– Но он ведь больше этого не делал, правда? – Анжи посмотрела, как он, стоя на верхней доске, бьет топором по мягкой сердцевине дерева, и понизила голос: – Он больше тебя не бил?

– Мне бы хотелось, чтобы ты перестала задавать мне этот вопрос. Это случилось всего один раз. Он просто не осознает своей силы.

Я ничего не сказал.

– И это вышло нечаянно, – добавила Марни. – Потому что он был пьян и расстроен из-за денег.

– Помни, что ты в любой момент можешь к нам прийти, – сказала Анжи. – Хоть днем, хоть ночью.

– Он меня любит, – сказала Марни. – И ничего мне не сделает. Каждый заслуживает второго шанса, правда же?

Я ничего не сказал.

– Ладно-ладно, я просто за тебя переживаю. Ты же знаешь, мне этот парень нравится. – Анжи посмотрела последние фотографии, где я был с ягнятами. – Вот это в твоей стиральной машине, что ли?

– Ага! А Тама вот-вот нажмет кнопку, которая запускает режим «шерстяные и деликатные изделия».

– Это уже извращение какое-то!

– Но мы же на самом деле ее не нажали! Просто сделали вид.

– Все равно, вдруг кто-то захочет это сделать? Какой-нибудь больной на голову подражатель?

Марни вздохнула.

– Мне пришло несколько жутких сообщений от активистов, которые борются за права животных. Мол, он должен жить в дикой природе, кто ты такая, что корчишь из себя Бога, мы знаем, где ты живешь, мы придем за твоими детьми, что ты за чудовище и так далее. Только они забывают, что без меня Тама не выжил бы.

– Вот видишь? Надо быть осторожной. Лакшми сможет помочь тебе с этим.

– Я никогда в жизни не причиняла вреда животным. Ни разу. Таме у нас замечательно живется. А Роб заботится обо всех ягнятах до единого. Да он поедом себя ест, если хоть одного потеряет!

Отрубленная верхушка ствола грохнулась о землю, и Марни остановила секундомер.

– Две тридцать девять! – прокричала она, а Роб кивнул и вытер рукой лицо.

– Там ведь было две сорок семь, – сказала Анжи.

– Тсс, – сказала Марни.

Я увидел, как над нами пронеслась черная тень с белым сполохом между крыльев: мой отец патрулировал территорию, защищая свою новую семью. Наблюдал за нами красным глазом. Я знал, что он может напасть, как ураган, как божество, и сейчас был сезон нападений.

– Ладно. Я продумала наше выступление, – сказала Анжи. – Пойдем в дом?

Они заперлись в спальне и встали перед зеркалом, Анжи – слева, чтобы показать себя с более выгодной стороны.

– А как насчет моей выгодной стороны? – спросила Марни, изучая свое отражение.

– У тебя обе стороны выгодные, с какого бока ни глянь, – ответила Анжи. Она затянула их песню и на каждую строчку делала определенное движение, а Марни ее копировала. Скоро они обе заулыбались, стали показывать на свои отражения, кивать им и друг дружке, наклонялись, поворачивались, упирали руки в боки, потом в колени. Посылали воздушные поцелуи.

– Ну как, на твой вкус? – спросила Анжи.

– Очень мило придумано, – сказала Марни. – Спасибо.

– И не говори, что я никогда тебя не слушаю.

– Как у мамы дела с нашими костюмами, движутся?

– Получается очень здорово. Она может шить, только когда Ника нет дома, но точно закончит к фестивалю.

– Мар! – крикнул я, и они обе подпрыгнули. – Ты здесь?

– Это просто Тама, – сказала Марни. – В своем репертуаре.

Через пару дней после этого мы обедали в кухне – Марни доставала из буфета томатный соус, мы с Робом сидели за столом, – и тут в окне появились две физиономии молодых людей с рюкзаками, которые возвышались у них над головами. На этой парочке были пухлые черные куртки, делавшие обоих похожими на ожившие автомобильные шины, кошмарные живые шины, нацелившиеся прямо на наш дом, и едва я их завидел, как сразу нырнул под свою пушистую думочку. А парни замахали Робу через стекло.

– Что за черт, – сказал он, успевший лишь наполовину съесть свой сэндвич с сыром и курятиной. И открыл заднюю дверь.

– Здрасте, – сказал тот, что был с синим рюкзаком, – мы – Клаус и Фолькер из Гамбурга. Нам бы хотелось познакомиться с птицей, которая считает себя человеком. – И он протянул руку.

– Шел бы ты отсюда, приятель, – буркнул Роб.

– Что происходит? – спросила Марни, появляясь в дверях. – Вы заблудились?

– Здрасте, – повторил Синий Рюкзак. – Мы – Клаус и Фолькер из Гамбурга. Нам бы хотелось познакомиться с птицей, которая считает себя человеком.

– А, – сказала Марни.

– Приятель, это частный дом.

– То есть птицу, которая считает себя человеком, в данный момент увидеть нельзя? – спросил Синий Рюкзак.

– Ну… – протянула Марни.

– Без понятия, о чем вы, – сказал Роб.

– Но, по-моему, это та самая птица, – сказал Зеленый Рюкзак, озираясь по сторонам.

– Нет тут никаких чертовых птиц, – рявкнул Роб.

– Смотри, он готов убивать, – сказал я.

– Это он! Это Тама! – воскликнул Зеленый Рюкзак. – Вон он, на стуле, который под стол задвинут. Фолькер, ты его видишь?

– Да-да, это та самая птица! – сказал Синий Рюкзак. – И его любимая думочка! И он одет в костюм колдуна!

– Мы тут не в гребаном Хоббитоне, – сказал Роб и попытался закрыть дверь, но парни с рюкзаками уже были в доме.

«Смерть от машины, – пели призраки моих братьев. – Смерть от машины».

– Они проделали весь этот путь, – сказала Марни.

– Ты их знаешь? – спросил Роб. – Ты с ними переписывалась?

– Нет, – ответила она.

– Она с вами переписывалась? – обратился он к парням.

– Нет, – сказали они.

Роб осмотрел их с ног до головы.

– Вы – голубки, что ли?

– Да, – подтвердил Синий Рюкзак, – мы – немецкие гомосексуалы.

Зеленый Рюкзак кивнул.

– В Германии Тама очень популярен среди наших.

– Они проделали весь этот путь, – повторила Марни.

Роб взмахнул руками.

– Похоже, в собственном доме у меня нет права голоса. Отлично.

Марни с улыбкой наклонилась ко мне и стала приговаривать, мол, все хорошо, Тама, они – наши друзья, их не нужно бояться. Я спрыгнул на пол и направился к посетителям, которые проделали весь этот путь и были немецкими гомосексуалами, а не ожившими автомобильными шинами, так что Марни была права, а мои братья – нет. Я клюнул похожий на червяка шнурок на ботинке Зеленого Рюкзака и возблагодарил свою счастливую звезду.

– Фолькер, доставай телефон! – воскликнул Зеленый Рюкзак. – Быстро, быстро!

– Ну и ну, он думает, что это червяк, – сказал Синий Рюкзак.

Я продолжал клевать шнурок, пока они снимали это на видео.

– Вы понятия не имеете, что это значит, – сказал Зеленый Рюкзак.

– Ни малейшего, – подтвердил Роб.

– Уже все ноги им поотрывал, – сказал я.

– Он разговаривает совсем как человек, – обрадовался Зеленый Рюкзак.

– Ты его выруби, а я пока скальпель принесу, – сказал я.

– Поразительно, – сказал Синий Рюкзак и принялся расстегивать многочисленные молнии на рюкзаке Зеленого Рюкзака. – Тама ест батончики мюсли? – спросил он. – Клаус, где у нас батончики мюсли?

– Да прямо в верхнем кармане.

– Там их нет.

– Я точно знаю, что положил их туда.

– Возможно, ты положил их в свое толстое брюхо. Вместе с последним бананом.

– Ты все равно не любишь переспелые бананы. А он был переспелым.

– Он был последним. Ты мог бы разделить его со мной, как нормальный воспитанный человек.

– Я – нормальный воспитанный человек, и к тому же…

– Ты сожрал все это, пока я фотографировал туалеты Хундертвассера.

– …И к тому же у меня нет никакого толстого брюха.

– Твой живот толстоват. Ага, я нашел батончики, в среднем кармане, а вовсе не в верхнем, как ты говорил.

– Значит, выходит, я их не съел.

– Нет, только последний банан.

Когда Синий Рюкзак открыл упаковку, я учуял запах овсяных хлопьев, бразильских орехов, миндаля и меда.

– Ему это можно? – спросил Марни Зеленый Рюкзак.

– Мы стараемся не давать ему слишком много человеческой еды, – ответила она.

Я вспорхнул на плечо Синего Рюкзака и потянулся к батончику.

– Клаус! Клаус! Снимай!

– Я – нормальный воспитанный человек, – сказал я.

– Ничего себе! – воскликнул Синий Рюкзак. – Он повторяет за тобой! Повторяет.

Я перепрыгнул к нему на руку и начал насвистывать песню «Дикая штучка». Я готов был немедленно проглотить весь батончик.

– Хоть маленький кусочек можно? – спросил у Марни Синий Рюкзак. – Они безглютеновые. С очень низким гликемическим индексом.

– Звездануться можно, – сказал Роб.

– Ладно, – разрешила Марни.

– Можно мы сделаем несколько снимков, пока кормим Таму?

– Окей.

– Клаус, втяни живот.

Я проглотил несколько кусочков батончика: овсяные хлопья, бразильские орехи, миндаль и мед, а еще финики, и изюм, и какие-то сладкие желтые фрукты с солнечным вкусом.

– Только попробуй сделать нерезкие фотки, ха-ха, – сказал Зеленый Рюкзак.

– Тогда перестань губами шевелить, – сказал Синий Рюкзак.

– Я – нормальный воспитанный человек, – сказал я.

В тот же день, только позже, когда Марни кормила осиротевших ягнят, которые сидели в своих коробках, в гостиную вошел Роб и возлег в свое телевизионное кресло.

– Знаешь, что меня поражает, Мар? – спросил он. – Как они нашли наш дом?

– Не знаю, – ответила она.

– Как кто-то может до нас добраться, если у него нет нашего адреса?

– Я правда не знаю, – сказала она.

– В смысле ты же не думаешь, что они бродили по всей стране, заглядывали в окна и искали сороку?

– Нет, – сказала Марни.

– Нет, – сказал Роб.

– Нет, – сказал я.

– Ты что, выложила адрес в сеть?

– С чего бы мне так поступать?

– Без понятия.

– Без понятия, – сказал я.

Марни оттащила одного из ягнят чуть подальше от камина, чтобы он не испекся. Выбрала на половицах местечко поудобнее.

– Я могла… – начала она, – могла упомянуть Уайлденесс-роуд в подписях к фоткам.

– Так, – процедил Роб, – а это, как тебе известно, наш адрес.

– Ага, – сказала Марни.

– Ага, – сказал Роб.

– Ага, – сказал я.

Ягнята блеяли, ожидая свои бутылочки, чмокали сосками.

– Но тут, должно быть, сотни Уайлденесс-роуд, – продолжила Марни. – По всей стране полно дорог Пустошей. Наверняка.

– Ну-у… я тут проглядывал твои посты, и ты пишешь там о погоде в Центральном Отаго, и о погоде в высокогорьях, и о вишневом саду сразу под холмом… тут детективом быть незачем.

– Хороший кокаин, Трент, – сказал я, – покупай.

– Наверное, я как следует об этом не задумывалась.

– Марни, на некоторых снимках наш дом!

– Люди хотят видеть, как Тама сидит на крыльце. Заходит в кошачью дверцу. Лакшми говорит, мы должны установить контакт с подписчиками. – Марни посмотрела на Роба, и соска выскочила изо рта ягненка, которого она кормила.

– То есть ты просто показываешь им все, что им интересно? «Покажи нам свою спальню, Марни. Покажи нам свой душ, Марни. Покажи нам, что там и где у тебя растет, Марни!»

– Ты же знаешь, что все не так.

– Ничего я не знаю! Мне еще несколько сотен сообщений надо прочесть. Каждый день новые приходят.

– Говорю тебе, нечего там искать. И ревновать не из-за чего.

– Они что, теперь все знают, где мы живем? К нам скоро туристические автобусы начнут подъезжать?

– Я удалю эти посты.

– Поздно спохватилась, поезд уже ушел, Мар!

– Клаус и Фолькер были вполне приятными ребятами.

– Дело в том, что мне хочется спокойно есть в собственной кухне сэндвич с сыром и курятиной, чтобы при этом в дом не врывались всякие гребаные немецкие извращенцы.

– Они же безвредные! Лакшми говорит…

– Слушай, что-то меня малость достала эта Лакшми.

– Мы же с ней еще даже не познакомились.

– Вот именно.

– Она говорит, что возлагает на Таму большие надежды. Что он подходит по всем параметрам. Предложения от рекламодателей уже приходят. От фирмы по производству садовых систем полива. От нового бренда кукурузных чипсов. Лакшми даже намекнула на авиакомпанию «Новая Зеландия». Это может стать нашим шансом все изменить, Роб. Разве ты не хочешь заработать денет?

– Конечно, я хочу заработать денег, Марни. Потому-то и мирюсь с этим бардаком. Просто следи за собой, вот и все, что я пытаюсь тебе сказать.

– Денег, Марни, денег, Марни, – пропел я.

Ягненок потянулся за ее рукой и снова ухватил губами соску в отчаянной жажде молока. Он сосал ради того, чтобы выжить.

– Проходите-проходите, – услышал я голос Марни. – Спасибо вам огромное, что прилетели в такую даль.

– Я сделала это с большим удовольствием, – ответила женщина.

Я запрыгнул в гостиной на подоконник под треснувшим окном, из-за которого холм делился надвое, и следы моих лапок появились в трухе, оставленной жучками-древоточцами. Роб работал на переднем выгоне, ворошил землю, чтобы посеять траву. Из-за занавески я наблюдал, как женщина уселась в его телевизионное кресло, хоть и не стала включать телевизор. Ее волосы оказались подстрижены так коротко, что видны были кости черепа, а на шее сзади у нее сидел черный жук – но я быстро понял, что он просто нарисован там. В носу у нее был крошечный красный камешек, который поблескивал всякий раз, когда она шевелилась.

– Извините, у нас тут ягнята, – сказала Марни, махнув рукой на сироток в картонных коробках.

– Вы – явно люди с большим сердцем, – сказала женщина, – это можно использовать. А теперь, где же гвоздь программы?

«Не доверяй ей», – запели призраки братьев, и я отступил подальше за занавеску.

– Только что был тут, – заверила Марни. – Тама, Тама! Иди познакомься с Лакшми!

– Пожалуйста, зовите меня Лак, – сказала женщина.

– Тама, не капризничай! Она прилетела из Окленда!

Я сомневался в этом, но ничего не сказал.

– Посмотрю у него в комнате, – сообщила Марни. – Он точно где-то поблизости.

– Да, пожалуйста, – сказала Лакшми. – Я совершенно никуда не спешу, у меня нет четкого графика. Свобода и непринужденность.

Когда Марни ушла, она провела рукой по липкому журнальному столику, заглянула в сервант с лучшим фарфором. Возле треснувшего окна поразглядывала вывешенные на сушилку майки, фуфайки, лифчики и трусы, и при этом подошла так близко, что я мог бы выдернуть павлинье перо, свисавшее из ее левого уха. «Не доверяй ей», – пели призраки братьев, но не говорили почему. Женщина сделала на телефон несколько снимков комнаты, потом наклонилась и ткнула рукой в одного ягненка. Тот схватил в рот ее палец и принялся сосать. Свободно и непринужденно она вытерла этот палец о другого ягненка, а потом о влажную майку. Я распушил крылья, разинул клюв. «Не доверяй ей», – пели призраки братьев, но по-прежнему не говорили почему. Она собирается свернуть мне шею, раздавить, застрелить, отравить? Братья замолкли, растаяли, как клубы дыма. Разве я не доверял Марни? И парням из Германии? Марни спасла мне жизнь, а парни кормили кусочками батончика мюсли с солнечным вкусом.

– И сколько сейчас, по-твоему, времени? – сказал я.

– Кто здесь? – резко обернулась она.

– Я, – отозвалась Марни. – Извините, не получилось его найти. Стервец мелкий.

– Кажется, я вот сейчас что-то слышала. Думала, это ваш муж.

– Сидеть! – сказал я.

Марни отодвинула занавеску.

– Лак, познакомьтесь с Тамой, – сказала она.

Я заблеял, как ягненок.

– Марни, дорогая, – проговорила Лакшми, – эта птица вас озолотит. У вас будут горы денег.

– Он – член нашей семьи, – сказал Роб, входя в комнату. – Родная душа.

– Выходит, вы его мама с папой? – спросила Лакшми.

– Вот именно, – сказала Марни.

– Да, – сказал Роб. Он возился с розовой пластмассовой зажигалкой (я стащил зеленую, синюю и желтую): ударял ею по ладони и переворачивал, ударял и переворачивал.

– И вы устроили все это, – Лакшми обвела рукой мою комнату, – для него?

– Не совсем, – ответила Марни.

– Я все это устроил, – сказал Роб. – Все уже так и было, когда он у нас появился.

– Вы стараетесь для семьи. – Лакшми качнула пухлое солнышко на нитке. – Идеально. Но ребенок подогрел бы интерес.

– Сомневаюсь, что мы хотим выставлять это на публику, – буркнул Роб.

– Ох, конечно-конечно-конечно, всем рулите вы вдвоем, даже не сомневайтесь.

Я пробрался по загородке кроватки к шторам и повис на них вниз головой.

– А бывает, чтобы он к вам прижимался? В постели? Я просто продумываю подачу. Разные ракурсы. Мы ведь определенно хотим монетизировать вашу близость.

– Он несколько раз пытался, – сказал Роб. – Правда же, негодник? – он почесал мне брюшко.

– Мы взяли за правило не пускать его к себе в кровать, – сообщила Марни. – У Роба бессонница.

– Жаль это слышать, – сказала Лакшми.

– Стервец мелкий, – сказал я и перекатился по своему желтому одеяльцу.

– Кое-кто выпендривается, – сказал Роб.

– Поговорим про рекламодателей, – заявила Лакшми. – Не буду зря обещать, но у нас есть производитель энергетических напитков, который с самого начала заинтересован в сотрудничестве, а еще на Таму обратила внимание авиакомпания «Новая Зеландия».

– Бог ты мой! – воскликнула Марни.

Я еще раз перекатился вперед.

– Вот честное слово, весь день могла бы за ним наблюдать, – сказала Лакшми, уставившись на Глаз, и жук на ее шее расплющился, когда она нагнулась. Потом она постучала ноготком по черному глазному яблоку, и я моргнул. – И вот что мне это напомнило: моя команда задумывается об инвестициях во что-то более мощное.

– Этот приборчик обошелся в восемьдесят долларов.

– И до сих пор отлично вам служил. Не поймите меня неправильно, это хорошая модель базового уровня, но вообразите, что мы сможем сделать с ультравысоким разрешением и дистанционным управлением поворотом и наклоном. Трансляция в реальном времени все в корне изменила бы: если несколько камер разместить по всему дому, мы ничего не упустим. Хотя тогда вам, конечно, придется отказаться от ненормативной лексики. Обдумайте это. Переговорите. Если надо, с удовольствием оставлю вас наедине минут на десять-пятнадцать.

– Зачем бы нам вдруг понадобились камеры ночного видения, которые еще и цвета передают?

Лакшми сказала:

– Все дело в охвате. Подписчики Тамы живут по всей планете, и, значит, у женщины, к примеру, из Барселоны может возникнуть желание посмотреть на него среди ночи, но она, скорее всего, не станет долго любоваться на зернистое черно-белое изображение. У высококачественной прямой трансляции есть особое очарование, когда знаешь, что ты видишь происходящее в режиме реального времени. Благодаря ему подписчики чувствуют себя избранными, как будто они – члены привилегированного клуба. Или даже участники тайной вечеринки. Но охват ценен лишь тогда, когда приводит к просмотрам, а просмотры – лишь когда повышают вовлеченность аудитории. Вижу, вы растерялись. Не успеваете следить за ходом моих рассуждений. Вовлеченность, или, иначе, взаимодействия, – это лайки, комменты, перепосты и переходы по кликам, в том числе по хештегам и линкам на оригинальный пост. Рейтинг вовлеченности – это количество взаимодействий, деленное на число показов, где показы – это то, сколько раз ваш твит появился в разных местах. Однако по одним показам не понять, каким образом пользователь взаимодействовал с вашим постом и даже взаимодействовал ли вообще, поэтому мы не можем полагаться лишь на количество показов, как на ключевое мерило эффективности. И это приводит нас к охвату. Разница между охватом и показами в том, что охват демонстрирует потенциал – то есть включает людей, которые не подписаны на вас, но подписаны на одного из ваших подписчиков. Охват обычно выше количества показов. Скажем, у вас тысяча подписчиков, семьсот восемьдесят из которых увидели ваш пост: значит, показов тоже семьсот восемьдесят, а охват – количество подписчиков, которые потенциально могут увидеть вашу публикацию, – в данном случае равен тысяче. Но, допустим, у вас тысяча подписчиков, семьсот восемьдесят видели новый пост, а один сделал перепост для тысячи своих подписчиков, двести десять из которых его посмотрели; тогда выходит, что у вас девятьсот девяносто показов, но охват – две тысячи. – Вроде бы она сказала именно это.

– А как же веб-сайт? – спросила Марни. – И магазинчик?

– Продвигать мерч нужно будет побыстрее, – сказала Лакшми. – Конечно, мы думаем о кофейных кружках. Еще футболки, толстовки, нижнее белье, стопки, чехлы для телефонов и ноутбуков, календари, открытки. Есть и мысли о костюмах. Чтобы люди могли наряжать Тамой своих собак. И котиков. Выйдет просто уморительно. И самое главное, – она выдержала паузу с широкой улыбкой на лице, – говорящая плюшевая игрушка.

– Типа, мягкая, набивная? – спросил Роб.

– Мы предпочитаем термин «плюшевая».

– Плюшевая, – сказал я. – Плюшевая.

– Запишем несколько коронных фраз Тамы, – продолжала Лакшми, – и игрушка будет говорить их, если нажать ей на крылья. Батарейки в комплекте, так что она будет готова к использованию, как только прибудет к заказчику. Если вы не возражаете подписать контракт сегодня, когда немного все обмозгуете и обсудите, можно будет ускорить ее разработку. Мы сделаем вас приоритетными клиентами, и через месяц вы получите образцы. Хорошо звучит? А потом, когда сайт заработает, мы приложим все усилия, чтобы активность пользователей, связанных с его контентом, росла, что положительно скажется на поисковой оптимизации. Вы уверены, что хотите сами заниматься продажами?

– Да, – сказала Марни, – нам нужно сделать расходы как можно ниже. Будем держать товары в свободной комнате, а их упаковкой и отправкой я займусь сама. Как будто у меня собственный магазин.

Я был их маленькой золотой жилой, источником дохода, дойной коровкой, их верным делом, их выигрышным билетом, их курицей, несущей золотые яйца. Я был их пенсионным вкладом.

Барбара стояла в коридоре подбоченившись. Она спросила:

– Ну так что, хочешь, я помогу тебе немного с весенней уборкой, прежде чем начнутся съемки для календаря, или что там еще запланировано?

– О, вряд ли это нужно, – начала Марни, но ее мать уже прошла в гостиную, натягивая резиновые перчатки.

– Не то чтобы я была согласна со всеми этими затеями насчет птицы, – сказала она, – но мне важно, чтобы дом выглядел как можно лучше. Никому не захочется весь июнь любоваться твоим грязным полом, ведь так? Не захочется смотреть на твои отклеивающиеся обои. И заплесневевшую занавеску в ванной.

– Она не заплесневевшая, – возразила Марни. – Не очень.

– Конечно, я ничего не смогу поделать с ходами древоточцев и с гнилью, не обещаю, что все будет как в журнале «Дом и сад», – гнула свое Барбара, – но мы хотя бы постараемся улучшить ситуацию. Не знаешь, в наше время дома как-то готовят, прежде чем выставить на продажу? Это важно?

– В каком смысле? – спросила Марни. – Что значит «готовят»?

– Это когда выбрасывают все барахло хозяев, – сказала Барбара, беря с каминной полки громадную керамическую улитку и морщась на нее, – всю их паршивую мебель, безделушки и фотографии, а потом обставляют элегантными вещами. Которые вызывают отклик. Тут диванчик поставят, там – венецианское зеркало. Думаю, у меня бы это хорошо получилось. Помогать людям. Как та японская дама, которая побуждает избавляться от всего лишнего. Думаю, я могла бы использовать подход Хиросимы. Ой, умоляю тебя, это просто выражение такое.

– Мам, мы сами справимся. Серьезно, – сказала Марни, забрала у нее улитку и вернула на каминную полку.

– Вот только не знаю, живут ли там при этом хозяева. Они что, стараются ничего не трогать? – поинтересовалась Барбара. – Или, может, съезжают на этот период, чтобы все оставалось красивым и опрятным? Так, пожалуй, проще всего. В самом крайнем случае я могу дать вам на время несколько ковриков. И полотенец, которые подойдут к ним по стилю. Вы удивитесь, как сильно от этого все изменится. Нет?

– Съемка начнется здесь, так что надо пристреляться, – сказала Лакшми, врываясь в гостиную.

Я не видел у нее ничего такого, из чего можно было бы стрелять – ни «глока», зарегистрированного на отстраненного от службы полицейского, ни пистолетика с перламутровой рукояткой, купленного в торговом центре по украденному удостоверению личности, – но все равно бросился под диван.

– Мы можем использовать декорации или не снимать там, где интерьер не вполне в порядке, – продолжала она. – А когда закончим и все тут вычистим после съемок, вы вообще свой дом не узнаете. Главная цель – успеть выставить товары к рождественским продажам. Погодите, да куда же он лезет?

– Хватит тебе, Тама, – сказала Марни, вытаскивая меня, – кончай эти глупые игры.

Над головой что-то зашуршало. Роб бросил взгляд на потолок.

– Давайте начнем с открыток, – скомандовала Лакшми, – а потом перейдем к календарю. Скотт?

Молодой человек с окладистой бородой принялся собирать свой фотоаппарат.

Так вот из чего они будут стрелять!

Меня посадили на торт из тех, какие принято покупать ко дню рождения; меня посадили в перевязанную лентой с бантиком коробку. Меня нарядили в оленьи рога, в колпачок эльфа, в шапку Санта-Клауса, в нимб. Привязали к моей ноге воздушный шарик, надели на шею галстук. Я держал в клюве кольцо с бриллиантом; держал детскую погремушку. Держал красную розу. Срывал подарочную упаковку с пары носков, лежал на спине возле бутылки шампанского, обдирал фольгу с пустых внутри шоколадных яиц. Склонял голову перед одинокой белой лилией.

– Предлагаю поместить его в ванну, – сказала Лакшми. – Он же любит воду, правда? Наденем ему шапочку для душа. А потом, естественно, поснимаем в кроватке. У него есть пижамка? Нет? Какая жалость! Может, он будет сидеть в кастрюльке? И почитает газету? Нам нужны интересные сюжеты. Кто-нибудь, принесите мне ягненка или двух. Как насчет одной из собак? Люди любят собак. Снимем, как он сидит на спине у пса. И ворует собачий корм. Кошки у вас, кажется, нет?

– Только кошачья дверь, – ответила Марни.

– Ясно, никаких кошек. А как насчет кур? Они бывают забавны. Давайте задействуем курицу.

Когда с фотографиями было покончено, Марни предложила всем чаю, но Лакшми сказала, что теперь нужно записывать мои разговоры.

– По-моему, он немного устал, – возразила Марни. – Может, ему нужно отдохнуть.

– Пять минут, – сказала Лакшми. – Нам надо на самолет успеть.

Марни скормила мне несколько кусочков миндаля, приговаривая, какой я хороший мальчик, какой послушный и умный. Роб разломал и съел одно из шоколадных яиц. А потом мы занялись записью голоса.

– Итак, Марни, постарайтесь разговорить его, а Скотт будет все фиксировать. Пусть Тама просто болтает, но нужно, чтобы он произнес свои коронные фразы, желательно несколько раз. А потом можно будет выбрать еще несколько, которые подойдут для плюшевой игрушки. Справитесь?

– Думаю, да, – сказала Марни.

Над головой что-то протопало и заскреблось. Роб снова посмотрел на потолок.

– И-и… запись! – воскликнула Лакшми.

– Тебе незачем говорить «запись», – сказал Скотт.

– Я буду говорить «запись», если мне этого захочется, – сказала Лакшми.

– Может, я просто начну? – спросила Марни.

– Да, конечно, пожалуйста, – согласилась Лакшми. – Как только будете готовы. Запись.

– Кто самый лучший мальчик? – сказала Марни. – Кто самый умный мальчик на свете?

– Потом не приходи ко мне плакаться, – сказал я. – Не трогай его. Боже-боже, хочу эту птичку себе на голову. Я просто думаю как крыса.

– Тама, – сказала Марни, – что ты ел на завтрак?

– Датчи, Датчи, барбос, фу! – сказал я. – У младенцев не бывает перьев.

– Гм-м, – протянула Лакшми, – ладно.

Наверху что-то скреблось и шуршало. Она подняла взгляд к потолку.

– А это еще что?

– Извините, – пробормотала Марни, – Роб думал, что извел их.

– Ага, извините, – сказал Роб.

– Это нам помешает, Скотт? – спросила Лакшми.

– Я потом подчищу.

– Значит, продолжаем. Запись.

– Тама, как ты сегодня себя чувствуешь? – сказала Марни.

– Заведи альпака, – сказал я, – заведи альпака. Блеет или кровит, ха-ха. Заведи альпака. – И я хохотнул, как Ник.

– Гм-м, – снова протянула Лакшми. – Пока что полезного мало.

– А теперь главная новость! – сказал я. – Ты знаешь, я никогда не обижу тебя, во всяком случае нарочно. Ко мне! Ко мне! Может, ты – Панда? Или Буревестник?

– Пожалуй, вам лучше задавать ему какие-нибудь вопросы поинтереснее, – предложила Лакшми.

– Тама, – сказала Марни, – ты еще голоден? Хочешь еще вкусняшку? Дать тебе еще одну?

– Риторические вопросы, – заметила Лакшми.

– Скажи, какую вкусняшку ты хочешь, – попросила Марни.

– Сил моих больше нет, – сказал я.

– Спросите его про Рождество, – сказала Лакшми. – Спросите, какой подарок он хочет на Рождество.

– Знаю, как замаскировать недостатки, – сказал я.

– Тама, – спросила Марни, – что ты хочешь на Рождество?

– Ням-ням-ням, – сказал я. – Доброе утро и добро пожаловать. Я – Тама. Голубой подчеркивает цвет глаз.

– Что ты хочешь на Рождество?

– Ты вышла за неудачника.

– Что ты хочешь на Рождество?

– Следите, чтобы не вышло слишком бледно.

– Что ты хочешь на Рождество?

– Твои клетки помнят о недоедании.

– Что ты хочешь на Рождество?

– Кучка засранцев.

– Хватит! Нужно просто сказать коронную фразу, – велела Лакшми.

– Вы имеете в виду меня или Таму? – спросила Марни.

Лакшми посмотрела на нее и произнесла очень медленно:

– Я хочу, чтобы Тама сказал свою коронную фразу, поэтому вы должны сказать ее ему, а он повторит.

– Не могу ничего обещать, – сказала Марни.

– Не могу ничего обещать, – сказал я.

– Даже не смей! – сказала Марни.

– Тебя так и хочется съесть, – сказал я.

– Не смей. Даже не смей!

– Камнями никого не прокормишь. Он когда-нибудь себе ногу отрубит.

– Не смей. Тама, Тама, даже не смей!

– Я будто становлюсь кем-то другим.

– Тама, не смей.

– Делали пластику носа. Детка, ты вела себя как настоящая шлюха. Что за неведомая херня такая – персины? Руки отвалятся картошку порезать? Я не враг. Это не самоубийство, Трент. Видишь, как разлетелись брызги? Может, это у нее гормональное? Или я просто вроде прислуги?

– Совершенно ясно, что мы не можем использовать всякую ругань, – сказала Лакшми.

– Мы не можем использовать всякую ругань, – сказал я.

– Он нарочно ведет себя по-мудацки, – сказал Роб.

– Он нарочно ведет себя по-мудацки, – сказал я.

– Тама, даже не смей, – сказала Марни.

– Мы не можем использовать всякую ругань, – сказал я.

– Даже не смей, – сказала Лакшми.

– У Роба бессонница, – сказал я.

– Даже не смей, – сказала Лакшми.

– Использовать подход Хиросимы, – сказал я.

– Не смей, не смей, – сказала Лакшми.

– Это не смешно, – сказал я. – У Роба бессонница.

– Можно меня в это не впутывать? – спросил Роб.

– Меня в это не впутывать, – сказал я.

– Тама, – сказала Марни, – Тама, даже не смей.

– У меня нет четкого графика, – сказал я.

– Даже не смей, Тама, – сказала Марни.

– Извините, у нас тут ягнята, – сказал я.

– Ты очень непослушный мальчик, – сказала Марни.

– А еще можно просто сбивать машиной. Это легко, – сказал я.

– Ты будешь хорошо себя вести? – спросила она. – Будешь вести себя как хороший мальчик, ради Марни?

– Мар, Мар, Мар, Мар, Мар, – сказал я. – Мяу.

– Стоп! – велела Лакшми. – Роб, вам придется это сделать.

– Что такое? – не понял он.

– Вы должны сказать коронную фразу, а мы ее использует.

– Но это же будет не Тама, – сказала Марни.

– Скотт потом все смонтирует, – заявила Лакшми. – Никто ничего не узнает.

– Игрушечного Таму должен озвучивать Тама, – возразила Марни. – Люди как раз за это и платят.

Я завыл, как сирена скорой помощи по пути к месту преступления. А потом – как сирена патрульной машины, преследующей преступника.

– Нам нужна коронная фраза, – сказала Лакшми, – и мы должны успеть на самолет. У кого-то есть возражения?

– Можно вытащить эту фразу из видеоклипа, – предложила Марни. – С которого как раз она и пошла.

– Там недостаточно хорошее качество, – сказала Лакшми. – Так что сейчас Роб – единственный вариант.

– Выглядит страшнее, чем он есть на самом деле, – сказал я.

– Роб? – посмотрела на него Лакшми.

– Да пожалуйста, – отозвался он. – Даже не смей.

– Голос! – крикнул я и стал теребить косичку своей любимой думочки.

– Погодите, – сказала Лакшми, – Скотт, ты готов начинать.

– Запись по-прежнему идет.

– Но я же сказала «стоп»!

– Ага.

– Ладно, потом поговорим об этом. И… запись!

– Даже не смей, – сказал Роб.

– Да, но говорите как Тама, – сказала Лакшми.

– Даже не смей, – буркнул Роб.

– Как Тама. Представьте, что вы – птица. Может, если закрыть глаза, будет легче.

– Даже не смей, – сказал Роб. У него вышло почти как у моего отца.

– Уже лучше. Еще разок.

– Даже не смей.

– Более скрипуче. Еще.

– Даже не смей.

– Гортаннее. Еще.

– Даже не смей.

– Чуть более убедительно.

– Даже не смей. Даже не смей.

– Более сердито.

– Даже не смей, даже не смей, даже не смей.

– Ладно-ладно, думаю, у нас получилось. На этом все.

– Я могу прекратить запись?

– Да, Скотт, можешь.

– Только не говори «стоп».

– Стоп.

Скотт нажал на кнопку.

– Даже не смей, – сказал я.

– О, вы и птицу прихватили? – сказала Барбара. – По-вашему, нормально брать с собой птицу на воскресный обед?

– Он сам за нами увязался, мама, – сказала Марни. – Мы его не брали.

– Может, он лучше подождет снаружи?

Я сидел на веранде рядом с окном в столовую. Марни приоткрыла его – не настолько, чтобы я мог протиснуться в щель, но достаточно, чтобы подсыпать мне семечек.

– Да что же это такое! – воскликнула Барбара. – Иди и помой руки. Одному Господу известно, куда могло летать это создание.

– Ты и половины всей правды не знаешь, – сказал Роб. – Она иногда его изо рта кормит.

– Я это видела, – сказала Барбара, – и отчитала ее.

– Что тут плохого? – спросила Марни.

– Ты ведь знаешь, что они в овечьем дерьме роются, верно? – сказал Роб.

– Тама так не делает.

Я отвернулся и стал чистить перья.

– Как скажешь, Мар.

Я смотрел, как они все рассаживаются вокруг большого обеденного стола. Анжи засунула в высокий стульчик своего малыша и поставила перед ним тарелку с какой-то жижей.

– Запах просто фантастический, – сказала Марни.

– Порционное суфле лосося, – сказала Анжи. – При желании Ник может быть прекрасным поваром.

– Он что, весь обед будет сидеть тут и на нас таращиться? – спросила Барбара.

– Он считает себя человеком, – сказал Ник. – Членом семьи. В этом-то и загвоздка, так? И вся суть.

– Суть? – спросила Барбара. – Суть? Силы небесные, по мне, так это просто птица, но я ведь университетов не заканчивала. Правда ведь, Каден, бабушка у тебя глупенькая?

Малыш издал невнятный звук и размазал себе по волосам банановое пюре. Я начал насвистывать «Когда плачут голуби».

– Лак говорит, Тама принесет нам кучу денег, – сказала Марни.

– Не будь такой вульгарной, – сказала Барбара.

– Думаете, она то, что надо? – спросил Роб. – В смысле, она знает, что делает?

– Лакшми даже помои может превратить в звонкую монету, – сказала Анжи.

– На вашем месте я бы поостереглась, – сказала Барбара. – Все это кажется очень рискованным.

– Это просчитанный риск, – сказала Марни. – Шанс вылезти из долгов.

– А что, если из этого ничего не выйдет? И вы останетесь с сотнями подштанников и кофейных кружек, которые никому не нужны?

– Мама, мы должны что-то предпринять. Мы не можем и дальше терпеть убытки, иначе просто разоримся.

– Вот как, Марни? Ладно, – сказал Роб.

– А что? Это ни для кого не тайна.

– Но, может, не лучшая тема, чтобы поднимать ее за обедом.

– Да это каждую неделю в новостях! Падение цен на баранину, падение цен на шерсть, лето, вероятно, снова будет засушливым…

– Да еще все вегетарианцами заделались, – сказала Барбара.

– А теперь еще зарубежные супермаркеты недовольны мясом и жалуются.

– А что не так с мясом? – спросила Анжи.

– Все с ним так, – сказал Роб, – оно абсолютно нормальное. Но покупатели решили малость порасстраиваться из-за того, что ягнятам купируют хвосты.

– Люди не хотят покупать мясо бесхвостых животных.

– Да почему же? – спросила Барбара.

– Обрубать хвосты считается жестокостью, – объяснил Роб, – а мы считаемся монстрами. Народ предпочитает есть ягнят, которых забили, пока хвосты оставались при них.

Барбара засмеялась.

– Ну и чушь!

– На нас сильно давят, – сказала Марни.

– Ну, – сказал Ник, – важно знать мнение покупателей.

– Знаешь, что действительно жестоко? – спросил Роб. – Оставлять ягненку хвост такой длины, что не успеешь оглянуться, а он уже весь дерьмом облеплен, и тогда прилетают мясные мухи, откладывают туда яйца, из них вылупляются личинки и начинают пожирать животное живьем.

Барбару передернуло, она отложила свою булочку.

– Извини, – сказал Роб. – Я психую от таких вещей.

Он посмотрел на меня сквозь стекло, а я посмотрел на него.

– Ничего страшного, дружище, – сказал Ник. – Но, знаешь, если тебе вдруг понадобятся свободные деньги, мы не откажемся прикупить еще земельный участок.

– Спасибо, дружище, у нас все нормально.

– Так вы перестанете купировать хвосты? – спросила Анжи.

– Хрена с два, – сказал Роб. – Иначе мы полстада потеряем из-за миазов[4]. К тому же ягнятам это не вредит, и им совсем не больно.

– Точно? – спросила Анжи.

– Они тут же бегут к своим матерям и прекрасно себя чувствуют. Приходи на следующих выходных, и сама увидишь.

– Я тоже приглашена? – сказала Барбара.

– Все приглашены. Никакая помощь лишней не будет.

– Это значит, ему не придется слишком много платить поденщикам, – сказала Марни.

Где-то запищало, и Ник сказал:

– Давайте-ка вынем этих малюток из духовки.

Но, думаю, про малюток это просто такое выражение.

Цвел дикий тимьян, и над горами будто висела лилово-белая дымка. Роб свистел и покрикивал, его собаки мчались по широким дугам в траве, собирая овец с ягнятами и загоняя их за загородки в углу выгона. Ночка направляла, куда надо, отставших, перехватывала самых упрямых и легонько прихватывала их зубами, пока Марни с сезонными работниками удерживали всполошенное стадо за переносными заборами. Постепенно они все сильнее сдвигали эти заборы, оставляя овцам все меньше места, а потом отделяли детенышей от их матерей.

– По сути, это конвейер, – сказал Роб. – Бирки на уши, укол витамина В₁₂, потом долой яйца и хвост.

– Яйца? – спросил Ник.

– Яйца? – спросил я.

– Нельзя, чтобы некастрированные самцы, пусть даже молодые, бегали вместе с самочками, – сказал Роб.

– Ну да, конечно, – сказал Ник.

– Яйца? – спросил я.

– И мясо у них не такое вкусное, – сказала Марни. – А еще они могут стать агрессивными.

– Что-то ты неважно выглядишь, Ник, – сказала Барбара. – Дать тебе нюхательной соли?

– Ха-ха, – сказал Ник.

– Не переживай, на яйца я тебя не поставлю, – сказал Роб, – будешь на другом краю. – И показал Нику, как брать ягненка за середину туловища и укладывать на спину в специальное приспособление, колыбельку для купирования хвостов. – В основном они не сопротивляются, но ты лучше приседай, а не нагибайся к ним. Техника безопасности и все такое. И еще: никто не должен трогать хвосторез, чтобы кожу не спалить.

Роб подсоединил к газовому баллону этот похожий на ножницы агрегат, включил, хвосторез зашипел, и через мгновение я почувствовал, как от него идет жар.

Барбара с Марни сделали загончик и для малыша.

– Тут ты особо не напроказишь, – сказала Барбара. Дала малышу деревянные кубики, но тот не смог построить из них ничего стоящего.

Роб учил Анжи обращаться с бирками: барашкам их ставили справа, овечкам – слева, а на другое ухо приделывали бирку с указанием возраста.

– Уверена, что справишься? – спросил Ник, не сводя глаз со струйки крови.

– Совершенно, – сказала Анжи, занимая свое место у колыбельки. – Серьезно, это как талончики в автобусе компостировать.

Марни стояла напротив нее со шприцем и делала каждому ягненку укол в шею, а потом поденщик при помощи щипцов надевал самцам на мошонку малюсенькие резиновые колечки.

– Все настолько просто? – спросила Анжи.

– Да, настолько, – сказал поденщик. – Через полторы недели там все сморщится и отсохнет.

Барбара наблюдала за его работой, приложив палец к губам в коралловой помаде.

– Где ты был двадцать лет назад, – сказала она, – когда мой бывшенький спутался со шлюхой Дженис?

Роб ждал в изножье колыбельки, хватал каждого ягненка за хвост и удалял его раскаленным инструментом вроде ножниц. Когда это происходило, возникало облачко пара, и казалось, что оно вырывается прямо из его рук. «У-у-у-у-у-у-у-ух», – шипел газовый баллон. Я чувствовал запахи поджаренного мяса, горелой шерсти. Крови.

– Но им же наверняка больно, – сказала Барбара.

Боб покачал головой, снимая с колыбели очередного ягненка: мол, они еще слишком малы, чтобы ощущать боль, и в любом случае это делается для их же блага.

– Они даже понять ничего не успевают, – сказал он, подхватывая следующего малыша.

– Не могу на это смотреть, – сказала Барбара, не отводя взгляда.

Да, все это для их же блага, хотя овцематки жалобно блеяли и долбились в перила загона, а некоторые ягнята пытались выбраться наружу по спинам своих собратьев, но у них не получалось.

Воздух был теплым и густым от запаха дикого тимьяна. Я немного полежал в солнечном трансе, дремля, грезя, и в какой-то момент услышал, как Марни говорит:

– Он не умер. Все сороки иногда так делают.

Довольно скоро в траве у ног Боба образовалось скопление хвостов, похожих на груду грязных носков, и Барбара собрала их в мешок.

– Что будет с ними дальше? – спросила она.

– Не беспокойся, – ответил Роб, – мы найдем им хорошее применение.

Барбара снова наблюдала за поденщиком, который так ловко управлялся с крошечными резиновыми кольцами.

– Хотите поразвлечься? – предложил он.

– Я? Боже мой, ни за что! – сказала Барбара.

Малыш в своем загончике ел траву.

– Я бы попробовала, – сказала Анжи.

– Это хорошая идея? – спросил Ник.

– А что вообще может случиться?

Роб сказал:

– Ты рисковее моей жены, это уж точно.

Все смотрели, как Анжи приспосабливает на щипцы резиновое кольцо, а потом надевает его на своего первого ягненка – и разве у нее не было к этому таланта? Разве она не родилась для такой работы? «Берегись, Ник, – приговаривали все, – берегись!»

Пока люди смеялись, а ягненок блеял, я подобрался к мешку с отрезанными хвостам и запрыгнул внутрь, попробовать, какие они. Было вкусно, очень вкусно. Свежеобработанный ягненок затрусил прочь, ища свою мать и прекрасно себя чувствуя. Я вытащил один хвост из мешка и отволок малышу, который ел траву. Затолкал хвост под перила загона. Подтолкнул поближе к ребенку. Еще поближе… прямо к его пухлой ручке. Малыш схватил покрытый шерсткой обрезок, потер им личико. А потом принялся сосать его.

Марни заметила это первой.

– Что там у него? – спросила она.

– Он порезался! – воскликнула Барбара, бросаясь к загончику. Анжи и Ник бежали за ней по пятам. – У него кровь идет! Кровь!

– Боже мой, да она повсюду! – сказала Анжи.

Младенец улыбнулся и протянул ей обмусоленный хвостик. На миг все уставились на него.

– Уф, – выдохнула Анжи, – ложная тревога. Где ты нашел эту штуку, а?

– Тама, – сказала Марни голосом, который мне не понравился, – это ты дал Кадену хвост?

– Яйца? – сказал я.

– Ах ты шалун! Плохой мальчик! Нельзя.

Я перевернулся на спину, как овца, которая не может встать, и стал издавать нежные воркующие звуки, но Марни не почесала мне брюшко, не взяла меня на руки, не стала фотографировать и не выложила снимок в интернет.

Закончить нужно было до наступления темноты, чтобы ягнята успели найти своих матерей. Горы окрасились фиолетовым, и последние лучики солнца блестели на воде, которая струилась с холма по старому каналу золотодобытчиков, хотя в наши дни золота тут уже не было. Помню, как тень деревьев лесополосы протянулась до самого выпаса, пока люди разбирали загоны, завязывали набитые хвостами мешки, отключали газовые баллоны. Потом они направились к яркому, как желток, дому. Помню, как сороки тоже устремились к себе домой на ночлег; помню, как взрослая птица поднырнула под своего уставшего детеныша, помогая ему взлететь на дерево. Так уж заведено в дикой природе.

Анжи намазывала маслом хлеб, пока Марни доставала из буфета тарелки, а из холодильника – салаты, картофельный и капустный. Каждый раз, когда я пытался поймать ее взгляд, она грозила пальцем, говорила: «Плохой мальчик» – и, может, не любила меня больше.

Я выскользнул в кошачий лаз – мяу! – и спустился по ступенькам.

В сумерках Роб разжигал угли для барбекю, и отблески пламени плясали у него на лице.

– Соблазнишься? – сказала Барбара, протягивая ему сигареты. На пачке было изображение гнилых зубов.

– Как всегда, – сказал он.

– Холодновато еще для готовки на воздухе.

– Традиция такая.

– Что это? – спросила Барбара, зажигая сигарету от пурпурной зажигалки. Пурпурной у меня пока не было.

– А ты как думаешь? – он поворошил угли, разорвал пакет с хвостами и высыпал их на гриль.

– Мы будем их есть?

– Придется.

– Я, пожалуй, обойдусь капустным салатиком.

– Ты передумаешь, когда я закончу готовить.

Они оба присосались к сигаретам, которые их убьют.

– Я была на днях в городе, – сказала Барбара, – и зашла на кофе в старое здание почты. Ни за что не подумаешь, что дом перенесли туда по частям.

– Да, он выглядит как надо.

– Ты должен показать мне, где был твой старый дом.

– Я и не вспомню. Мне было всего три года, когда нас затопило из-за этой гадской плотины. Ты знаешь, что ее выстроили на линии разлома? Чертовы идиоты. Ублюдки сраные. Поэтому однажды…

– Когда Ник нырял там с аквалангом, то сказал, что видел машину, до сих пор припаркованную на мосту. С выбитыми окнами, открытой дверцей, грязную. Кто мог вот так бросить автомобиль?

– Без понятия. – Роб поворошил уголья, Барбара втянула в себя дым.

– Ты же участвуешь во всем этом птичьем бизнесе, да? – спросила она.

Роб пожал плечами.

– Мне сказали, что дело верное. Или почти верное.

– Но я имела в виду… Марни же наряжает эту сороку.

– Ага. Фаны дуреют от восторга.

– Конечно, это не мое дело, – сказала Барбара, – но я бы постаралась поскорее завести ребенка.

Роб выпустил облако дыма.

– Мы стараемся. Еще как. Я хочу наследника, чтобы все ему передать. Но пока ничего не получается.

– Пусть обо всем позаботится природа.

Дым от паленой шерсти поднимался, расползался в воздухе, густел, и вскоре Роб исчез, мне были видны только его ноги в грязных сапогах. Собаки на заднем крыльце принюхались к едкому запаху и заскулили. Потом стали раздаваться звуки: бешеное жужжание и треск, как будто тут вилось целое облако мясных мух. Барбара замахала руками.

– Ланолин выгорает, – прокричал невидимый Роб.

Я едва слышал собственные мысли.

К тому времени, как Роб выложил хвосты на блюдо, они обгорели дочерна. Он бросил собакам их долю, а все остальное унес в дом.

За обеденным столом все наполнили свои тарелки, даже Барбара, и стали отковыривать обуглившуюся кожу, хотя как следует это сделать не удавалось: на мясе все равно кое-что оставалось, поэтому скоро пальцы едоков почернели, да и губы тоже.

– Неплохо, – сказал Ник, присаливая очередной хвост.

– Кое-кто варит их и потом съедает целиком, вместе с косточками и так далее, – сказала Марни.

– Звучит как-то неприятно, – сказала Барбара.

– Ложная тревога. Ложная тревога, – сказал я и принялся от души дергать снизу штанину джинсов Марни, но она не обращала на меня внимания. Зато Роб сунул мне под стол кусочек мяса – незаметно, пока никто не смотрел.

Мне было слышал, как сороки снаружи допевают свои вечерние песни, заявляя тем самым права на свою территорию. Я устроился на подоконнике и правым глазом видел черные сосны, а левым – людей вокруг обеденного стола, с черными пальцами и черными губами. Я не знал, как сделать, чтобы Марни снова меня полюбила.

В ту ночь ко мне явился призрак матери. Она сказала: «Когда-то тут жили гигантские птицы. Огромные нелетающие травоядные, в два раза выше человека, и громадный орел, который охотился на травоядных. Его когти были такими же большими, как у тигра, и он мог разорвать человека, мог добраться до самых костей жертвы, мог унести ребенка. Люди знали, что им нужно бояться взмахов его мощных крыльев. До чего же глупы они были, разгуливая в плащах из перьев, глядя на все на свете как на добычу! Теперь от них остались лишь кости, и от гигантских травоядных, и от громадных орлов. Теперь они – только рисунки в скалах. Теперь они – только яйца, которые находят разбитыми на тысячи осколков». Мне снилось, что я пробрался в спальню, где лежал Роб, мертвый для всего мира. Я откинул его одеяло и уселся ему на бедро, а он выдохнул клуб дыма, но не проснулся. Во сне я смотрел, как дым поднимается вверх и рассеивается. А потом я разинул пошире клюв, растягивая резиновое кольцо и надевая его на то, что было у Роба между ног.

Всего через несколько дней после этого я увидел, как Марни идет по гравиевой дорожке и несет новую птицу. Новую сороку. В одной руке Марни были письма из почтового ящика, а в другой – этот самозванец, этот соперник. Должно быть, она спасла его: нашла где-то на Уайлденесс-роуд, может, он стал жертвой машины или нападения кошки, хоть и не был едва оперившимся птенцом, беспомощным слетком. Он был такого же размера, как я. Марни прижималась к нему щекой, держала у самой своей шеи, а он оставался совершенно неподвижным и послушным, хорошим мальчиком.

– Роб! – позвала она. – Иди посмотри!

Потом посадила птицу на кухонный стол, хоть это и негигиенично – одному Господу известно, куда могло летать это создание, – и они вместе с Робом уставилась на новую сороку, склонив головы набок.

– Как по мне, суть они ухватили, – сказал Роб.

– Я его прямо-таки люблю, – сказала Марни.

Она любила его. Любила его.

Роб хлопнул в ладоши, как будто комара ловил.

– Идеально! – сказал он. – Давай оставим этого, а от другого избавимся, и я смогу выспаться.

– Очень смешно, – буркнула Марни.

Но я не засмеялся. Тут Марни заметила меня, притаившегося у задней двери, надувшегося.

– Тама, – сказала она, – познакомься с Тамой.

Даже имя у него мое!

«Я – Тама, – попытался сказать я. – Я – Тама».

Да только человечьи слова у меня не получались. Я почувствовал, как в горле заклубился древний клич, хоть я и думал, что не помню его. Запрокинув голову, я пропел: «Оно принадлежит нам, и мы на нем, а тебе лучше убраться, и немедленно».

Марни будто вовсе меня не услышала. Она села за кухонный стол, нажала на крыло новой птицы, и по ее команде он заговорил – хороший мальчик, самый лучший мальчик. Он говорил моим голосом.

– Доброе утро, добро пожаловать, – сказал он. – Я – Тама.

– Неплохо, да? – сказала Марни.

– Такое чувство, как будто он с нами в комнате, – сказал Роб.

– Я – Тама! – сказал я. – Я – Тама! – Но мне опять вспомнился территориальный клич, которого я вроде бы даже не помнил: «Мы тут, это наше дерево…»

– Тсс, – через плечо бросила мне Марни. Она снова нажала на крыло чужака, и тот снова заговорил моим голосом.

– Тебя так и хочется съесть. – Нажатие. – Ням-ням-ням. – Нажатие. – Это не смешно. – Нажатие. – Мяу.

– Совсем как живой, – сказала Марни.

Но с этой птицей все же было что-то не то. Она была слишком неподвижной и не открывала клюв, когда говорила. Я даже засомневался, настоящие ли у нее перья: не было в них ни блеска, ни маслянистости. Я взлетел на стол и приземлился прямо рядом с ней. Она выглядела неправильно и пахла неправильно. Я нацелился клюнуть ее в тускло-черное брюшко, и она опрокинулась, задрав ноги кверху. Ее лучшие дни миновали. Смерть от Тамы.

Роб издал смешок.

– Это ты, птичьи твои мозги.

– Это игрушка, Тама, – сказала Марни. – Игрушечный Тама.

– Игрушка, Тама, – сказал я. – Игрушечный Тама.

Я перевернул птицу и послушал, не раздается ли внутри ритмичный стук, но у нее не было сердца. Марни снова нажала ей на крыло.

– Даже не смей, – сказала она, и на этот раз я не услышал себя. Просто игрушка изображала голос Роба, который изображал мой голос, когда я изображал его голос.

– Ну как тебе? – спросила Марни.

– Слов нет, – сказал Роб.

– Я вот о чем, – сказала Барбара, – почему птица мяукает?

– Это смешно, – ответила Марни. – Люди смеются.

– Что тут смешного?

– Ну, это ведь птица.

– Побереги дыхание, – сказала Анжи. – Я всю дорогу пыталась ей это объяснить. – Она посадила своего малыша на пол в спальне, и он пополз прямо ко мне, мягкий и пухлый, как ягненочек.

Барбара повесила на дверцу шкафа длинный плоский пакет и извлекла два платья.

– Больше никогда в жизни, – сказала она, разглаживая складочки, – ведь речь о месяцах моей жизни, Марни. О месяцах. Видите эти пайетки? Каждая – это капля моей крови. И больше не просите меня вышивать. Никаких слов нет.

– Серьезно, хватит, – сказала Анжи.

– Это пытка, – сказала Барбара. – Я чуть зрения не лишилась. Одни только лошадки-аппликации…

– Так, значит, у тебя все же нашлись слова, – сказала Анжи.

– Они великолепно выглядят, мам. Ты такая молодец! – Марни поцеловала Барбару в щеку.

– Ладно, примеряйте платья, и будем разбираться с длиной подолов.

Малыш попытался схватить меня, но я отпрыгнул в сторону. Младенец засмеялся. Пустил на пол слюни. Что-то залепетал.

Моя копия, игрушка, которая была ненастоящей птицей, сидела на кровати, словно одна из думочек Марни. Пока они с Анжи надевали платья со всеми этими направленными в разные стороны пистолетиками, Барбара взяла ее в руки. Вгляделась в ярлычок снизу, проверила, крепкие ли швы, чуть не разорвала игрушку на части.

– Тридцать девять девяносто пять? – спросила она. – За штуку?

– Плюс расходы на доставку, – ответила Марни откуда-то из-под бахромы, блесток, вышивки и пистолетиков.

– Дороговато как-то, мне кажется. И даже стирать нельзя. «Протирать влажной губкой». Нет уж, спасибо.

– Мама, у нас уже сотни предзаказов. Каждому хочется собственного Таму.

– За такие деньги можно купить волнистого попугайчика. Который, между прочим, не боится воды.

– Мам, – сказала Анжи, голой рукой вытирая малышу слюни, – я херею с того, что ты вечно упускаешь самую суть.

– Не выражайся так, Анжела. Хочешь, чтобы Каден научился у тебя этому?

– Это же просто слово. И «на хер» – просто выражение.

– На хер, – сказал я. – На хер.

Барбара зажала малышу уши.

– Я раз в неделю стирала ваши игрушки в горячей воде. Осторожность лишней не бывает.

– И поэтому у Фокси-Локси вылезла шерсть и проржавели глаза, – сказала Анжи.

Малыш снова попытался меня схватить, и я снова отскочил.

– А хочешь вот это, сладенький? – спросила Барбара, беря мою копию. – Это птичка. У бабушки птичка. – Она протянула игрушку, которая идиотски выглядела у нее в руках, малышу, а потом нажала ей на крылья.

– Доброе утро и добро пожаловать, – сказала игрушка. – Я – Тама.

– На хер. На хер, – сказал я.

– Марни, вели ему прекратить! – крикнула Барбара. – Не слушай его, сладенький. – И снова нажала на крылья игрушки.

– Тебя так и хочется съесть, – сказала моя копия.

– Фу, – сказал малыш. – Фу. – Он схватил копию и начал грызть ее ногу.

– Что он сказал? – спросила Анжи.

– На хер, – сказал я.

– Не знаю, – сказала Марни.

– Он сказал слово. Свое первое слово.

– Фу, – сказал малыш.

– Вот дерьмо, – сказала Марни.

– Ладно, хватит! – воскликнула Барбара. – Давайте не будем реагировать. Притворимся, что ничего не слышали. Анжела, хватит смеяться! И вообще, где булавки?

Марни разглядывала свое отражение.

– Слишком облегает, – сказала она. – И вырез очень глубокий.

– Так твоя сестра велела, – сказала Барбара.

– Сексапильная девушка-ковбой, – сказала Анжи. – Секси Дорис Грей. Это наш образ. – Она тоже посмотрела на себя в зеркало, надула губы и выпятила грудь.

– Мы вроде бы сошлись на образе милой девушки-ковбоя, – возразила Марни.

– На самом деле это одно и то же.

– Вовсе нет.

Спереди платья украшала бахрома, а чуть ниже плеч, возле выреза, в котором виднелась голая кожа, смотрели друг на друга одинаковые лошадки. Красные пайетки на спине, капли крови Барбары, складывались в очертания роз.

– Гм-м, – Барбара с ног до головы окинула взглядом Марни.

– Что? – спросила та.

– Ничего. Ничего.

– Что? – снова спросила Марни.

– Я просто подумала, что ты могла бы уже сбросить лишний вес, – сказала Барбара. – Подумала, что можно будет убавить боковые швы.

– Мама, хватит уже на эту тему, – сказала Марни.

– На прошлой неделе я заскочила к Линетт, – начала Барбара, – и видела у нее такие красивые брючки – лимонные, с белой отстрочкой, – но самые маленькие были десятого размера. И Линетт предложила мне, мол, побалуй себя, Барбара, купи их. Ты же в любой момент можешь их ушить. Но я ответила: покупать что-то слишком большого размера – просто хороший повод, чтобы начать жрать в три горла. Наедаться до отвала. Когда я вышла замуж, то весила восемь с половиной стоунов[5], и сейчас я тоже вешу восемь с половиной стоунов. И Линетт признала, что я совершенно права. Так что у меня возникают сомнения, все ли ты делаешь правильно, Марни. Не ошибаешься ли где-то. Ведь валить всё на прибавку из-за беременности уже определенно нельзя, согласна? Может, и с самого начала дело было не в ней.

– Мам, – сказала Анжи, – перестань, а?

– Ну, – ответила Барбара, держа наготове булавки, – такие вещи нужно говорить вслух. Какой длины делать юбки?

– До колена, – сказала Марни, а Анжи сказала:

– Чтобы только попы прикрывали.

– Остановимся на промежуточном варианте? – спросила Барбара и подвернула подол Марни на полпути к колену. – Как ты думаешь?

– Ноги будут открыты гораздо сильнее, чем мне бы хотелось, – сказала Марни.

– Фестивалю давно пора познать силу женщин, – сказала Анжи. – Ты раскрываешь свой потенциал. Берешь контроль в свои руки, – и сделала подол даже еще короче.

– Гм-м, – протянула Барбара, – но и лишнее на ляжках чересчур оголять тоже не стоит.

– Серьезно, я бы предпочла длину до колена, – сказала Марни. – Дорис Дей согласилась бы со мной.

Барбара вернула подол на прежнюю высоту.

– Компромисс, – сказала она и принялась орудовать булавками. – Когда я увижу ваше выступление?

– Не раньше фестиваля, – ответила Анжи, – и ты это знаешь.

– Ах да, забыла, я ведь просто дармовая работница. Почти ослепшая дармовая работница.

– Я все-таки сомневаюсь, – сказала Марни.

– Погоди, – сказала Анжи, – мы станем главным событием фестиваля. Куда до нас мужественным парням с их топорами и деревяшками!

– Это ты убедила Ника участвовать в соревновании? – спросила Марни.

Анжи махнула рукой:

– Он вечно что-то выдумывает.

– Я на днях видела, как тренируется Роб, – сказала Барбара. – Господи, в какой же он прекрасной форме! Мужчины вроде него ценят ухоженных жен. Я говорю это, потому что люблю тебя. – Она показала на рядок Золотых топоров над кроватью. – Десять штук! Отличное достижение.

– Десятый он пока не заслужил, – сказала Марни, а Барбара ответила:

– Ты видишь, какие мускулы этого мужчины? У него сила прямо-таки как у зверя. Такой ни за что не проиграет.

– Надеюсь, ты права, – сказала Марни.

Когда Барбара ушла, Марни с Анжи стали репетировать свой номер. «На бушель и на пек тебя я обожаю». Они танцевали, бахрома на платьях раскачивалась, Анжи слева демонстрировала свою выигрышную сторону, и красные блестки отбрасывали на пол и стены светящиеся точечки, которые пытался поймать малыш.

– Что с тобой? – спросила Анжи. – Ты какая-то заторможенная.

– Булавки колются, – ответила Марни, – при каждом движении.

– Эх, сестричка, Роб прав. Ты и правда иногда чересчур чувствительная.

Но булавки действительно делали ей больно, платье делало ей больно, и когда репетиция выступления началась снова, я взлетел Марни на плечо. И легонько клюнул в щеку – чмок.

– О боже, – сказала Марни.

Я что, тоже причинил ей боль? Может, я не знаю своей силы?

– Что? – спросила Анжи.

– Ты это видела?

Ни крови, ни синяков. Ничего сине-черного, черно-черного. Я был хорошим мальчиком, самым лучшим мальчиком. Я любил ее.

– Что?

– Тама чмокнул меня, как раз когда мы пели слово «чмок».

– Ничего подобного.

– Честно.

– Если он и правда это сделал, – сказала Анжи, – хоть я ничего такого и не видела, это было просто совпадение.

Когда они в следующий раз спели «чмок-чмок», Анжи смотрела на меня в зеркале, и я опять дважды легонько клюнул Марни в щеку. Легонько, будто поцеловал. Не до крови.

– Теперь ты мне веришь? – спросила Марни. Она гладила меня по спине, она снова любила меня – простила так же, как прощала Роба.

– Ну ладно, круто, – сказала Анжи. – Давай с самого начала.

Никакой особой премудрости в этом не было; я слышал эту песню снова и снова с тех самых пор, как Марни принесла меня домой, знал, когда прозвучит нужное слово, и именно тогда касался клювом ее щеки – клюк! «На бушель и на пек тебя я обожаю, и чмок-чмок (клюк-клюк), совсем не понимаю, ну как мне с фермой быть, когда я твою руку не в силах отпустить».

– Два момента, – сказала Анжи, когда они закончили. – Во-первых, теперь он, ясное дело, участник выступления. И во-вторых, ему будет нужна бандана.

Роб тоже готовился к фестивалю, тренировался каждые несколько дней, поддерживал свои топоры в блестящем состоянии и так их натачивал, что ими можно было срезать волоски на руках. После каждого использования он начищал и высушивал лезвия, проверял, нет ли на них щербинок, промасливал вместе с топорищем. Я выучил название частей топора, некоторые из которых не отличались от названий частей тела живого существа: щека, пятка, носок, бородка, проушина, хвост, головка. Топоры для тренировок не были такими уж ценными; если Роб царапал металл о мерзлую древесину или сучок, то отправлялся в стригальню, привести лезвие в порядок на настольном шлифовальном станке. Тот принадлежал еще его отцу, который точил на нем ножи и топоры; станок пел от прикосновения стали, искры разлетались в разные стороны и падали вниз, будто сверкающие семена. Время от времени Роб охлаждал лезвие водой, чтобы оно не потеряло нужные свойства.

По выходным он тренировался с другими лесорубами. Иногда они съезжались к нам, а иногда Роб грузил свой специальный короб с топорами в черную, как жук, машину и уезжал к кому-то из товарищей. Порой он надевал белые брюки, черную футболку и отправлялся в другие городки на соревнования дровосеков, возвращался домой со всякими наградными лентами и развешивал их на покосившихся стенах гостиной, коридора и спальни – везде, где только оставалось еще свободное место. «Чертовски славная работа», – говорили в те дни лесорубы и пили с Робом, поднимая тосты за бревна, за топоры и за себя самих. Все они до последнего были гигантами, такими же крепкими, как стволы, которые они кололи, а когда не кололи, то только и делали, что разговаривали об этом: как понять свойства ствола, найти на глазок менее твердые места – они располагаются там, где бензопила вспушила древесные волокна. Как не допустить неправильных сколов; под каким углом рубить в зависимости от типа древесины; каким должен быть точильный камень, чтобы не испортить лезвие топора. Как нужно рубить, если внутри бревна обнаружился какой-то дефект. В чем преимущество сосны перед буком, который требует более сильных ударов, или тополем, который засасывает ил в свою сердцевину и тупит лезвие. Лучше всего молодая сосна: сухая и старая может здорово подгадить, потому что в ней слишком мало влаги, а где нет влаги, там слишком много «пробки» – жестких плотных участков, в которых топор запросто может застрять. Говорили о том, какие шансы у их команды; говорили о честных хронометристах, нечестных судьях и подсчете коэффициентов. О лесорубе, который нарочно выступил неважно, чтобы получить более высокий коэффициент, а потом развернулся в полную силу в надежде на денежный приз. О новичке, который рубанул себе по голени, потому что смотрел на топор, а не на то место, куда нужно было попасть, и об опытном участнике, лишившемся пальцев на ноге, невзирая на весь свой опыт, и о молодом перспективном парнишке, одном из лучших в этом чертовом деле, – головка его топора однажды отлетела в толпу и вспорола кому-то артерию. Они говорили о том, кто победит в рубке на высоте (Роб), кто – в соревновании по одинарной распиловке (Подбородок Со Шрамом), кто – в рубке под ногами (Итан, мать его, Маккей или Роб), а кто сумеет разрубить ствол с наименьшего числа ударов (Роб). Говорили о протеиновых порошках, красном мясе и сырых яйцах, которые помогают наращивать мышцы, чтобы стать еще сильнее, и об утешительных турнирах для слабаков, тех, кто не сумел завоевать ни одного приза. Теперь все не так, как прежде, говорили они. Один дровосек старой школы разрубил бревно топорищем, с которого слетела металлическая часть, другой участвовал в рубке сверху с повязкой на глазах, а третий якобы свалил за выходные все деревья Кентерберийской равнины – во всяком случае, такие истории ходили. Но Роб был явным претендентом на победу – на Золотой топор и большое денежное вознаграждение – в общем зачете. Он все контролировал. Итог, мать его, был предрешен.

– Слепых зон будет очень мало, – сказал человек в кепке. – Камера будет улавливать движение почти в любой точке комнаты.

Я наблюдал из коридора, и когда человек в кепке отступил, увидел новый Глаз на книжных полках у камина. И стал ерзать внутри своего костюма тираннозавра. Роб с Марни с неуверенным видом ждали у журнального столика.

– Вам это нужно из соображений безопасности? – спросил человек в кепке.

– Безопасность вообще ни при чем, – сказала Марни. – Мы хотим транслировать происходящее на свой сайт.

– Без проблем.

– А оно… сейчас меня видит? – спросил Роб.

– Ага, – ответил человек в кепке. – Можно просто настроить прямую трансляцию, а можно и записывать все и хранить в облаке.

Я посмотрел в окно, на небо.

– Значит, запись идет не все время? – спросил Роб.

Человек в кепке покачал головой.

– Для этого понадобилось бы слишком много памяти. В сеть транслируется то, что происходит в реальном времени.

– А когда все позади, все позади.

– Верно. – Человек в кепке проверил изображение на своем телефоне и немного подстроил Глаз. – Поверьте, через пару дней вы вообще забудете о камере.

– Что-то я сомневаюсь, – сказал Роб.

– А если вам захочется немного уединения, вы всегда сможете ее отключить, а потом включить снова. – Он показал на черную коробочку за Глазом, на которой виднелась кнопка. – Нажмете вот тут, видите? И дистанционно тоже можно управлять. Теперь что, будем ставить камеру в детской?

– Да, а потом в кухне и на заднем крыльце.

– Видишь, какие мускулы у этого мужчины? – сказал я из коридора.

– Что вы говорите? – опешил человек в кепке.

– Видишь, какие мускулы у этого мужчины? – повторил я.

– А-а…

– Извините, – сказала Марни, – это наша ручная птица.

Я вошел, запрыгнул на диван и сказал:

– Давайте не будем реагировать. Притворимся, что ничего не слышали.

– Так это ты! – воскликнул человек в кепке. – Моя девушка от тебя в восторге! Можно сделать селфи?

Я повернулся к телефону своей более выгодной стороной и стал насвистывать «Коснись меня, Иисус».

– Она просто не поверит! Боже мой, костюм динозавра! Рехнуться можно.

Когда он ушел, Роб уставился на Глаз. Его лицо заполнило весь экранчик телефона Марни, какое-то перекошенное и странное. Лоб был большим, как луна.

– А теперь, Тама, запомни, – сказала Марни, – есть слова, которые нельзя говорить перед камерой. Понимаешь?

– Понимаешь? – повторил я.

– Ни «хер», – сказала она, – ни «мудло», ни «отсоси», ни «дрочить», ни «манда».

– Ни «хер», – сказал я, – ни «мудло», ни «отсоси», ни «дрочить», ни «манда».

– Марни, что за черт? – сказал Роб.

– Я учу его.

– Можно подумать, он тебя понимает.

– Я знаю, что понимает.

– Ни «хер», – сказал я, – ни «мудло», ни «отсоси», ни «дрочить», ни «манда».

– Поздравляю, – сказал Роб, – теперь он вообще не заткнется, на хер.

– Ни хер, – сказал я.

– Видишь, он понимает.

– Гм…

– Оставайся тут, – сказала Марни, беря телефон, – я пойду в нашу спальню, и мы испытаем камеру. Только не подходи к ней слишком близко, а то у тебя вид странный.

Я последовал за ней по коридору и удобно устроился в их кровати, угнездившись между думочкой с лоскутным домиком и думочкой с овечками, сделанными из настоящей овечьей шерсти.

– Так, я тебя вижу, – сообщила Марни, – теперь скажи что-нибудь.

– Я не знаю, что говорить.

Я слышал его голос прямо тут, в спальне, но и издалека, из гостиной, тоже. Как будто Робов стало двое.

– Что угодно, – сказала Марни. – Это неважно.

– Я по-дурацки себя чувствую.

– Ну сосчитай до десяти. Или алфавит расскажи.

Роб застонал.

– Ладно, какой твой любимый цвет?

– Наверное, зеленый. Точно не знаю.

– Молодец, хороший мальчик, – засмеялась Марни.

Мне не понравилось, что она так его назвала.

– Тебя это, похоже, веселит, да? – сказал Роб.

– Походи немного по комнате, как Тама. И что-нибудь говори.

– Ничего не могу придумать.

– Да ладно тебе. Не заставляй меня возвращаться, а то придется тебя нашлепать.

Они оба ненадолго замолчали. Марни смотрела на экран телефона, а Роб смотрел на Глаз. Я принялся клевать один из когтей костюма тираннозавра. Роб сказал:

– Я не в восторге от этой камеры. Допустим, мне понятно, почему одну установили в его спальне. Фанаты, или подписчики, или как они там называются, хотят его видеть. Но эта камера? И те, которые на заднем крыльце и в кухне? Слежка за всем, что мы говорим? И за всем, что мы делаем? Это жуть какая-то, Мар. Лакшми-то легко заявлять, что мы им нужны. И легко решить, что весь мир должен видеть нашу гостиную. Но как знать, насколько это безопасно? Как понять, что камеры действительно отключены, когда они якобы отключены? Они могут по-прежнему вести запись, отсылать куда-то отснятый материал. Я о таком читал. О слабых местах в защитных системах. Там иногда бывают прямо-таки громадные дыры. Есть сайты, на которых можно получить доступ к камерам наблюдения со всего мира. Смотреть, как женщина в Гонконге красит ногти на ногах. Как женщина в Мадриде занимается йогой. Смотреть на пустые дома. На спящих младенцев – на тысячи спящих младенцев. Мне просто хотелось бы знать наверняка. Быть уверенным, что все это безопасно и мы поступаем правильно.

Марни оставила телефон на кровати и вернулась в гостиную. На экранчике я увидел, как она обвивает Роба руками и они стоят перед камином, обнявшись, едва заметно покачиваясь в танце без музыки.

– Мы ведь сейчас одни, правда? – пробормотал Роб ей в волосы. – Больше никто не может нас видеть?

– Больше никто, – сказала она.

Я знал, что никогда не смогу вот так ее обнять.

– Хочу, чтобы мы снова встали на ноги, – сказал Роб. – Эти наши долги… иногда у меня такое чувство, что я из-за них дышать не могу.

– Давай сделаем попытку вместе с Тамой, – сказала Марни, – и посмотрим, что выйдет.

Он кивнул и отвел ее в спальню, где я ждал на кровати.

– Прости, дружище, – сказал он, – свали-ка ты отсюда. – Бережно поднял меня и отнес в мою комнату, на мою кровать, хотя на дворе стоял белый день и я вовсе не устал.

Из-за стены я слышал животные звуки, которые они издавали, – Роб кряхтел и вскрикивал, Марни испускала высокие стоны. С этим я ничего поделать не мог. С полки за мной наблюдал новый Глаз. Я вытаскивал из своего желтого медведя внутренности – длинные пучки чего-то белого, пахнущие мертвыми травами, забирался все глубже и глубже, пока не наткнулся на сердце. Когда я извлек и его тоже, оказалось, что это всего лишь маленькая твердая баночка и дырами на одном конце и дребезжащим камнем внутри. И больше ничего.

Только вот выяснилось, что сердце было еще и голосом и медведь не мог без него говорить.

На другой день в дверь постучали.

– Надеюсь, вы не против, – сказал человек в кепке, который не надел свою кепку, – но я привел Крисси посмотреть вашу птицу. У Крисси скоро день рождения.

– Ну, мне кажется… – начала Марни.

– В следующем месяце, – сказала Крисси. – Ой, ну надо же, вот он! Тама! Привет, Тама! Даже не знаю, что и сказать. Как будто язык проглотила. Типа, как Бен, когда встретил в супермаркете Риз Уизерспун и она спросила его, не знает ли он, где лежат батарейки, – решила, наверное, что он там работает, – и Бен чуть не обделался. Тама! Тама! Прямо тут!

Я выскользнул на переднее крыльцо. Позволил ей меня погладить. Может, она – немецкий гомосексуал; может, она покормит меня кусочками батончика мюсли с солнечным вкусом.

– Он такой шелковистый. Боже, только посмотрите ему в глаза. Не иначе как у него древняя душа. Бен, ты же это понимаешь?

– Ага, – сказал Бен из-за своего телефона.

– Тама! Тама, скажи что-нибудь? Ты поговоришь со мной? С днем рождения, Крисси! С днем рождения, Крисси!

– Что тут происходит? – спросил Роб.

– Здрасте, – сказал Бен. – Надеюсь, вы не возражаете.

– Все в порядке, честно, – сказала Марни.

Когда Крисси не дала мне мюсли, я переключился на сумку, свисавшую с ее плеча.

– Ой! – воскликнула Крисси. – Он хочет к нам домой! Прямо в сумку забирается! Бен, ты же все еще снимаешь, да?

– Ага, – сказал Бен.

В сумке тоже не нашлось ничего вкусненького. Крисси явно не была немецким гомосексуалом, и Бен тоже.

– Как знать, насколько это безопасно? – сказал я.

Все больше и больше подписчиков добирались к нам на Уайлденесс-роуд: молодожены из Токио, учительницы на пенсии из Сиэтла, двое полицейских во время обеденного перерыва, целый фургон агентов недвижимости, соседи с одной из окрестных ферм. Туристы с рюкзаками из Франции, Дании, Канады, Швейцарии. Женщина в велюровом спортивном костюме прижимала меня к груди и плакала. Приезжали целые семьи со своими приставучими детьми; один мальчишка умолял родителей сделать фото, где я сижу у него на плече, но стоило Марни водрузить меня туда, как он затрясся от ужаса.

– Не шевелись, Джейкоб! – сказал его отец. – Не шевелись! Хочешь ты эту фотографию или нет?

Я нагадил мальчишке на спину, но не думаю, что они это заметили. Одна девчонка выдернула у меня перо и сказала, что нашла его на земле. Может ли она взять его себе? Ну пожалуйста! Потом перо засунули в пластиковый пакет с герметичной застежкой, который уже держала наготове ее мамаша. Иногда подписчики давали мне какое-нибудь угощение, когда Марни разрешала им это; она говорила, мол, для моего развития важно, чтобы я в основном ел ту пищу, которую добывал бы в дикой природе.

– Я видела фотографии, – говорила она, – ужасные фотографии птиц с искривленными клювами и изогнутыми ногами.

Да, конечно, отвечали подписчики, но несколько кусочков сырной лепешки ему не повредят.

Одна пара приехала в целом доме на колесах. Эти двое сказали, что сперва побывали на Северном острове, но Южный даже красивее. Понимаем ли мы, насколько нам повезло?

– Я думаю, перестаешь замечать то, что видишь постоянно, – сказала Марни.

– Ой, привет, милашка! – сказала женщина, когда я выпрыгнул на переднее крыльцо. – С ума сойти, какой ты красавчик! – Я выглянул из-за ног Марни. – Тебе вовсе незачем прятаться за мамочкой! Мы не кусаемся.

– Невероятно, – сказал мужчина, выбираясь с водительского места. Он встал, упер руки в боки и огляделся. – Ни охраны, ни металлодетекторов. Просто не верится, насколько несерьезные у вас меры безопасности.

– Выходи, дорогуша. Ку-ку. Ку-ку. – Я думал, что женщина хочет хотя бы мельком меня увидеть, но она прикрывала глаза ладонью.

– Мы могли оказаться неизвестно кем, – сказал мужчина. – В смысле так-то мы известно кто – Фрэнк и Джуди из Феникса, – но мало ли кто может сюда приехать!

– А правда, что ваши полицейские ходят безоружными? – спросила женщина.

– Насколько я знаю, да, – сказала Марни.

– Невероятно, – повторил мужчина.

– Нам никогда не хочется домой, – сказала женщина. – Так бы всю жизнь и ехали, если бы было можно. – Она закрыла глаза и глубоко вздохнула.

– Я думала о чем-то подобном, – сказала Марни. – Попутешествовать хоть немного, ночевать каждый раз на новом месте. – Она окинула взглядом дом на колесах. – У вас там не тесно?

– А хотите сами взглянуть?

Женщина открыла дверь, и я увидел крошечную кухоньку с маленькой плиткой и холодильником вполовину меньше обычного, а в крыше имелся люк, вроде того, что у нас в ванной, но сквозь его крышку было видно небо. Марни вошла, женщина наклонилась ко мне и сказала:

– Ну, привет, малыш.

– Ты очень шалишь, – сказал я, и она засмеялась низким прокуренным смехом.

– Изумительно! Просто изумительно.

Я подобрался поближе к дому на колесах. Левый глаз видел крохотную кухоньку, а правый – наше переднее крыльцо.

– Кажется, он тоже хочет войти, – сказала женщина.

– Он машин боится, – воскликнула Марни.

Женщина протянула ко мне руку, как будто там было что-то вкусное.

– Это не машина, мой хороший.

– Тама, заходи посмотреть, – сказала Марни, сгребла меня в охапку и занесла внутрь. – Видишь, тут обеденный столик как раз для Тамы размером, и раковина тоже словно для тебя делалась. Кровать хорошая, мягкая, тут мы могли бы смотреть телевизор. Каждая наша думочка отлично бы сюда вписалась. И все эти маленькие шкафчики, чтобы хранить наши маленькие сокровища – каждое за собственной дверцей и в полной безопасности.

Мы могли бы быть тут счастливы, я и Марни.

Когда фургон с грохотом подкатил по гравиевой дорожке, сотрясая до основания наш дом, я подумал, что это приехали за ягнятами – вот только время года неподходящее, а ягнята слишком малы и Роб не выгнал их с выпаса на двор под лай собак. Ягнята не жались там друг к дружке, с широко открытыми глазами ожидая человека, которых отвезет их навстречу невеселой участи. Нет, они оставались на выгоне, подрагивали хвостиками и пощипывали траву, отъедались для другого дня, когда фургон – тут я понял, что у него в бортах нет отверстий для воздуха и, значит, для ягнят он не годится, – остановился у нас перед домом.

– Он приехал, Тама! Приехал! – закричала Марни, вытащила пробку из кухонной раковины, вытерла руки и выбежала из дому.

Роб уже был на главном крыльце, а потом они с водителем стали выгружать какие-то коробки и таскать их по коридору в свободную комнату. Я наблюдал за ними из кухни и, лишь когда фургон прогрохотал по гравию обратно, так что у нас окна задребезжали, а над подоконниками взвилась древесная труха, оставленная жуками-короедами, отправился посмотреть, что в коробках.

Они были нагромождены так высоко, что закрывали свет из окон. Роб открывал их, орудуя своим мясницким ножом, а Марни распаковывала содержимое и раскладывала по новым стеллажам, которые тянулись вдоль каждой стены.

– Будь поосторожнее, – попросила она, – слишком глубоко не режь.

Повсюду я видел себя самого: на футболках, нижнем белье, кофейных кружках, брелоках, чехлах для думочек, поздравительных открытках, календарях, сумках для покупок и других вещах, о которых даже не знал, зачем они. Когда Роб убрал пустые коробки от полок возле шкафа, я увидел и поддельных птиц: на меня таращили стеклянные глаза ряды и ряды копий Тамы, и внутри каждой из них прятался мой голос, мои слова. Мои и Роба.

Я подумал, вот бы отец подлетел сейчас к окну, вот бы он заглянул сюда! Видишь, сказал бы я ему, видишь, как меня уважают, как мне поклоняются? Так уж заведено в домах. Но отца, конечно, не было.

Каждый день я составлял компанию Марни в свободной комнате, которую мы теперь называли складом, потому что профессионализм очень важен. Марни напевала, собирая заказы, я вторил ей. Когда она выложила фото, где я пью воду из стопки с Тамой, эти стопки тут же распродались.

– Глянь, – сказала Марни, показывая на экран компьютера, – вот тут написано, кто, где и что купил. Вот, в Торонто только что приобрели чехол для телефона. В Штутгарте – две футболки. Ой, Москва! Кто-то в Москве купил чехол для ноутбука! Во всем мире хотят, Тама, чтобы ты у них был.

Я отмотал хвост рулона защитной пленки и принялся клевать сплошь усеивавшие его пузырьки с воздухом. Хлоп-хлоп-хлоп, лопались они под моим клювом.

– Ты шалун. Шалун, – сказала Марни, хотя сама смеялась.

Я натянул пленку на себя, как одеяло, и замотался в нее. Марни схватила телефон, который всегда был у нее под рукой, я проделал все это еще раз – поклевал пузырьки, завернулся в пленку, – а Марни выложила снимки в сеть. Сразу же замелькали цифры рядом с сердечком, подписчики стали наперебой комментировать, и на экране без устали появлялись их лица.

– «Ты настоящий помощник, Тама, – прочла Марни. – Боже, Тама, пожалуйста, запакуйся, и пусть тебя мне пришлют. Вау, эти игрушки как живые ЛОЛ. @Beckys_Nana, вот птичка, про которую я тебе рассказывала. Сорри, но мне кажется, это безответственно. Он же может задохнуться. Расслабьтесь, леди, просто шучу. @GhostSausage, непременно научи таким штукам Свити!» – Марни вытащила меня из пленки. – Ты ведь не задохнешься, правда? Ведь ты умный мальчик, самый умный мальчик на свете.

Лучше всего продавались игрушечные Тамы. Грузовик привозил их все больше и больше, так много, что Робу пришлось освободить для них еще и часть стригальни. Я примостился на кургане из камней, который навалил свекор Марни, и смотрел, как Роб составляет картонные коробки рядом с продавленным диваном. Целые штабеля коробок с Тамой.

– Такими темпами мне придется уволиться из магазина Линетт, – сказала Марни, но Роб сказал, чтобы она не опережала события.

Каждые несколько дней звонила Лакшми, Марни всегда ставила ее на громкую связь, чтобы слушать вместе с Робом, хотя ни один из них толком не понимал, что она говорит.

– Мы поддерживаем максимально высокую узнаваемость бренда, – говорила им она, – и ваши ключевые показатели эффективности говорят об очень хорошей конверсии. Некоторых подписчиков старшей возрастной группы отталкивает контент, содержащий брань, но это компенсируется людьми от восемнадцати до двадцати пяти лет, которым нравятся ругательства. Мы привлекаем на сайт целевых клиентов, а не случайных посетителей; конечно, показатель ненужных просмотров всегда можно снизить, а потому нам понадобится свежий взгляд на ваши целевые страницы, открывающиеся по клику на баннер, и призывы к действию. И если мы хотим максимизировать пожизненную ценность клиентов, нужно вложиться в их удержание, так что я попрошу свою команду над этим поработать. Помните, что алгоритм выше ранжирует контент с насыщенными медиа, потому что пользователи охотнее с ним взаимодействуют, верно?

Марни и Роб дружно кивали, а когда Лакшми исчезла («Ладно, мои дорогие, до скорого, дивные создания!»), переглянулись, и Роб спросил:

– Что означает вся эта херня?

– Деньги, – сказала Марни. – Это означает деньги.

– Это означает деньги, – сказал я.

Как-то раз я вскоре после полудня дремал в комнате, которая служила складом, на верхней полке среди Тама-игрушек, и тут вошел Роб с Анжи и Ником.

– Здрасте-здрасте, – сказал Ник, – мы тут подумали, что можно заскочить в машинное отделение.

– Вр-р-р-вр-р-р, – Роб попытался изобразить двигатель, но никого не обманул.

– Как у вас все солидно, – сказала Анжи.

– Теперь Марни практически живет тут, – сказал Роб. – Я ее, считайте, и не вижу.

– Ты должен признать, – сказала Марни, упаковывая очередного игрушечного Таму для отправки, – что спасти Таму и принести его домой было к добру.

– Доброе утро, добро пожаловать. Я – Тама, – сказал почтовый пакет, когда она сжала его, выгоняя лишний воздух.

– Ничего я признавать не должен, – буркнул Роб.

– Ладно тебе, дружище, – сказал Ник, – отдай ей должное. – Он взял с полки одну из футболок с Тамой и прикинул ее на себя. – Как мне, хорошо?

– Забирай ее, – сказала Марни, – и ты тоже, Анжи, возьми себе одну.

– Притормози, – сказал Роб.

– Вспомни, мы же должны благодарить за все это именно Ника.

– Я тут ни при чем, – возразил Ник, – потому что продукцией занимаетесь вы, и бренд тоже вы создаете. Ты и Лакшми.

– Как насчет того, чтобы брать деньги с туристов? – спросила Анжи. – Серьезно, только на них одних можно разбогатеть.

– Она дело говорит, – сказал Ник. – Мы чуть ли не каждый день видим, как они ездят мимо нас туда-сюда.

– Марни раструбила всему миру, где мы живем, – сказал Роб, – и в доме повсюду понатыканы камеры. Наша жизнь теперь в долбаной прямой трансляции.

– Мы можем включать и выключать ее, – сказала Марни. – Она не все время работает.

Анжи не стала разворачивать свою футболку.

– Это очень мило с твоей стороны, – сказала она, – но, если честно, сомневаюсь, стоит ли садоводу расхаживать в одежде с сорокой, пусть даже мы очень любим Таму.

– Хотя, если подумать, – проговорил Ник, – можно связать наш бренд с вашим, раз уж он вызвал такой бум в сети. Кто знает, какие двери нам тогда откроются?

– Тогда нам следовало бы взымать с вас плату, – сказал Роб.

– Все это действительно было идеей Ника, – сказала Анжи, пожирая глазами стопки наклеек с адресами и новый принтер. А еще – брелоки для ключей, календари, коврики для мыши, ежедневники, магнитики на холодильник, трусики. Лоток для входящей корреспонденции; Марни как-то сфотографировала меня на нем, снимок назывался «Помогает с документами». Анжи снова заговорила: – Эх, младшая сестричка! Кто бы мог подумать? Она была такой смешной девчонкой, Роб. Всюду ходила за мной, как собачка. Мар, помнишь летные уроки? Уверена, что помнишь. Я рассказала сестре, что умею летать – просто придумала такую историю. Мне и в голову не пришло, что она поверит, но она все просила научить и ее тоже. Я сказала, что, если она неделю будет застилать мою постель, мы вместе выйдем на террасу и устроим первый урок: как спрыгивать оттуда и лететь на землю. Потом мы с каждым разом будем забираться все выше и выше – на яблоню, на крышу сарайчика в саду, на крышу дома – пока не воспарим над всей округой. В конце недели я сказала, что она неправильно застилает мою постель, поэтому ей придется сделать кое-что еще: делать мне после школы сэндвичи в тостере, отдать на время свои фломастеры. Она делала все, что я велела. Однажды я сказала, что Мар должна доказать, насколько сильно ей хочется летать, и приказала лечь на дорогу и лежать там, пока она не услышит звук приближающейся машины. «Я решу, когда тебе можно будет встать, – сказала я, – и решу, заслужила ли ты первый урок». А потом пошла в дом и стала наблюдать за ней из окна своей спальни. Она даже не шевельнулась ни разу. Лежала, смотрела в небо, ждала, когда я скажу, что испытание пройдено. Толком не помню, чтобы я ходила за ней, должно быть, мне надоело в окно пялиться, но, конечно, она в конце концов сбежала и нажаловалась маме. А мама сказала: «Как можно быть такой дурочкой?», имея в виду Марни.

– Я тут ни при чем, – сказал я, лежа среди игрушечных Там, и Анжи чуть из тапочек не выпрыгнула.

– Блин, я его там не заметила!

– Он – хитрый маленький ушлепок, – сказал Роб.

Марни сфотографировала меня, выложила снимок в сеть.

– Именно так это и делается, – сказал Ник. – Нужно всегда быть наготове. Во всеоружии.

Роб схватил Марни за плечи и вывел из комнаты-склада.

– Пора сделать перерыв на чай, – сказал он. – Я поставлю чайник.

Ник вышел следом, но Анжи задержалась еще на миг, оторвала край громадного рулона упаковочной пленки и принялась хлопать пузырьками.

Начнем с того, что существовало два разных Роба. Старый Роб все еще наблюдал за мной так, будто что-то затевает, будто хочет отвезти меня на бойню, туда, куда возит кормовых овец, или погрузить в фургон, приезжающий за ягнятами и увозящий их навстречу невеселой участи. Старый Роб все так же колотил в стенку спальни, когда я начинал разговаривать по ночам. Он все еще проверял уровень зерна в хранилище и говорил, что его недостаточно, а также уровень дождя на дождемере, и считал его слишком низким. Он все еще подсчитывал убытки и злобно смотрел на разросшиеся кусты шиповника и утесника. Он все еще ходил в сосняк с ружьем, натянув балаклаву, закрывая лицо, как преступник, и, несмотря на тревожные крики, я по-прежнему верил словам Марни – мол, ее муж отстреливает кроликов, потому что они вредители. Но в гостиной, на кухне и на заднем крыльце, там, куда смотрели Глаза, появлялся новый Роб. Он следил, чтобы на диване были бельевые прищепки, с которыми я любил играть, он приносил мне кусочки бекона и кураги. Смеялся, когда я прокладывал себе путь за рваные занавески или ковырял шелушащуюся краску. Помогал с моими костюмчиками, поправлял беретку, если Марни одевала меня художником, и приспосабливал восемь длинных лапок, если она наряжала меня пауком. Соглашался со всем, что я говорю: «Конечно, Тама, как скажешь, Тама». Он по-прежнему смотрел детективные сериалы про красивых мертвых женщин, которым протыкали ножом их неверные сердца, шеи и глаза, но, вскакивая во время рекламных пауз, приносил чай, а не пиво и всегда почесывал мне спинку, когда проходил мимо.

– Это «висяк», Тама? – говорил он. – Даже не смей говорить такое! Даже не смей!

Подписчики с восторгом проглотили это со всеми потрохами. «Что за дивная семья», – писали они. «Тама, тебе повезло, что твои папа и мама такие заботливые». «Мужчинам на заметку: вот как нужно обращаться с теми, кого вы любите». «Это настоящий мужчина».

Я знал, что Роб просто исполняет свою роль, дожидаясь, когда на него прольется денежный дождь, но также заметил: мне не припомнить, когда он в последний раз ударил Марни. Поэтому я тоже продолжал играть свою роль, позировал для фотографий, устраивал представления для видеороликов. Показывался подписчикам, когда они приезжали. Болтал без умолку. Ради Марни. Ради денег. И даже почти не думал о том, что она говорила по радио, когда представилась как Меган: что Роб убил ее младенчика еще до рождения. Возможно, это просто страшная сказка. А возможно даже, что все это говорила вовсе не Марни.

Однажды я услышал, как Роб свистит, разуваясь у задней двери. Я привык к немузыкальным звукам, которые он издавал, работая с собаками, веля Дымке стоять, подзывая к себе Помогая, но сейчас все было иначе: Роб насвистывал песенку, нежную и ритмичную, а собак и рядом не пробегало. Мелодия наполнила заднее крыльцо и последовала за ним в кухню, где Марни готовила ужин, а я лежал на меховой думочке в костюме пожарного.

– Трансляция идет? – спросил он и кивнул в сторону Глаза на подоконнике. Марни покачала головой. – Сколько мы сегодня заработали?

– Миллионы, – ответила Марни. – Миллиарды.

– Ты ж моя девочка! – Он поставил свой ноутбук на кухонный стол и добавил: – Посмотри баланс. Мне даже не верится, но тут все верно.

Когда я вскочил на стол, чтобы тоже посмотреть, он не прогнал меня.

– В смысле, как такое вообще возможно? – сказал он. – Как мы так быстро вышли на прибыль?

Я перепорхнул на крышку ноутбука, но Роб только засмеялся.

– Отчасти благодаря торговле, – ответила Марни, – но в основном за счет рекламы.

– Тама, малыш, ты просто красавчик, – сказал Роб.

Я подумал, что он собрался меня поцеловать, и прыгнул обратно на свою думочку.

– Мы сможем заменить трактор, – сказал он, – починить все в стригальне. И в доме. И везде.

– Думаю, надо уволиться от Линетт, – сказала Марни.

– Точно, – поддержал Роб, – правильная мысль.

– На этой неделе подам заявление.

– Конечно.

Она погладила его по плечу, но он сказал:

– Не трогай меня, я весь в грязи. – А Марни засмеялась и сказала, что в этом нет ничего страшного.

Когда Роб ушел в ванную принять душ, Марни отправила на гриль бараньи отбивные. Потом скрестила руки на груди, склонила голову набок и посмотрела на меня, а я смотрел на нее. Она сказала:

– А я почем знаю, Тама? Но давай не будем ставить это под сомнение, хорошо? Всё так, будто он снова вернулся – тот Роб, за которого я выходила. Он говорит, что даже курить бросил.

Получалось, что новый Роб – это старый Роб, а значит, старый Роб должен быть новым Робом, и мне не следовало ставить такое положение вещей под сомнение, вот я и не ставил.

Но, возможно, это нужно было сделать.

Хотя теперь это вряд ли имеет значение.

Марни сфотографировала меня в костюме пожарного и сказала:

– Люди могут меняться. Серьезно, я в это верю. И ведь нельзя сказать, что он не сожалеет о том, что делал. Ты ведь видел, как он плачет. Как стоял на коленях у моих ног и умолял. Это наш второй шанс, Тама. Ты дал нам второй шанс. Наш маленький мальчик. Мы вышли на новый этап, я знаю. И вот еще что: то ли ты ведешь себя тише по ночам, то ли Роб просто тебя не слышит, но он даже спит крепче. Разве мы не заслуживаем лучшей жизни? Ты ж мой хороший!

Роб вернулся из душа чистенький, порозовевший. Он ел свою отбивную руками, откусывая мясо от косточки, пока я клевал из блюдечка нарезанное кусочками сердце. Роб сказал:

– У меня на эти места была аллергия. Ребенком я прятался среди сосен, где папаша не мог меня найти, но от них у меня началась астма. Я задыхался и один раз чуть не умер. Мама говорила, что нам надо все продать и переехать, но папа сказал, что мы не продали имущество, когда строили эту чертову плотину, и уж тем более не продадим его сейчас только потому, что я иногда кашляю, вот мы и остались. И я привык тут жить. Братья никогда не любили все здесь так же, как я. Помню, как-то в выходные мы втроем поднялись так высоко в горы, как только смогли, на вершину скалистого выступа, который между собой называли дымоходом. Он такой высокий, острый и тонкий, нам едва хватило там места, зато оттуда был виден весь громадный мир. Я сфотографировал Лачи и Адама, как они вцепились в этот уступ, а через много лет показал снимок Лачи и спросил, помнит ли он эту нашу вылазку. И он мне на это – ой, а разве ты был с нами тогда? Я ему – а кто тогда, по-твоему, сделал эту фотку? Какого хера, я, по-твоему, вообще не существую? Когда мы спускались, ты упал, сказал я ему, разбил коленку, я стал смеяться над тобой, и ты бросил в меня камнем. Но он сказал, что совсем ничего такого не помнит.

Позднее, когда они поужинали, Роб дал мне косточку от своей отбивной, чтобы я мог выклевать оттуда мозг.

На рассвете я услышал, как за окном спальни кто-то обращается ко мне на родном языке: это сестра звала меня издалека.

– Брат! Брат! Лети сюда и попробуй! Лети и отведай!

Пока я не совсем проснулся, мне казалось, что я снова в сосняке, снова слеток и она учит меня разбивать улиток о землю и наклонять голову, чтобы слышать движение личинок, которые под землей грызут корни трав. Я открыл глаза, встряхнулся, пробуждаясь, покинул свою кровать, свое желтое одеяльце, вращающееся солнце с луной, звездами и облаками, миновал коридор, выскользнул в кошачью дверцу – мяу! – и устремился на голос, голос моей крови. Почему сестра зовет меня сейчас? Неужели мне наконец прощен мой уход? Неужели так заведено в дикой природе? Но голос сестры доносился не из сосен. Я летел над гравиевой дорожкой вниз, к вишневому саду, где ветви ломились от почти созревших ягод, мягких, подрагивающих, ярко-зеленых в бледном утреннем свете. С деревьев на нас смотрели яркими глазами муляжи птиц, я знал, что они – неживые, что это просто такой трюк. Быть может, мы снова станем играть в наши игры, сестра и я, передавая друг дружке листок, «держи его, нет, не хочу, держи сам», и переворачиваться на спины при появлении отца, показывая ему свои мягкие брюшки. А когда вся стая запрокинет головы в совместном хоре и сорочий гимн вознесется, сотрясая голубые небеса, я буду знать его слова.

– Брат, – звала сестра, – тебе надо это попробовать. Сюда, я здесь!

Я нашел кусочек свиного сала и кусочек бараньего жира. Пришлось задержаться, чтобы их схватить.

– Сюда, – звала сестра. – Ты почти на месте.

Потом я увидел ее на траве у дальнего забора, в проволочной коробке.

– Ты в ловушке? – спросил я.

– Нет.

– Разве это не ловушка?

– Не ловушка. Не ловушка.

У коробки было два отделения, их разделяла зеркальная стенка, а еще имелся вход, как приглашение к пиру, там блестела крышка от консервной банки, и мне следовало догадаться, следовало заподозрить.

– Бараний жир, сало, кошачий корм, масло, – сказала сестра. – Хочешь попробовать? Все это можно отведать. Можно съесть.

Низкое утреннее солнце сверкнуло в зеркале, зеркало сверкнуло в моих глазах, и мне следовало догадаться, следовало заподозрить, но передо мной было все для сияющего пира, все для еды, и меня звала моя сестра, моя кровь, и я вошел внутрь. И дверца захлопнулась.

– Теперь мы оба попались, – сказала сестра.

– Зачем ты это сделала?

– Мне было одиноко. – Она высунула голову из-за зеркала и посмотрела на меня.

– Тебе кранты, засранец, – сказал я.

– Что это значит?

– Не знаю.

– Ты больше не говоришь как птица.

– Нет?

– Нет.

– Но они сделали птицу, которая говорит как я. Роб и Марни. Люди в доме.

– Люди не делают птиц. Люди делают людей. Наверное, они украли яйцо.

– Эта птица не из яйца.

– Не может быть. Без яйца птицы не сделать. Откуда она взялась?

– Из картонной коробки.

– Что такое картонная коробка?

– Вроде квадратного яйца.

– Ой.

– И внутри этой птицы мой голос. Мой человеческий голос. Он говорит: «Доброе утро, добро пожаловать, я – Тама. Тебя так и хочется съесть. Это не смешно. Мяу».

– Значит, не настоящая птица.

– Подделка. Копия.

– Кстати, о птицах, – шепнула сестра через сетку, – тут со мной кто-то есть.

– Где?

– В клетке. – Она склонила голову набок. – Кто-то зашел вместе со мной, с другой стороны.

– Ты же говорила, что тебе одиноко.

– Очень.

– Но ты не одна.

– Эта птица со мной не разговаривает. Только делает то же самое, что делаю я. – Сестра опустила голос еще ниже. – Она и сейчас меня передразнивает.

– Это сорока? – спросил я.

– Да.

– И она повторяет все, что ты делаешь. Каждое движение.

– Да.

– Точно в то же самое время.

– Да! Да!

– Это – зеркало. Это ты.

– Я?

– Твое отражение. Игра света.

Сестра отступила и уставилась на зеркало. Поджала одну ногу. Поджала другую. Расправила крыло.

– Посмотри на нее. Она великолепна. У тебя тоже есть отражение?

– Да.

– Покажи.

– Не могу.

– Думаю, у тебя его и нету вовсе. – Сестра отвернулась и стала доедать остатки кошачьего корма, поглядывая в зеркало перед каждым новым клевком. – Ладно, – сказала она, покончив с едой, – ты собираешься меня выпустить?

– Как я это сделаю?

– Не знаю. Ты же самый умный мальчик на свете.

– Мы в ловушке, – сказал я. – Это ловушка. Отец много раз нам про них рассказывал.

– Да. Он нас убьет. Это ты виноват.

– Он не сможет нас убить, если мы не выберемся.

– Тогда как нам выбраться?

– Наверное, можно позвать на помощь.

– Отец нас убьет.

Я вгляделся в сад: ряд за рядом слева тянулись деревья, справа была ограда вдоль главной дороги. За полосой гравия виднелся яркий, как желток, дом, стригальня, сеновал и зернохранилище, и громадные темные сосны, прорезавшие воздух на склоне холма черными силуэтами. Никакой Марни, чтобы меня спасти. Я услышал, как ожил мотор мотоцикла и голос Роба, который звал собак: «Ко мне, Датчи! Ко мне, Ночка. Дымка! Помогай! Обходите справа!»

– Эй, – услышал я сестру. – Эй, эй! Ау!

– Что?

– Я могу забрать твой кошачий корм?

Не знаю, сколько прошло времени – скорее всего, почти все утро. Мимо проехала Марни, направляясь в магазин Линетт, два туриста с рюкзаками проследовали к нашему дому и обратно, когда никого там не обнаружили.

– Как думаешь, может, это он? – донеслось до меня.

– Это слеток, – сказал другой турист.

– А вон тот?

– Тоже слеток.

Некоторое время возле ловушки перепархивал с места на место веерохвостый голубь, попискивая на бараний жир.

– Дверь, – сказала ему сестра и всем телом вытянулась в сторону щеколды. – Открой дверь.

– Он слишком маленький, – сказала я.

– Маленький-маленький, – пропищал голубь.

– И слишком глупый, – сказала сестра.

– Глупый-глупый, – пропищал он. Потом сел на крышку клетки и стал смотреть на нас, его хвостовые перья растопырились, как белая человеческая ладонь. – Глупый-глупый.

– Почему тогда он снаружи, а мы – внутри? – спросил я.

– Заткнись, – сказала сестра. – К тому же тут бараний жир, сало, кошачий корм, масло.

– Жир-жир-жир-жир-жир, – закурлыкал голубь.

Сестра схватила кусок бараньего жира, помахала им перед голубем:

– Хочешь, дружок?

– Жир-жир-жир-жир-жир, – сказал голубь.

Сестра проглотила кусок, потом просунула клюв сквозь проволочную крышу и попыталась спихнуть голубя, но тот просто перескочил на другую проволоку и продолжил петь на одной ноте.

– Можешь поймать его и съесть? – спросила меня сестра. – Протащить в эти дырки по кусочкам?

Роб с собаками гнали овец на двор, и мы наблюдали, как те делают, что им велят.

– Жарко стало, да? – сказала сестра.

– Жарко, – согласился я. В горле пересохло. Где же кровь дьявола, чтобы увлажнить язык?

Сестра снова любовалась собой перед зеркалом, распушала перышки на груди.

– Эй! – Она вдруг посмотрела вверх.

– Что?

– Наш дружок только что нагадил мне прямо на голову.

– Это совсем незаметно, – сказал я, – белое на белом.

Сестра стала бросаться на стенки клетки, которые тряслись, как ветви во время урагана, но голубь просто перескочил на мою половину ловушки.

– Жир? – сказал он. – Жир?

Потом я услышал голос Барбары:

– Не грызи это, ягненочек мой, ты понятия не имеешь, где оно побывало. – Она появилась из-за рядов деревьев с малышом Анжи, и малыш теперь стал малышом ходячим, он ковылял, держась за руку Барбары. – Грязюка. Грязюка, – сказала Барбара, вытащила у него изо рта какую-то палочку и бросила в траву.

Ходячий малыш уставился на Барбару, потом закрыл глаза, открыл рот и закричал.

– Силы небесные, – сказала Барбара, – такой маленький человечек, и такой громкий от него шум. – Она показала малышу игрушечного крокодила, подбросила его в воздух и сказала: – А вот крокодильчик. Хвать-похвать. Хвать-похвать.

Малыш шлепнулся на траву, крича, брыкаясь и краснея, а Барбара стояла и смотрела.

– Мы не терпим такого поведения, – сказала она. – И не обращаем на него внимания. Когда ты закончишь, Каден, я дам тебе покушать крекер, а пока буду делать вид, что ничего не происходит. Бабушка будет притворяться, что ты – милый маленький мальчик с хорошим поведением. А не мальчик, который ведет себя как дикий зверь. Понимаешь, Каден, никто не хочет дружить с мальчиками, которые себя не контролируют, и чем скорее ты это поймешь, тем лучше. Думаешь, сэр Джона Лому когда-нибудь валялся на поле для регби и орал, что все идет не так, как ему хочется? Конечно, нет. Он всегда вел себя с достоинством, как настоящий мужчина. А какое у него телосложение! Как-то раз он расписался прямо на моей толстовке, Каден, и я почувствовала его гигантскую силу, когда он писал свое имя у меня на груди, мощь его огромных полинезийских рук, и сказала, что никогда не выстираю эту толстовку, а он сказал: здорово, а я сказала, будь я лет на двадцать моложе, а он сказал: круто. Может, я могла бы продать эту шмотку за большие деньги, особенно сейчас, когда он умер, но храню ее как дань уважения великолепному новозеландцу, по особым поводам, в день рождения, например, или в День Вайтанги[6] достаю ее из наволочки и надеваю. Будешь хорошо себя вести, Каден, научишься контролировать свои капризы – я, может быть, оставлю ее тебе.

К тому времени малыш перестал кричать и набрал полные кулачки травы.

– Пройдем немного подальше? – сказала Барбара. – Надо умотать тебя как следует, чтобы ты хорошенько и долго поспал с крокодильчиком, а бабушка могла посмотреть свою передачу. Давай-ка нагуляемся так, чтобы ты до самого полдника проспал. Вот тебе крекер. Идем.

Когда они приблизились, мы с сестрой застыли. Я смотрел на нее сквозь проволочную стенку, а она смотрела на меня.

– Жир? – сказал голубь. – Жир? – Ни один из нас не шевельнулся. – Жир? Жир-жир-жир?

Тут малыш нас увидел. Он показал на клетку и сказал:

– Пти. Пти.

– О, – воскликнула Барбара, – умный мальчик. Да. Пти-чка. Пти-чка.

– Пти, – сказал малыш.

– Пти-чка. Береги пальчики.

– Жир? Жир?

– Тебе кранты, засранец, – сказал я.

– Прошу прощения? – сказала Барбара. – Что за выражения при ребенке?

– Буду делать вид, что ничего не происходит, – сказал я.

– Что ты говоришь? – спросила сестра.

Барбара присела на корточки, сунула крокодила под мышку и прищурилась на меня.

– Это ты? – сказала она, а я сказал:

– Надо умотать тебя как следует.

– Что ты говоришь? – повторила сестра.

Малыш уронил свой крекер, к которому тут же метнулся голубь, и снова принялся орать.

– Мы дома другой крекер возьмем, – сказала Барбара. – Идем, детка, нам надо пойти домой и поискать маму с папой. Каден? Каден!

Малыш продолжал кричать.

– Это не конец света, – сказала Барбара. – Такие вещи случаются каждый день, ты должен привыкнуть, что так бывает. И приготовиться к многочисленным разочарованиям. – Она схватила малыша и зашагала к дому Ника и Анжи.

Мы с сестрой смотрели, как голубь расклевывает крекер.

– Что они делают с птицами, которых поймали? – спросила сестра.

– Не знаю, – сказал я.

– Каждый отец в нашей стае хочет от детей, чтобы они не приближались к ловушкам, но никто не знает, что происходит с птицами, которые там оказались.

Я не ответил.

– Может, нас отправят в такое место, где ни болезней, ни голода, ни котов, ни машин, ни высоковольток, ни ядов, ни холода, и мы сможем жить там вечно.

– Может быть.

– Это самая дальняя ловушка, – сказала Анжи.

– Вот черт, – сказал Ник, – теща-то не соврала. Две штуки попалось. Дальше что?

– Как по-твоему, кто-то из них похож на Таму?

– Не знаю. Это ж птицы. Черно-белые птицы. Разве ж так поймешь?

– Тама? – позвала Анжи, вглядываясь в нас. – Тама!

– Тамагочи! – сказал Ник.

Мы оба уставились на них, одетых в одинаковые футболки с Тамой, и взъерошили перья.

– Вряд ли он тут, – сказала Анжи. – Он меньше этих сорок. И постоянно болтает. Фиг его заткнешь.

– И что теперь делать?

– Ну, придется с ними разобраться.

– Проявить гуманность и выпустить где-нибудь подальше?

– Роб говорит, это не работает. Думаю, нам нужно поступить более радикально.

– Нам?

– Хочешь, чтобы мы монетку бросили?

– Сомневаюсь, что я смогу.

– Это просто, – сказала Анжи. – Просто подбрасываешь ее в воздух и смотришь, орел выпадет или решка.

– Очень смешно! Блин. Ладно. Что надо делать?

– Прочесть инструкцию.

– Окей, ладно, инструкция.

– Она наверху клетки.

– Точно. «Установите ловушку на открытом месте, куда сороки прилетают питаться…»

– Уже сделано.

– Да, верно. «Положите туда свежую приманку, например…»

– Это тоже сделано. Мне что, самой читать?

– Ага, – сказал Ник.

– Да что с тобой?

– Они… на нас смотрят.

– И что? – спросила Анжи.

– Как будто понимают.

– Они же просто птицы. Животные.

– Ты уверена, что тут нет питомца Марни?

– Уж поверь, к этому времени он бы уже заговорил.

– Барбара сказала, что слышала, как одна из птиц разговаривала.

Анжи пожала плечами.

– У всех сорок развито звукоподражание.

– В случае чего Марни будет в отчаянии. И никогда нас не простит.

– Я уверена, – сказала Анжи. – Эти птицы крупнее, потому что раздобрели на нашей вишне, прах их побери. Дошло? «Чтобы сороки не начали избегать ловушек, всегда убивайте пойманных птиц не на виду у остальных. Убивайте их вечером, либо днем, предварительно прикрыв ловушки старыми простынями, чтобы успокоить птиц и уничтожить их незаметно».

Я запрокинул голову и открыл клюв, чтобы издать сигнал тревоги, но оттуда вырвалось только:

– Мы не терпим такого поведения.

– Что это было? – спросила сестра.

– «С сороками можно справиться голыми руками», – сказала Анжи.

– Погоди-ка, что? – сказал Ник.

– «С сороками можно справиться голыми руками…»

– Нет, подожди. Вот этот что-то сказал.

– Разве?

– Вроде бы да.

– Я не слышала. «С сороками можно справиться голыми руками, предварительно надев пару легких перчаток. Откройте верхний люк, нажав на кнопку-фиксатор. Когда сорока отвернется, схватите ее за туловище и удерживайте шею между указательных пальцев». – Она сделала в воздухе движение, как будто хватала и надавливала. – Чтобы убить птицу быстро и наверняка, выберите участок шеи, зафиксируйте его и сверните голову одним резким движением».

Я снова раскрыл клюв.

– Мы не терпим такого поведения. Какое у него телосложение!

– Что? – спросила сестра. – Что-что-что?

– Ну уж сейчас ты не могла не слышать, – сказал Ник. – Это точно он.

– Ну-у, – протянула Анжи, – знаешь, может, так будет лучше. Для нее свет на нем клином сошелся. Она с ним душ принимает. Это нездорово. Это противоестественно.

– Они зарабатывают на нем сумасшедшие деньги.

– Роб это существо вообще не выносит. И не раз мне говорил по секрету, что рад бы вышибить ему пулей мозги.

– Ты прекрасно знаешь, что у него просто такая манера выражаться. Пустые слова. Это разбило бы Марни сердце.

– Но из-за этой птицы у нее с Робом постоянные трения. Роб всегда быстро вспыхивал, а тут еще эта ситуация с птицей. Я никогда тебе не говорила, но однажды, некоторое время назад, он ударил Марни.

– Не могу поверить. Может, он порой слишком резок, но в такое я не верю.

– Помнишь, когда мы в последний раз были у них в гостях? Он жаловался на камеру в гостиной. Говорил, что Марни раструбила на весь мир, где они живут. Говорил, что теперь их жизнь – долбаная прямая трансляция.

– Да у него просто шуточки такие.

– В целом он хороший парень, – сказала Анжи. – Я просто немного переживаю, что может случиться, если они и дальше будут в центре внимания. Когда никакой приватности и туристы в окна заглядывают.

– Ну не знаю, – сказал Ник.

– Поверь, так лучше. Нам даже говорить Марни ничего не надо. Она просто подумает, что он решил вернуться в естественную среду обитания. Улетел, чтобы найти себе пару и жить счастливо. – Она накрыла клетку простыней.

– Что-что-что? – затрещала сестра, переступая с ноги на ногу.

– Это противоестественно, – сказал я.

– Что-что?

– Он к нам обращается, – сказал Ник.

– Это просто звукоподражание, – сказала Анжи.

На миг стало тихо.

– Я это сделаю, – сказал Ник.

– Думаю, он собирается нас убить, – сказал я. – Ник собирается нас убить.

– Смерть от Ника?

– Смерть от Ника.

Мы сидели под простыней неподвижные, как камни, и не могли видеть Ника, значит, он не мог видеть нас, сквозь несколько дырок в ткани просачивались лучики дневного света, и я слышал собственное дыхание. Потом Ник открыл люк с моей стороне клетки и прежде, чем я понял, что происходит, сунул туда руку, схватил меня и сжал мне шею указательными пальцами. Я был как камень, и сестра была как камень, я не сопротивлялся, а она не издавала ни звука. А потом он вынул меня через люк, из-под простыни, которая должна была скрывать то, как нас убивают, и я был как камень, но Ник вдруг замахал руками, закричал: «Отстань, поганец мелкий!» – и выпустил меня. Я понял, что он сделал это нарочно.

– Что за черт, Ник! – воскликнула Анжи, когда я взлетел на верхушку вишни.

– Извини, – сказал он, разглядывая палец, который я совершенно точно не клевал. – Он стал вырываться, и я его не удержал.

– О боже! Когда хочешь, чтобы дело было сделано как следует…

– Жир-жир-жир-жир-жир, – заворковал голубь, оставил в покое крекер и метнулся в открытый люк. Даже не приземлившись, он схватил еду, которую я оставил, и упорхнул.

– Бей их! – крикнула мне сестра. – Выдолби им глаза, выпей кровь, расклюй кости!

– Незачем, – крикнул я в ответ. – Незачем. Видишь, он меня отпустил.

– А меня нет. Как же я? Ты должен напасть на них. Глаза, кровь, кости!

– Отлично, – сказала Анжи. – Теперь и второй тебя раскусил. Господи, до чего громко они орут! Я понимаю реакцию Роба!

– Проваливай отсюда! – закричал мне Ник. – Пусть это будет тебе уроком!

– Я уже упоминала, – сказала Анжи, – это птица. Это животное.

– Не сомневаюсь, – сказал Ник.

– Просто передай мне эту сраную простыню.

– Брат! – позвала меня сестра. – Нападай! Нападай! Мы лежали в наших яйцах скорлупа к скорлупе, я слышала тебя еще до того, как ты проклюнулся наружу, и сказала тебе впустить воздух, сделать первый вдох, открыть небо и двигаться так же, как двигаюсь я. Брат! Мы – одной крови. Нападай!

А Анжи уже прикрывала клетку и сдвигала крышку люка, и я не мог смотреть, и яркий, как желток, дом был сразу за гравиевой дорогой, так близко, совсем близко, и моя сестра кричала, звала меня, но потом Ник сказал:

– Может, нам лучше сохранить эту птицу. – Он показал на инструкцию. – «Если у сорок нет места, где они постоянно находят пищу, используйте одну из птиц как приманку, чтобы она подзывала остальных».

– Что? – спросила Анжи. – Как это работает? У них есть место, где они постоянно находят пищу?

– Я видел их повсюду, – сказал Ник. – «Поставьте ловушку с приманкой, как обычно, а пойманную сороку посадите в другую клетку, плотно прилегающую к первой».

Анжи убрала простыню, а сестра продолжала ко мне взывать.

– Все в порядке, – крикнул я ей в ответ.

– Что-что?

– Легкие у этой пташки, мне кажется, что надо, – сказала Анжи.

– Они оставят тебя у себя! – крикнул я. – Все хорошо.

– Рабы? – крикнула сестра. – Будут кормить меня прямо изо ртов?

– Да, – крикнул я, – да. Они будут тебя кормить.

И в этом была кровь дьявола.

Потом я оставил ее, и полетел обратно к яркому, как желток, дому, где Марни включила для меня радио, чтобы я не чувствовал себя одиноко. «Сейчас мы побеседуем с Китом. Кит, как, по-твоему, лучше: “с праздниками!” или “с Рождеством!”?»

Вышибить мне мозги пулей, подумал я. Пуля в мои мозги, которая разобьет сердце Марни. Просто такие выражения.

Подписчики стали являться сюда практически каждый день, и чем больше они выкладывали фото и видео со мной, тем больше и больше приезжало новых. Подписчики распахивали настежь ворота, если те были закрыты. Заходили в дом, если никто не отзывался на стук. Их ничто не останавливало.

– Ау! – кричали они. – Есть кто дома?

Однажды Марни вернулась из магазина и обнаружила норвежскую парочку, которая расположилась в гостиной и угощала меня на журнальном столике обжаренными в меду орехами.

– Вам просто показалось, – сказали ей эти люди, но они действительно меня кормили.

Марни подошла к черной коробочке позади Глаза и выключила его.

– Запирай дом, когда уходишь, – в тот вечер сказал ей Роб, хотя в домах так не заведено, во всяком случае в домах на Уайлденесс-роуд.

– Только все замки на ладан дышат, – сказала Марни. – И ни одно окно как следует не закрывается.

– Hvem er en flink gutt?[7] – сказал я.

– Что? – спросил Роб. – Hvem er en flink gutt?

– Думаю… я думаю, это по-норвежски, – сказала Марни.

– Ваши опасения вполне обоснованны, – сказала Лакшми, когда они позвонили ей с ноутбука Роба. – Я вас услышала. – Ее лицо занимало весь экран и было такого же размера, как в жизни.

– Нам нужна безопасность, – сказала Марни. – Хотя бы висячий замок на ворота.

– Конечно-конечно. Ваша частная жизнь очень важна.

– Перцовым спреем их, – сказал Роб. – Электрошокером.

– Вы шутите, понимаю, – сказала Лакшми, – но нам нельзя терять подписчиков. Они – наш хлеб с маслом.

Марни провела рукой по волосам.

– Мы не успеваем со всем справляться. Скопилось огромное количество заказов, которые надо собрать и упаковать.

– Я все же сомневаюсь, что вам стоит заниматься этим самостоятельно.

Вечерний воздух остывал, поэтому дом поскрипывал и потрескивал.

– Роб хочет повесить на ворота табличку, – сказала Марни. – «Вошедших без спроса…»

– «…расстреляют на месте», – сказал Роб.

– «…просят удалиться», – закончила Марни.

Красный камешек в ноздре у Лакшми блеснул:

– Предоставьте это мне.

Через несколько дней прибыла табличка. На ней с одной стороны были мои фотографии, а с другой – ряд клеточек. Каждое утро Роб ставил в одной из клеточек галочку, отмечающую, где я нахожусь и почему меня нельзя видеть. Марни прочла мне большой красный заголовок: «Таме нужен покой. В настоящее время он…» Не знаю уж, где Лакшми взяла эти снимки, потому что на них я делал то, чего по правде не делал никогда. Сидел на спа-процедуре по шею в воде. Лежал на спинке под белым полотенцем с огуречными кружочками на глазах. Угощался лобстерами, их подавала мне женщина в золотистом бикини. Странно было смотреть на этих Там – они будто были историями обо мне, которые никогда со мной не случались, несохранившимися у меня воспоминаниями о собственной жизни.

Сперва подписчикам это понравилось. Они фотографировались возле таблички, выкладывали в сеть эти снимки и другие, где я сижу на табличке, которая ясно гласит, что я должен быть где-то в другом месте: делать педикюр или работать над сценарием. Подписчики привозили мне всякое угощение, я ел его у них из рук, а Роб и Марни не уставали напоминать, что избыток человечьей еды мне вреден, и просили подумать о моем здоровье.

Они были правы, я стал неважно себя чувствовать и однажды утром даже нюхать не пожелал кусочки пирожных и пиццы, которые пихали мне подписчики. Как только они все сделали селфи, я полетел от них прочь – за стригальню, где Роб выделил дополнительное место для игрушечных Там, над ямой с трупами, куда он бросал подстреленных вредителей, к соснам. Там я нашел отца, который показывал своим трем новым детям, как искать спрятавшихся личинок. Птенцы выстроились в ряд, склонив набок головы, слушая, устремив один глаз в землю, а второй – в небо. Думаю, отец заметил, что я прячусь у границы его территории, потому что внезапно спросил у новых птенцов:

– Кто убивает машинами?

– Люди, – ответили они дружно.

– Кто убивает пулями?

– Люди.

– Кто убивает руками?

– Люди.

– Кто убивает ядами?

– Люди.

– Кто убивает ловушками?

– Люди.

– Если люди угрожают вам, – сказал отец, – они угрожают всей вашей семье, всей стае. Вы должны атаковать их. Драть волосы, когтить голову, лицо. Выдолбить глаза, выпить кровь, расклевать кости. – Он помолчал, переступил с ноги на ногу. – Ваши старшие брат с сестрой опозорили себя связью с людьми. Ушли к ним по своей воле. Для птиц, которые по своей воле уходят к людям, это добром не кончается.

– Да, отец, да, – сказали три стоявших в ряд новых птенца.

– Мы не храним память о ваших старших брате с сестрой, – сказал отец. – Если услышите их голоса, закройте уши. Мы забыли их. Они даже не призраки.

– Даже не призраки, – повторили птенцы.

Отец не взглянул в мою сторону.

По пути к дому мне вспомнились слова Анжи о том, что Роб был бы рад вышибить мне мозги пулей. Я добрался до места, прокрался под ванну и осмотрел все улики, которые собрал о нем. «Нужно быть на шаг впереди преступника, Трент. Вычисли его модус операнди и обставь его в им же придуманной игре». Я погонял улики по пыльному полу, пытаясь прочесть историю, которую они могут рассказать. Бутылочная пробка. Монета. Куриная косточка. Пачка сигарет с умирающим мужчиной. Пачка сигарет с бездыханным младенцем. Я весь день думал, что бы это значило, но никуда было не деться от мыслей о пулях, об одной-единственной пуле. К тому же разве Роб не приносил мне прищепки, чтобы я мог с ними поиграть? И кусочки бекона, и курагу? Разве он не чесал мне спинку, даже когда Глаз не мог его видеть? И разве этим самым вечером он не соорудил для меня в гостиной сосну, воткнув в пластмассовый ствол проволочные ветки так, что она выглядела как настоящая? Разве они с Марни не украсили эту сосну серебряными шишечками и золотистыми птицами? Разве я не был их маленьким мальчиком?

Как-то раз вечером Лакшми позвонила сказать, что нам нужно решить проблему с доступом в дом.

– Не хотелось бы заострять на этом внимание, – говорила она, – но подписчики начинают сердиться. Они же смотрели ролики с Тамой, которые другие люди сняли в кухне и у него в спальне, и поэтому взяли на себя труд приехать к вам, но не видели его даже у ворот. Ну и шуточки, говорят они. Ну и афера. Такому в сети не место. Чертовы педрилы, ну и так далее. Потом сами почитаете комменты. Нужно дать подписчикам то, чего они хотят, деваться некуда. Пусть у них будет возможность ухватить немного общения с Тамой или хотя бы вера в то, что эта возможность действительно существует. В общем, стратегия такова: раз в неделю или около того вы станете впускать в дом нескольких подписчиков по своему выбору. Как вышибала в клубе, у которого есть список ВИП-гостей, а из обычных людей он выбирает только самых располагающих к себе. Человек девять, самое малое. Только в вашем случае нужно будет приглашать в дом инфлюэнсеров, и неважно, располагают они к себе или нет. Но обычно они привлекательные. Ну и прессу, конечно. А еще детей в инвалидных колясках, больных лейкемией и так далее. Снизьте предложение, увеличьте спрос. А Тама может, как и раньше, появляться у ворот и приветствовать остальных. Он по-прежнему волен это делать, как папа римский. Пусть чернь целует полы его одеяний и всякое в том же духе.

Роб сказал, что сам будет выбирать подписчиков, которые войдут в дом, потому что не хочет оставлять Марни на линии огня. У меня не было другого выхода, кроме как раз в несколько дней прилетать к воротам, расхаживать по ограде, висеть вниз головой и позировать для селфи. Мой правый глаз смотрел на всех этих подписчиков, которые суют мне угощение, но левый был устремлен на вишневый сад, где уже краснели ранние поспевшие ягоды. Левый глаз замечал среди деревьев ловушку, где сидела сестра.

Я поворачивался к ней спиной. Поворачивался спиной к той, что была одной со мной крови. Я держался от сестры подальше, в точности как велел отец. Теперь моей семьей были Роб и Марни.

Барбара сказала:

– Марни, ты знаешь мое отношение к секретам. Вокруг шныряют люди.

– Что она сделала на этот раз? – спросила Анжи, вся такая нормальная, воплощенная невинность. Она закрыла лицо руками и спросила: – Где мамочка? Куда мамочка спряталась? – Ее малыш хохотал без умолку. Ни слова о «ситуации с птицей». Ни слова об «убивайте их вечером». Она положила себе шоколадный бисквит. Сама беззаботность.

– Не понимаю, мам, о чем ты, – сказала Марни, споласкивая в раковине три кофейные кружки и насухо вытирая их полотенцем.

– Почему бы тебе не купить посудомоечную машину? – спросила Анжи. – Теперь-то ты можешь это себе позволить, правда?

– Пожалуй, – сказала Марни, намывая блюдечко. – Мы вообще подумываем о ремонте. Но нам по-прежнему нужно быть осмотрительными.

– Ладно, – сказала Анжи, – но что за люди, которые шныряют вокруг?

– Просто передай мне эту сраную простыню, – сказал я.

– Ты не против того, чтобы запретить ему ругаться при ребенке? – спросила Барбара.

Анжи взглянула на меня и снова спряталась за своими руками:

– Где же мамочка? Куда она делась? – И ни словечка о том, чтобы убивать пойманных птиц незаметно.

– Я была утром у Линетт, – сказала Барбара. – Она не производит впечатление счастливой женщины, Марни. Совсем не производит. Сообщила мне, что ты уволилась. Ну, я ей говорю, что ничего подобного не слышала, а она говорит, это произошло на прошлой неделе. Говорит, честно скажу тебе, Барбара, я очень расстроилась. Твоя дочка меня так подвела, вернее будет сказать, предала, вот такое у меня чувство. Я ей говорю, господи, она что, в кассу залезла? А Линетт мне – да может, лучше бы и залезла, такое хоть понять можно. Но она просто испарилась ни с того ни с сего, а на дворе ведь декабрь, все хотят покупать летнюю одежду и свадебные наряды. Тогда я и говорю: Линетт, могу только прощения у тебя попросить, я совсем не так ее воспитывала, мне-то она даже не намекнула, так что у меня просто слов нет. Марни, ты же там четыре года работала! Может, это и не брендовый магазин, но вполне хорошее место, если особых амбиций нет. Большая скидка для персонала, целый окорок на каждое Рождество. Не могу понять, Марни, что ты там себе думала, когда променяла это на продажу календарей и мягких игрушек.

– Плюшевых игрушек, – сказала Анжи.

– Плюш, – сказал я. – Плюш.

– Я не скрывала, что увольняюсь, – сказала Марни. – Это не было тайной.

– Анжела, ты знала?

– Конечно.

– Ясно. И ты, значит, тоже решила мне не сообщать.

– Мам, никто от тебя ничего не утаивает, – сказала Марни, – просто все произошло стихийно. Я сейчас за неделю зарабатываю больше, чем у Линетт за год.

– А она, между прочим, очень расстроена, что ты даже не упомянула ее магазин у себя на канале, и все эти твои любители сорок о нем ни сном ни духом. Только подумай, говорила она мне, как это было бы хорошо для бизнеса.

– Просто передай мне эту сраную простыню, – сказал я.

– Здесь ребенок! – Барбара показала на малыша.

– Вижу, ты потихоньку все тут налаживаешь, – сказала Анжи. – Я очень за тебя рада.

– Все нормально, справляюсь более-менее, – ответила Марни. – Хотя еле успеваю отправлять заказы. А Лакшми говорит, на нее каждый день выходят новые рекламодатели.

– Ты это заслужила! Тебе так долго пришлось бороться, что теперь самое время выйти на широкую дорогу.

И ни одного упоминания про «убить птицу быстро и наверняка». И про «сверните голову одним резким движением».

– Тебе кранты, засранец, – сказал я.

– Невозможно! – воскликнула Барбара и вывела малыша во двор смотреть медно-рыжих кур, которые даже петь-то не могут. – Давай поищем птичек получше. Птичек поприятнее.

– Вот как, значит? – сказала Марни, когда мать уже не могла ее услышать. – Я заслужила? – и соскребла немного ржавчины с ножки кухонного стола.

– Эта штука ведь выключена? – Анжи показала на Глаз, и Марни кивнула. – Не поняла, что ты имеешь в виду. Конечно, ты заслужила. Вы оба заслужили.

– Все так быстро изменилось! Так забавно было это начинать, немножко отвлечься от всего, и вот уже весь мир хочет следить за каждым нашим движением. Требует этого. А Роб такой замкнутый, ценит уединение…

– Но он же не возражает, так? Я имею в виду дополнительный доход, Роб ведь понимает, как ему повезло?

– Я думала, деньги снимут напряжение, – сказала Марни. – Даже не знаю. Но мне грех жаловаться.

– Да, грех, – сказала Анжи.

Я услышал, как открылась входная дверь, а потом Роб позвал из коридора:

– Мар! Мар!

– Мы на кухне!

Роб явился с новой делегацией подписчиков: инфлюэнсером по имени Таммра (пишется с двумя «м») и глухим мальчиком, который прикладывал ладонь к моей грудке, когда я говорил.

Вечером, почистив зубы, Марни стояла в ванной и смотрела на себя в зеркало, пока Роб ждал ее в постели. Потом она стала делать движения, которые они с Анжи репетировали для песни, и шевелила губами, как будто хотела что-то сказать, но не издавала ни звука. Показала пальцем на свое отражение, наклонилась и повернулась, наклонилась и повернулась. Послала сама себе воздушный поцелуй. Наверху что-то кралось под крышей, и мотылек бился о плафон, который казался похожим на луну, в которую набились дохлые мотыльки.

Строитель пришел на следующий день. Смахнул труху, оставленную древоточцами, воткнул лезвие ножа в прогнивший подоконник.

– Я здесь вырос, – сказал Роб, глядя на него.

– Я здесь вырос, – сказал я.

– Ох уж эти деревянные дома, – покачал головой строитель. – Его перевезли?

– Да, по частям, когда строили эту проклятую плотину, – сказал Роб. – А все каменные постройки мы потеряли.

– Эти старички замечательные, но, если за ними не следить, от них можно ждать всяких неприятностей. – Строитель вынул из кармана стеклянный шарик с крошечным оранжевым огоньком внутри и положил на пол в кухне; шарик покатился и проделал весь путь до темного коридора, где стены прогибались под тяжестью дома, ударился о плинтус и покатился дальше. Строитель сказал Робу: – Сваи фундамента гниют, дружище, они начали погружаться в землю, потому все и перекосило. А каркас у дома слишком маленький, поэтому балки пола прогибаются, и балки потолка тоже, вот весь фасад и пошел трещинами. Трубы почти наверняка проржавели. Дымоход грязный и собран тяп-ляп, а значит, может рухнуть, если раньше возгорания не случится. У вас же вдобавок проводка старая и стены деревянные, это увеличивает опасность пожара. Крышу нужно менять, водосточные желоба на соплях держатся, водосточные трубы ржавые, окна заклинивают, да еще и древоточцы вдобавок. У вас их, приятель, очень много, я, пожалуй, столько почти нигде и не видел. В щели просачивается вода, а значит, плесень и гниль. В данный момент нужно менять так много деревянных частей, что у вас, пожалуй, вообще дома не будет.

– Вообще дома не будет? – сказал Роб.

– Вообще дома не будет? – сказал я.

Строитель показал на меня своим ножом:

– Он так часто делает? Повторяет за вами?

– Бывает, – ответила Марни. – Это его коронный номер.

Как же она мной гордилась!

– Я ведь мог о нем слышать, да? На самом деле он не такой крупный, как кажется.

– Почти все так говорят.

– Мой брат повторял все, что я говорю. Чуть с ума меня не свел. Я как-то раз побил его из-за этого, сломал ему руку.

– Вообще дома не будет? – сказал я.

– С ним точно не заскучаешь, – рассмеялся строитель.

– Дело в том, – сказала Марни, – что мы надеялись все тут укрепить. Сделать надежным. И не возражаем против того, чтобы какое-то время жить среди строительного беспорядка. Вы же наверняка видели по телевизору программы, где семейные пары восстанавливают старые виллы. Вешают люстры в ванной. Сносят лишние стены, чтобы стало светлее.

– Чтобы этого добиться, у здания должен быть крепкий скелет, – сказал строитель.

– А если крепкого скелета нет, – сказал Роб, – какие у нас варианты?

Строитель показал на ходы древоточцев в кухонной двери.

– То, что вы видите, лишь вершина айсберга, приятель, – личинки, похоже, годами грызут древесину, проедают внутри целые лабиринты не только у самой поверхности, но и в глубине. В сердцевине. А если затронута сердцевина, вся конструкция теряет надежность. Вот если бы вы занялись этим гораздо раньше… Но сейчас уже ничего не починишь. Проще снести дом и с нуля выстроить новый.

Он подобрал свой стеклянный шарик с крошечным оранжевым огоньком внутри и сунул обратно в карман.

После его ухода Роб осел на диван.

– Может, все не так плохо, как он думает, – сказала Марни. Она подошла к черной коробочке и еще раз убедилась, что Глаз выключен. – Нам нужно второе мнение. Некоторые из вилл, которые показывали по телевизору, уже готовы были рухнуть, но их все равно удалось починить.

– Я всегда думал, что мы приведем дом в порядок, как только появятся деньги, – сказал Роб. – И теперь мы хорошо зарабатываем, но не можем его отремонтировать. – Он открыл чехол с топорами и принялся водить по лезвию точильным камнем. Сглаживал заусенцы и неровности.

– Это пока неточно, – сказала Марни и освободила для меня место на диване, чтобы я мог устроиться между ней и Робом.

– Это пока неточно, – сказал я.

– Ребенком я думал, что разбогатею, – сказал Роб. – У меня был план. Я собирался скупить соседние фермы, а потом все, что вдоль Уайлденесс-роуд. Отец создал тут все на грязи и камнях из сухого речного русла. Выжег матагури и папоротник, перепахал и огородил землю. И в хорошие годы, когда мы занимались мериносами, у него было по ягненку от каждой овцы, а клевер вырастал такой высокий и густой, что я прятался в нем, и никто не мог меня найти. Мама говорила, что я не должен идти по стопам отца – что даже хорошие годы на самом деле тяжелые и потому фермеры становятся тяжелыми людьми. Но я не был похож на папашу, знал, что я совсем не такой. В летние каникулы собирал мяту для торговца, который приезжал на своем фургоне. Он показал мне и моим братьям, как искать ее среди ив у реки. Я всегда находил самые лучшие участки, вынюхивал их, как пес. Когда идешь вниз по течению, на берегах иногда такие заросли ивняка и дрока, что проще топать по речке. Проходишь пару сотен метров по грудь в воде, а потом выбираешься на берег, куда иначе не забраться. Может, там ничего и не будет, а может, наткнешься на поляну, большую, как этот дом, и вся она поросла мятой. Это было как золото найти. Кустики мяты доходили до пояса, росли плотно, и можно было собирать ее там хоть целый день. У меня был собственный мясницкий нож, я брался за стебель сверху, срезал его под корень и принимался за следующий. Складывал всё в большие охапки, чтобы верхушки смотрели в одну сторону. А потом садился и начинал обрезать листья, просто вел по стеблю большим и указательным пальцами, и в конце откручивал верхушку. Пальцы от этого становились черными, их не удавалось отмыть, избавиться от запаха, резкого и холодного даже под палящим солнцем. Я был страшно одержим поисками, рыскал и рыскал по кустам и среди деревьев, высматривал очертания этого растения, поэтому, когда перед сном закрывал глаза, не видел ничего другого, кроме листьев мяты. Я рисовал карты и отмечал на ней, где уже побывал и куда только собирался. Через много лет мне попалась одна из них, и я удивился, каким крошечным изобразил наш дом. Какой крошечной изобразил Уайлденесс-роуд, а вот участки, где росла мята – а значит, и деньги, – на моих рисунках были просто огромными.

– Ты мог утонуть, – сказала Марни. – Тебя могло унести течением.

– Но не унесло же.

– Неужели твои родители не волновались?

– Насколько я помню, нет.

– Насколько я помню, нет, – сказал я.

– А что ты с ними делал? С деньгами.

– Я копил на игровую консоль, и я ее купил, но братья спускали свои заработки на чипсы и комиксы, поэтому мне пришлось делиться консолью с ними. Они никогда не трудились так упорно, как я. Их не очень-то волновала работа. Мы складывали все листья в муслиновые мешки, чтобы они могли дышать, скупщик мяты взвешивал их и платил нам наличными, кажется, пять долларов за килограмм минус семь процентов за усушку. Это казалось мне несправедливым, как будто деньги – раз! – и испарялись. На следующее утро мешки первым делом отправляли в Крайстчёрч на междугородних автобусах. Как-то раз прошел слух, что один мальчик, чтобы получить за свои мешки побольше, подлил в них воды, но в автобусе мята от жары забродила и вспыхнула. Не знаю, правда ли это, скорее всего нет, но папаша распсиховался. Сказал, что, если мы попытаемся выкинуть что-то в таком духе, нам мало не покажется и он заставит нас оплатить ущерб. Помню, в последний год, когда я собирал мяту, у нас была вечеринка в конце сезона. С костром. Первая вечеринка, на которой я вообще побывал.

Отец, когда явился за мной, засек меня с пивом в руке и очень тихо, так, чтобы никто больше не услышал, сказал, что на моем месте поставил бы бутылку. Я сразу понял, что меня ждет впереди. А папаша стал разговаривать с народом, шутить и смеяться, в точности как отцы других ребят.

Роб перестал водить по лезвию топора точильным камнем и посмотрел на свои пальцы, как будто на них до сих пор могла остаться чернота, но лишь мельчайшая металлическая стружка поблескивала у него на коже и на одежде.

– Сколько тебе тогда было? – спросила Марни. – Когда ты один бродил в реке?

– В тот последний год, пожалуй, лет десять.

– Десять?

– Ага.

– Я бы ни за что не допустила, чтобы наш ребенок… – начала Марни и остановилась.

Они оба погрузились в молчание. Мне тоже не пришло в голову, что сказать.

Я слышал, как Помогай скулит на заднем дворе. Он копал одну из своих ям, отчаянно пытаясь найти что-то, чего там не было.

– Давай я сделаю нам чаю? – сказал Роб.

– Нет, – сказала Марни.

– Может, кофе?

Она покачала головой.

– Тогда что тебе принести? Воды? Пива?

– Ничего не надо. Ничего.

Я учуял исходящий от гравиевой дорожки дивный запах. Мы только что распрощались с последними подписчиками, Роб уехал на своем черном, как жук, автомобиле, Марни на складе запечатывала игрушечных Там в специальные почтовые пакеты, а я наслаждался солнечным трансом на переднем выгоне. Запах подкрался ко мне, плотский, кровянистый, я встал и встряхнулся. Вернулся к воротам. И нашел на столбе ограды миску с мясом. Плотским и кровянистым.

И устремился к ней.

Помню, сестра звала из сада. Помню, как понюхал миску, в ней было нарезанное кубиками сердце, а когда я ткнулся в него клювом, оно оказалось не холодным, как из холодильника, а теплым, как свежая плоть, как кто-то только что убитый. Я принялся за еду. Вкусно, вкусно, и я глотал кусок за куском, а сестра звала из сада. А потом из-за припаркованной машины раздался женский голос:

– Ты готов?

– Готов, – ответил мужской голос.

Двое стали медленно приближаться ко мне с нежными словами, сюсюкая и напевая. Их лица скрывали балаклавы, хотя они говорили вовсе не как преступники. Может быть, они собирались отстреливать вредителей. Потом женщина принялась гладить меня, мол, хороший мальчик, славный мальчик, и вдруг прижала к себе, и я увидел правым глазом миску с едой, а левым – руку с тонкой серебристой иглой, которая была нацелена прямо мне в грудь. Меня как будто ужалило, и я вскрикнул, потому что никогда не ощущал таких уколов и не знал, что они могут означать.

– Вот все и готово, – мурлыкнула женщина, – все позади. – Но она не убрала руки.

Сестра звала и звала. Что она говорит? Я вдруг так устал. Почувствовал себя ужасно сонным.

– Почти… почти… – сказал мужской голос.

Перед моим правым глазом расплывалась миска с едой, перед левым – какой-то ящик. Женский голос сказал: «Теперь понежнее», и я почувствовал, как оба глаза моргнули, моргнули еще и закрылись.

Когда я проснулся, мир был черным, я не знал, где нахожусь, но понимал, что вдали от дороги Пустошей. Я не слышал звуков ветра в лесополосе. Не слышал, как Роб кричит собакам: «Дымка, ко мне! Ночка, заходи слева!» Не слышал стонов овец и стонов нашего дома. Не слышал, как вертится бельевая веревка, шшур, шшур, шшур. Не слышал серебристый голос моей сестры, зазывавший других сорок к открытой ловушке. И не слышал Марни, моей Марни, как она напевает, упаковывая заказы: «Я в тебе, чмок-чмок, души не чаю».

Я моргнул. Черным-черно. Черно, как в яйце. Черно, как в дни слепоты, когда мои глаза были подобны непроросшим семенам, крошечным камешкам под кожей. Я попробовал подать голос, и вышла бессмысленная, подрагивающая трель. Все тело ощущалось тяжелым и медлительным.

Открылась дверь. Стало светло, даже слишком.

– Он очнулся, – сказал мужской голос.

– Ох, слава богу, – ответил голос женский.

– Надень эту штуку. Они запоминают лица.

– Я все же не думал, что нам надо…

– Надень. И не таращься на него так, они воспринимают это как угрозу.

Щелчок выключателя, тихое гудение вентилятора. Я снова моргнул и увидел прямо перед собой зеркало во всю стену. Душ. Унитаз. И ближе, чем все это, со всех сторон, окружавшие меня прутья клетки.

На меня смотрели две громадные сороки.

Я что, снова стал птенцом? И это – мои родители?

– Слава богу, слава богу, – приговаривала одна из сорок женским голосом.

– Я ведь знал, что делаю. Я все выяснил, – сказала другая мужским голосом.

– Да, но только представь себе! Нам не нужна дурная слава.

– С ним не случилось ничего плохого. Все в порядке.

Сквозь отверстия в головах гигантских сорок я видел человеческие глаза. Человеческие рты.

Значит, это сорочьи маски. Сплошное притворство.

– Тама, мой дорогой, – сказала женщина, – хочешь есть? Должно быть, ты очень проголодался. Ты, должно быть, боишься. Ты боишься? Мы твои друзья, Тама. Бог послал нас тебя спасти.

Она просунула сквозь решетку кусок морковки, и та упала на пол клетки. Я не был ее дорогим. Я просто смотрел на морковку. Поджал лапу. Поставил ее обратно. Слишком тяжело, слишком медленно. Я закрыл глаза и попытался призвать призрак матери, призраки братьев, но они не пришли.

– Вроде бы он до сих пор не в себе, – сказала женщина.

– С ним все будет хорошо, – сказал мужчина. – Я изучил вопрос.

Женщина пропихнула в клетку еще кусок морковки.

– Только посмотри, – сказала она, – до чего ты красив. Великолепное божье создание. Хороший мальчик. Хороший.

Они выключили свет, который выключил и вентилятор, но оставили дверь открытой. На туалетном столике возле меня выстроились ряды маленьких кусочков мыла и маленьких пузырьков шампуня. Птичий размер. Я подумал о шапочке для душа, которую Марни сделала мне из полиэтиленового пакета. Для одной из наших первых фотографий.

– Пока в сети нет никаких упоминаний, – донесся из соседней комнаты голос женщины.

– Дай срок, – сказал мужчина. – Сколько прошло времени, около часа?

– Скорее уж, ближе к двум.

– Ты никогда не могла ждать. Всегда проковыривала дырочки в рождественских подарках. Подглядывала на последнюю страничку в книге. Помнишь, как мы готовили для школьной ярмарки сливочную помадку и ее нужно было оставить застывать, так мама сказала, но ты все равно через пять минут тайком ее порезала? И она стала выглядеть как большие какашки, но мама все равно заставила нас отнести все это в школу.

– Ну-у… в сети по-прежнему ничего нет.

– Господи, да положи же ты телефон и помоги мне с простыней. Как думаешь, сюда ее? Или сюда?

– Ближе к занавескам, иначе в кадр попадет мини-бар.

Я растопырил перья. Вытянул крылья, сперва одно, потом другое. Повернуться тут можно было с трудом, а когда это все же удавалось, я все время стукался головой о жердочку с колокольчиком, свисавшим с верха клетки. Ловушка в саду была просторнее. Я издал еще одну трель, как будто наступило утро, хотя не мог определить время в ванной без окон. Но и плесени на стенах тут тоже не было, насколько я видел. И трухи от древоточцев не было, и грибного запаха гнили. Я сказал:

– Слепых зон будет очень мало.

Я сказал:

– Неужели твои родители не волновались?

Я сказал:

– Не будь мудаком.

Мужчина и женщина появились в дверях ванной, снова натягивая свои резиновые маски.

– Ты ж мой молодец! – сказала женщина, хоть я и не был ее молодцом.

– Прекрати его поощрять, – сказал мужчина.

– Заведи альпака, – сказал я.

– Ты ведь довольно необычный, да? – спросила женщина.

– Не надо положительных подкреплений за то, что он говорит на языке своих тюремщиков, – сказал мужчина.

– Знаю-знаю, – согласилась женщина, – но это поражает.

– Его поработили, – сказал мужчина, – тут двух мнений быть не может.

– Да. Ладно, – сказала женщина и протолкнула в клетку еще кусок морковки, хоть я даже и не прикоснулся к предыдущим. – Ням-ням? – произнесла она. – Хороший мальчик, ням-ням?

Мужчина вздохнул под маской.

– В любом случае он явно отошел от наркоза.

– Тау-поу, – сказал я. – Тау-поу.

– Он что, сказал Taupō?

– Похоже на то. И вроде бы правильно произнес.

– Tēnā koe, – сказал я. – Тау-поу. Kia pai tō rā.

– Охренеть, – сказал мужчина. – Он знает язык маори. Потрясающе. Тама, ты просто потрясающий.

– Я думала, нам не следует давать ему положительных подкреплений за то, что он говорит на языке своих тюремщиков.

– А это язык тюремщиков?

– Hvem er en flink gutt?

– Чтоб я сдох! А это что было?

– Может, датский?

– Да, звучит похоже.

– Откуда бы ему знать датский?

– Может, «Нетфликс» постарался?

– Что-нибудь типа сериала «Убийство»?

– Почему бы и нет…

– Убийство? – сказал я. – Убийство?

– Последняя серия – полный отстой. Она бы ни за что не стала хладнокровно стрелять в человека, прежде чем исчезнуть в исландской глуши.

– Но это было ее жертвой. Она застрелила его из высокоморальных соображений, ради общего блага.

– У нас тут даже «Скай-ТВ» не ловит. Ты же это понимаешь, правда?

Я думал, что, если говорить на человечьем языке, они выпустят меня из клетки. И вообще выпустят. Поэтому я стал болтать как заведенный, произнося все слова, которые только мог вспомнить, и не замолк, даже когда они снова ушли в комнату по соседству. Я говорил:

– Ты знаешь, я никогда не обижу тебя, во всяком случае нарочно. Я боюсь, как бы ты не решила, что он – младенец. От его болтовни у меня голова лопается, я думать нормально не могу. Я живу в постоянном напряжении. Какую-нибудь глупость. Что-то ужасное. Сил моих больше нет. Как будто деревяшку жуешь. Ладно, это вообще не мое дело. Ты очень шалишь. Под запретом. Под строгим запретом. Насчет спа – это, конечно, шутка. Каждого кролика в свою нору. Разве они не разносят паразитов? Достала такая жизнь выше крыши. Вы точно не проскочите мимо. Во сколько он нам обходится? Какая сегодня погода в Нью-Йорке, Рамон? Я будто становлюсь кем-то другим. Куда мамочка спряталась? Голубой подчеркивает цвет глаз. Ты не боишься, что он когда-нибудь себе ногу отрубит? Хочешь, чтобы я свернул себе шею? Ты-то вообще громадная была. Маленькие гоблины, маленькие чудовища. Ты еще тупее, чем я думал. Поезд уже ушел. Мяу.

Через некоторое время я услышал, как мужчина сказал:

– Забери его. – И женщина пришла ко мне, взяла клетку и принесла в комнату. Там была двуспальная кровать лососевого цвета, телевизор, где шел с выключенным звуком новостной канал, и половинчатый холодильник вроде того, что Марни показывала мне в доме на колесах. На полке над ним стояли чайник и корзинка с печеньем, батончиками мюсли, шоколадными батончиками, смятыми пакетами чипсов и орешков. На одной стене – картинка с оленем, на другой – с пенящимся водопадом. Мужчина балансировал на стуле, приспосабливая простыню к карнизу так, чтобы она скрывала задернутые занавески. Я по-прежнему не мог понять, какое сейчас время суток.

Женщина поставила мою клетку на столик перед мужчиной и проверила телефон.

– До сих пор ничего, – сказала она.

– Они еще даже не заметили его исчезновения. Слишком заняты, в поте лица пакуют свои товары.

– Ублюдки.

– Передай палку для селфи. И телефон. Телефон, Рена.

– Без имен.

– Просто дай мне телефон.

– Может, своим обойдешься? Ой, постой-ка, точно, ты же уронил его в ванну.

– Не начинай.

– Опять на японских девочек пялился, да?

– Говорю же, не начинай.

Они сели за стол по обе стороны от меня, и мужчина взялся за палку для селфи. Я много раз видел, как подписчики управляются с ними у наших ворот, и потому мне не стоило бы удивляться, когда мы все втроем появились на экране, но, глядя на своих похитителей в сорочьих масках, которые сидели по обе стороны от меня, как родители, непроизвольно произнес:

– Мы не терпим такого поведения. И не обращаем на него внимания.

Где же моя мать, призрак моей матери? Где Марни?

Нигде, нигде.

– Теперь помолчи, Тама, – сказала женщина в маске моей матери.

Мужчина посмотрел на экран и нажал кнопку на селфи-палке. Потом начал:

– Мы свободны, как птицы. Сегодня мы ведем трансляцию…

– Погоди, – сказала женщина, – край занавески виден. – Она немного сдвинула простыню сзади нас, и мужчина начал снова.

– Мы свободны, как птицы, – сказал он. – Мы ведем…

– Стой. Волосы. – Женщина подоткнула под маску прядь светло-каштановых волос.

– Теперь порядок? – спросил мужчина.

Она кивнула.

– Точно?

– Начинай уже.

– Мы свободны, как птицы. Сегодня мы ведем трансляцию из тайного места…

– Мы же решили говорить «из законспирированного места», а не «из тайного», – сказала женщина.

– Какая разница? – спросил мужчина.

– Большая. «Законспирированное» звучит авторитетнее. Мы на этом сошлись. Мы же не «Знаменитая пятерка»[8].

– Надо снять этот ролик, Рена.

– Без имен!

– Надо снять этот ролик, чтобы он был готов, товарищ. Если ты будешь все время перебивать…

– Если честно, занавески – не мой косяк.

Мужчина глубоко вздохнул, и резиновая маска сделала хлюп-хлюп-хлюп, когда он выпускал воздух изо рта.

– Мы свободны, как птицы, – снова сказал он. – Сегодня мы ведем трансляцию из законспирированного места…

– Мы не «Знаменитая пятерка», – сказал я.

– Тама! Ах ты дурачок непослушный! – сказала женщина, но при этом засмеялась.

– Это не смешно, – сказал мужчина. – И не инфантилизируй его.

– Это не смешно, – сказал я.

– Тсс, Тама, – шикнула женщина. Потом она попыталась приложить палец к губам, то свернула резиновый клюв сперва на одну сторону, потом на другую, отчего лицо ее стало выглядеть ужасно. Мужчина сказал:

– Мы свободны…

– Наша жизнь теперь в долбаной прямой трансляции, – сказал я.

– Может, отснять все без него? – спросила женщина.

– С чего это вдруг? – крикнул мужчина. – Весь смысл в том, что он в кадре!

– Можем показать его в самом конце. Ну, знаешь, как доказательство.

Мужчина сверлил ее взглядом из-под маски.

– Товарищ, – сказал он, – я начинаю сомневаться в твоей преданности делу.

– В моей преданности? – воскликнула женщина. – А кто нашел адрес? Кто проделал весь путь до Тимару – до Тимару! – чтобы купить клетку для попугайчиков? Кто добыл снотворное и маски? Кто написал девяносто процентов речи? И при этом ты – рупор всей операции!

– Ах ты дурачок непослушный, – сказал я.

– Да на здоровье, будь сама этим рупором, – сказал мужчина. – И ни в чем, блин, себе не отказывай. – Он выругался и добавил: – Если сможешь хоть слово вставить.

– Я не выучила, – пробормотала женщина.

– Что не выучила?

– Речь.

– Выходит, рупором все-таки быть мне.

Они посидели в молчании. Я сказал:

– Передай палку для селфи.

– Можем мы подождать, пока он заснет? – спросила женщина.

– Лучше б мы занялись зоомагазином в Гамильтоне, – сказал мужчина. – Разбить витрину, открыть клетки, сделать несколько фоток, и дело с концом.

– Нет, – сказала женщина. – Нет, я хочу привлечь внимание всего мира.

– Что-что?

– Ради дела. Ради нашего дела.

– Ладно, – сказал он, сверля ее взглядом из-под маски, – значит, ради дела.

– Можно его покормить, – предложила женщина. – Вдруг утихомирится.

– Он ни кусочка не тронул. Не думаю, что он голоден.

– Он вроде бы любит кешью. В канал выкладывали снимки, как он их ест. – Женщина подошла к корзинке над холодильником и достала маленький пакетик. – Вот, пожалуйста.

– Черт, ты хоть знаешь, сколько это стоит?

Она пролистала содержимое пластиковой папки, лежавшей возле корзинки.

– Двенадцать долларов.

– Типа, два бакса за орешек?

– Брайан, сейчас…

– Без имен!

– Товарищ, сейчас не время крохоборничать. – И она открыла пакетик.

– Я не разрешал тебе это делать!

– С каких это пор ты здесь главный?

– Я – рупор, а значит, и главный!

– Ой, да уймись ты, – сказала женщина и просунула несколько орехов сквозь решетку.

Вкусно, вкусно.

– Видишь? – обрадовалась она.

Я принялся насвистывать «Шаровой таран».

– Я – рупор, – сказал мужчина, – и я главный. – Он снова поднял палку для селфи, положил вторую руку на мою клетку и заговорил: – Мы свободны как птицы. Сегодня мы ведем трансляцию из законспирированного места после того, как освободили сороку, которую многие из вас знают под именами Тамагочи и Тама. Люди, больше года державшие Таму в плену, эксплуатировали его. Он был извлечен из естественной среды обитания и вынужден спать в детской кроватке. Его наряжали в позорные костюмы, чтобы делать фото и видео на потеху международной аудитории. Возможно, наиболее разрушительным для его птичьего самосознания стало то, что он лишился изначально присущего ему языка. Тюремщики Тамы для собственного развлечения научили его человеческой речи, что аномально, и в навязанном ему словаре множество непристойных слов. Он, очевидно, не понимает, что означают эти похабные выражения и как унизительно для его достоинства использовать их вместо дарованных ему Богом мелодичных звуков. «Свободные как птицы» против любых форм одомашнивания пернатых. Мы убеждены, что Таме должно быть позволено жить как вольной сороке, а не служить чьей-то игрушкой. Мы призываем отписаться от канала его угнетателей и прекратить делать репосты оскорбительных для него снимков, ведь каждый клик по такому изображению еще сильнее виктимизирует Таму. В первую очередь необходимо перестать лить воду на мельницу обогащения людей, лишивших его свободы, и ничего у них не покупать. Когда мы выберем время и место, то выпустим Таму в его природную среду, чтобы он мог летать на воле, как и подобает птице. Хештег «свободныкакптицы».

Он выключил запись, вскинул в воздух кулак и закричал:

– Да! Да, мать вашу!

Женщина пожала плечами.

– Я тоже могла бы это сделать.

– Но я зашибись как справился, скажи?

Она снова пожала плечами.

– Слышала, что я добавил? Про непристойные слова?

– Конечно, слышала. Я же сидела тут же. Молча.

– Охрененная импровизация, сам от себя балдею. – Еще одно движение кулаком.

– Давай проверим, что там в сети, – сказала женщина, но мужчина уже смотрел на своем телефоне то, что записал. Я видел, как его губы шевелятся в отверстии для рта, беззвучно повторяя каждое слово.

Значит, они не собирались меня убивать. Не собирались застрелить, или отравить, или раздавить. Не собирались свернуть мне шею.

Женщина унесла меня обратно в ванную, дала мне остатки кешью и несколько ленточек ветчины. Наверное, день уже клонился к закату, потому что я запел одну старую песню своим старым голосом: «Теперь пора возвращаться… домой, домой, к своей стае…» Остальное никак не припоминалось. Я поклевал ветчину. Водянистая какая-то. Из дешевых.

Через некоторое время я услышал голос женщины:

– Наконец-то! Наконец-то они заметили, что он исчез!

– Отлично, понеслось, – сказал мужчина.

– Боже, ты себя вообще слышишь?

– Теперь так всегда будет? Будешь клевать мне мозг, пока я не сделаю что-нибудь такое, о чем потом пожалею?

– Это ты о чем?

Молчание.

– Брайан?

– Без имен!

– Что ты имеешь в виду, товарищ?

– Ничего. Вообще ничего. Рассказывай, что они написали.

– «Кто-нибудь из местных видел Таму? Его не было весь день, и мы начинаем волноваться».

– И все?

– И все. Но подписчики тут же подняли шум. «Боже, Тама пропал? Надеюсь, с ним не случилось ничего ужасного. Молюсь за Таму. Вы проверяли под кроватями? Моя дочка пряталась под кроватью два часа, когда мы запретили ей смотреть “Губку Боба”. Господь милостивый, да воссияет твой свет и покажет Таме дорогу домой. Надеюсь, его не сбила машина. Может, на него напала собака? Как насчет молнии? Сейчас не брачный сезон? Интересно, у него пенис в форме штопора или нет? Например, у уток пенисы в форме штопора. Тама, жги! Стойте, у птиц есть писюны? Никогда не видел писюна у птицы. У некоторых там еще и шипы бывают. Вряд ли сейчас сезон спаривания, снег ведь! Дебил, Тама живет в Новой Зеландии. Ох, я ведь была там утром и видела, как он ел чернику! Они не спариваются, пока не повзрослеют. Я тоже запрещаю детям смотреть “Губку Боба”. Хештег “найтитаму”. Хештег “вернутьтамудомой”».

– О’кей, значит, выкладываем ролик, – сказал мужчина.

– Хм-м, – сказала женщина.

– Что «хм-м», Рена?

– Господи, без имен! И вообще, я думаю, надо выждать. Чтобы поднялось больше шума.

– Клип поднимет шум, Олигофрена.

– Не называй меня так.

– Олигофрена. Олигофрена.

– Он тебя услышит.

– Олигофрена, он заснул.

– Давай попытаемся вести себя как взрослые люди, ладно?

– Тогда ты можешь для начала выложить в сеть ролик, как мы договаривались.

– Хм-м, – снова сказала она. – Думаю, Бог скажет нам, когда это сделать.

– Что за херня, товарищ? – спросил мужчина. – Ты что, завидуешь?

– Конечно, нет.

– Типа, как когда мама разрешила мне водить «хонду»?

– Да насрать мне на эту «хонду» тогда было, а сейчас тем более.

– А в дневнике ты совсем другое написала.

– Мудак.

– Куда это ты собралась?

– В душ. Вроде как на это твоего разрешения не требуется.

– Оставь мне телефон.

– Конечно. Маску надень.

– На фига?

– Мне надо принести сюда птицу. Я же не смогу принимать душ в маске, так?

Олигофрена отнесла меня в комнату, поставила клетку на стол и ушла в ванную. Мужчина лежал на лососевой кровати и тыкал пальцем в трубку.

– Эй, – крикнул он, – эй, телефон заблокирован. Какой код?

– Извини, мне тебя не слышно.

Дверь в ванную захлопнулась.

– Сука, – сказал мужчина, еще немного потыкал в телефон и уронил его на кровать. Почесывая шею под маской, принялся переключать работавший без звука телевизор, пока не остановился на канале, где голой мертвой женщине разрезают живот по всей длине, а потом зашивают его обратно. Тогда мужчина включил громкость.

Другая женщина, живая и одетая, сказала:

– Могу сообщить вам, детектив, что у нее было примерно восемь недель беременности.

Мужчина из детективного сериала Роба, с пистолетом на боку, склонился к телу:

– Обратил внимание на эти отметины, Трент? Такие же, как у нашей Джейн Доу.

– Типичные раны, полученные при самозащите, детектив, – сказала одетая женщина.

– При всем уважении, доктор, – сказал мужчина с пистолетом, – в этом убийстве нет ничего типичного.

– Ее брат был в отчаянии. Вы же видели, как он плакал на опознании.

– Крокодильи слезы, – сказал мужчина с пистолетом. – Вы научитесь их узнавать, Трент.

– Хвать-похвать, – сказал я.

Когда началась реклама, мужчина встал с кровати и пролистал содержимое пластиковой папки на холодильнике. Схватил заблокированный телефон, отбросил и взял на прикроватном столике другой, большой.

– Это Брайан Холмс, номер тридцать три, – сказал он. – Можно заказать две порции острых крылышек и тирамису?

Потом он повесил трубку. А потом до него дошло. Не про крылышки. Про имя.

– Блин, – пробормотал он, поглядывая на меня. – Блин, блин, блин, блин, блин. – В два шага он оказался возле моей клетки и сказал: – Это просто псевдоним, а не мое настоящее имя. Дошло? Дошло?

Я принялся чистить хвост.

– Мы ей ничего не скажем, хорошо?

Пронырливый проныра.

Струйка пота вытекла из-под его маски и скрылась под футболкой. Я все так же охорашивал хвост.

– Хочешь еще кешью? А? Вкусных кешью?

– Ты, значит, сменил пластинку? – сказала Олигофрена.

– Э-э, да, – сказал Брайан Холмс. – Он, ну, такой славный, правда? – Он просунул палец в клетку и погладил меня. – Такой хороший, хороший мальчик.

Мне хотелось посмотреть, как мужчина с пистолетом возьмет преступника – схватит на благотворительном ужине, загонит в угол на заброшенной фабрике («держи руки так, чтобы я видел, козел!»), – но Олигофрена отнесла меня в ванную, выключила свет и закрыла дверь. В черной черноте я представил, как исчезает моя клетка, исчезают жердочка и колокольчик, при каждом движении ударявший меня по голове, дешевая ветчина, которая пахнет мылом, люди, притворяющиеся сороками. Я думал о Женщине-Солнце, возвращающейся своим подземным путем к востоку, ее факел из коры потух, и сороки, настоящие сороки, ждут ее, чтобы поприветствовать, когда она вновь зажжет пламя и начнется рассвет. Я был в своей комнате, в собственной кровати, я запихивал внутренности обратно в своего медведя, и его сердце застучало снова. Я дремал под пухлым солнцем-луной-звездами-облаками, колесо обозрения пело свою песню разбитого стекла, оно крутилось и крутилось, голова, голова, голова, голова, нет головы, и Глаз смотрел на меня, даже в темноте улавливая, когда я вздрагивал или потягивался. Прямо за стеной спали Роб и Марни, и, если пробраться по коридору к ним в комнату и вскочить на кровать, они откатятся друг от друга, освобождая мне теплое место посерединке.

Меня разбудил электрический свет, яркий, как в полдень, и зажужжавшая вентиляция. Я прищурился, моргнул, а потом увидел Олигофрену, бледную, в пижаме, которая приковыляла к унитазу. Растрепанные светло-каштановые волосы, высокий лоб, острый маленький подбородок. И никакой маски. Она села, на миг вперилась в незнакомый пол, оглядела незнакомые стены. Наткнулась взглядом на клетку. Заметила внутри клетки меня.

– У уток пенисы в форме штопора, – сказал я.

Она открыла рот, снова закрыла.

– Ты что, завидуешь? – сказал я.

– Тама, пташечка, – поспешно зашептала она, спуская воду в унитазе и намывая руки одним из крошечных кусочков мыла, – этого не было, окей? Ты никогда меня не видел.

– Ты никогда меня не видел, – сказал я.

– Ладно, ладно, – зашептала она, – это будет наш маленький секрет, хорошо? Чисто между нами и Богом. Ты хороший мальчик. Хороший мальчик.

И она выключила свет.

Утром – наверное, это было утро – пришел Брайан Холмс и открыл дверцу клетки, чтобы поставить на поддон немного сырого фарша. Ягнятина. Приличного качества. Он принялся чистить зубы прямо в маске, хлюп-хлюп-хлюп-хлюп. Потом вдохнул, посмотрел на меня, поколебался, закатал резиновый край маски выше рта и снова стал чистить зубы. Его лицо не было ни человечьим, ни птичьим.

– Что ты говоришь? – крикнул он, вытер губы, вернул на место маску и вышел из ванной.

– Ужасно волнуемся… отсутствует уже двадцать четыре часа… совсем на него не похоже… вознаграждение за его благополучное возвращение…

– Сколько?

– Десять тысяч долларов.

– Ого! Они и правда хотят его найти.

– Это мелочь по сравнению с тем, как они на нем наживаются.

– Хорошо, значит, сейчас мы выложим ролик.

– Нет, пусть они еще потомятся. Пусть думают, что он мертв.

– Сколько еще ты собираешься откладывать? Тебе это нравится, да? Наслаждаешься своей мелкой властью? Своим трагическим спектаклем?

– Бог скажет нам, когда придет время, – заявила Олигофрена.

Я повозился с защелкой на двери клетки. Приподнял ее, отпустил. Приподнял, отпустил. Приподнял, толкнул дверцу, отпустил. И выпрыгнул наружу.

В комнате эти двое все еще препирались насчет ролика, поэтому я вспорхнул к корзинке с едой и угостился кешью из нового пакетика. Брайан Холмс был в маске, но маска Олигофрены лежала на кровати, бесформенная, с пустыми глазами.

– Я рискую сильнее, чем ты, – сказал Брайан Холмс. – Это ведь меня могут вычислить. Узнают мой голос, и готово.

Олигофрена рассмеялась:

– Да кто его узнает? Соцработник, который занимается твоим пособием по безработице? Тетушка Пэм? Мы оба знаем, какой у тебя круг общения.

Кто-то постучал в дверь. Они застыли – и увидели меня.

– Обслуживание номеров, – донеслось с той стороны двери.

– Ой, да уймись ты, – сказал я.

В молчании они посмотрели на меня, на дверь, на ванную, друг на друга.

– Обслуживание номеров, – снова сказала женщина за дверью, потом открыла ее и попыталась войти.

Брайан Холмс метнулся через всю комнату.

– Спасибо, не надо, – сказал он, стараясь загородить меня собой. – У нас все нормально, спасибо.

От женщины пахло чем-то вроде сосен, она катила тележку с бутылками и тряпками, которые пахли чем-то вроде сосен.

– Можно заказать две порции острых крылышек и тирамису? – сказал я.

– Желаете заказать еду в номер? – спросила женщина.

– Нет, спасибо, – сказал Брайан Холмс.

– Желаете пополнить мини-бар?

– Нет, все в порядке. Спасибо. Большое спасибо. – Он закрыл дверь.

– Маска, – сказала Олигофрена, и его руки взлетели к лицу.

– Черт! Как думаешь, она заметила?

– Ну да.

– Черт! Черт!

– Да они тут всякого повидали, – отмахнулась Олигофрена.

– Ты должна была повесить табличку «не беспокоить»!

– Нет, я попросила об этом тебя.

– Я ясно помню, как ты обещала повесить табличку.

– А я ясно помню твои слова, что ты забронировал номер с двумя кроватями, однако мы здесь, – и она указала на лососевую кровать. – В любом случае она решила, что это какие-то сексуальные забавы.

– Я не занимаюсь птичьим сексом с собственной сестрой!

– Ты никогда меня не видел, – сказал я, вытаскивая из пакета еще один орех.

– И какого рожна Тама оказался снаружи?

– Ты же его кормил, – сказала Олигофрена. – Наверное, не запер клетку.

– Так вот, теперь он тебя видел.

– Ну-у…

– Он сможет тебя узнать.

– Брайан, он – птица.

– Без имен!

– Мудила, он – птица.

– Ты же знаешь, они запоминают лица.

– Ну и когда он увидит нас снова?

– Брайан Холмс, – сказал я, – номер тридцать три.

– Жопа, – сказал Брайан.

– Итак, подытожим, – сказала Олигофрена, – ты распсиховался, потому что он видел мое лицо, притом что он знает твое имя и фамилию, на которые ты, судя по всему, бронировал этот номер.

– Не тупи, – сказал Брайан Холмс, – я забронировал номер под псевдонимом.

– Значит, Тама просто угадал твое полное имя?

Он воззрился в потолок.

– Я, наверное, проговорился, когда заказывал еду.

– Мудак, – сказал я.

В этой гостинице мы, должно быть, провели еще дня четыре. А может, и пять, я не помню. Люди выходили покупать еду – по очереди, так что я никогда не оставался один, – и ели на лососевой кровати: какие-то жирные штуки в жирных коробках, жирные штуки на жирных палочках. Женщина из обслуживания номеров принесла свежие полотенца и новые пузырьки с шампунем и кусочки мыла птичьего размера.

– Желаете набор для ухода за обувью? – спросила она, стоя в дверях.

– Нет, спасибо, – сказала они.

– Шапочку для душа? Полезная вещь.

– Нет.

– Желаете, чтобы я прибрала в номере?

– Нет.

– Счастливого Рождества!

– Ага.

Занавески оставались задернутыми, приглушая дневной свет, а когда я прокрался за них посмотреть, что видно из окна, там обнаружился лишь забетонированный внутренний двор с чахлой геранью в горшке.

Я видел, что Брайан Холмс становится каким-то неуемным. Он все расхаживал туда-сюда, яростно чесался под маской, так собаки с нашей фермы скребут у себя за ушами. Интересно, что они делают, эти собаки? Лают на горячем северо-западном ветру? Догоняют отбившихся ягнят и возвращают их, нежно держа в зубах и борясь с желанием сжать челюсти? Валяются, задрав кверху лапы с мозолями от раскаленных камней, или бродят вокруг бойни, пока Роб перерезает горло старой бесполезной овце? Я думал о Дымке, как она сверлит овцу немигающим взглядом, пока та не отступает. О Датчи, танцующем на спинах животных из стада, заставляя двигаться в нужном направлении. О Помогае, роющем свои бесконечные ямы. Может, он ничего в них и не искал. Может, он просто пытался сбежать.

– Хорошо, что у нас теперь есть такой опыт, – сказала Олигофрена. – Бог дает нам возможность понять, что такое плен.

– Хотел бы я, чтобы у нас был «Нетфликс» – сказал Брайан Холмс.

Олигофрена наблюдала, как он расхаживает по номеру.

– А награда-то большая предложена, согласен?

– К чему это ты?

– Ни к чему. Просто так.

– Прекращай.

Олигофрена вздохнула.

– Я просто так сказала. – Она выдвинула ящик из тумбочки со своей стороны кровати и достала книгу в красном переплете с золотом. – Помнишь библейскую охоту?

– Каждое воскресенье, по вечерам. «Глазки закрой, книгу открой, укажет Господь, куда путь лежит твой».

– Давай сейчас так сделаем. Как будто мама тут, чтобы нас защитить.

– Думаю, она бы гордилась, – сказал Брайан Холмс, снимая с маски кусок расплавленного сыра от пиццы, а Олигофрена сказала:

– Чур ты первый.

Брайан Холмс прикрыл одной рукой дыры для глаз в маске, открыл книгу и ткнул пальцем в страницу. Я изо всех сил прислушался, но не услышал никаких указаний от Бога.

– И обстроил Иеровоам Сихем на горе Ефремовой и поселился в нем[9], – прочитал Брайан Холмс. – Гм… Это значит… это значит, что мы должны отпустить его в горах?

– Дай я попробую. – Олигофрена закрыла глаза, ткнула в книгу пальцем. – Скопец, раздавленный или оскоплённый, не может войти в общество Господне[10], – прочла она. – Что-то все это не очень помогает.

– Может, лучше посмотреть, что там в конце Нового Завета?

– Нет, нужно открывать, где откроется. Бог укажет нужное место. Тут жульничать нельзя. – Она попробовала еще раз, и я снова изо всех сил прислушался, но опять не услышал Бога. – И откапывал я, и пил воду, – прочла она, – и осушу ступнями ног моих все реки Египетские. – Она нахмурилась. – Не могу точно сказать, что это значит. Мама поняла бы.

– Давай теперь снова я. – Брайан Холмс опять закрыл ладонью дырки для глаз, открыл книгу ближе к концу и наугад указал строчку. – Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он, как победоносный и чтобы победить[11].

– Опять непонятно, к чему это.

– Ну, – сказал Брайан Холмс, – ну, мне кажется, что я – всадник на этом белом коне.

– Ты?

– Ну да. Думаю, мама так бы и сказала.

– А почему я не могу быть всадником?

Брайан Холмс показал на страницу.

– Был дан ему венец, – сказал он. – Вышел он, как победоносный.

– Значит, ты рупор, а теперь еще и всадник. А я тогда кто?

– Может быть, ты… конь?

– Ну да. Здорово придумано.

Брайан Холмс почесался под маской, растянув отверстие для рта так, что его перекосило.

– Знаешь, – сказал он, – я читал про чувака, который нашел в гостиничной Библии десять тысяч долларов.

Олигофрена пролистала страницы, перевернула книгу, встряхнула. Оттуда что-то выпало.

– Что это?

Она подняла бумажку, развернула и прочла:

– Томатный соус, батарейки, лук, кукурузные колечки, ср-во для духовки, йогурт (не синий).

Эти двое пытались заманить меня обратно в клетку, она – нежнейшим голоском, он – блюдцем со свежим сердцем, но я не поддался на их уловки. И держал дистанцию.

В конце концов они сдались, и я устроил себе постель в душе: размотав рулон туалетной бумаги, превратил его в мягкое белое гнездышко. Стащил с туалетного столика миниатюрные кусочки мыла и разложил их вокруг себя, как яйца. Стоило появиться новому кусочку, как я добавлял его в свою коллекцию. Если мои похитители подходили, пытаясь помыться, я поднимал крик: «Мы тут, это наше дерево, оно принадлежит нам, и мы на нем, а тебе лучше убраться, и немедленно». Если они закрывали дверь в ванную, я тоже начинал стрекотать. Отцовский огонь в моих глазах. Кровь дьявола в моем клюве.

Они продолжали следить за постами Марни и комментариями подписчиков. Весь мир хотел, чтобы я вернулся домой целым и невредимым; весь мир думал обо мне и молился.

Потом однажды вечером – я знал, что это был вечер, потому что по телевизору сыграла музыкальная заставка новостей, – я услышал свое имя.

Мужчина в телевизоре сказал:

– А теперь история, буквально взорвавшая интернет. Тама, ручная сорока с поразительным словарным запасом, исчез из дома. Его владельцы, живущие в сельской местности в холмах, не видели его с утра четверга. Они обеспокоены, так же как пятьсот тысяч подписчиков канала Тамы. Историю сороки продолжит Иоланда Костас.

– Жизнь в Центральном Отаго может быть суровой, – сказала женщина в ковбойской шляпе. – Это самая засушливая часть Новой Зеландии с низкими зимними температурами и крайне редкими дождями в летне-осенний период. Однако именно здесь обрел дом звезда интернета Тама. Он поселился под кровом овцеводов Роберта и Марни Вельдман. Я правильно понимаю, что вы взяли его под свое крыло, когда он был еще птенчиком?

И тут появилась она – Марни, моя Марни, сидящая с Робом на переднем крыльце яркого, как желток, дома. К ее ногам жалась Дымка.

– Да, правильно, – сказала Марни. – Он выпал из гнезда и не выжил бы, не должен был выжить, но я держала его в шкафу с водонагревателем и кормила с руки, и он решил остаться с нами.

Какой же красивой она была, как сияла под солнцем края гор и холмов! Ее черные волосы блестели, оттеняли белизну плеч, белизну шеи. В руке она держала мое перо.

– И он живет с вами в доме? – спросила женщина в ковбойской шляпе.

– Да, – сказала Марни. – У него своя спальня, свое место за кухонным столом. Он приходит и уходит, когда захочет, через кошачью дверь.

– Похоже, он у вас на особом положении.

Марни кивнула, грустно улыбнулась. Дымка тяжело дышала от жары.

– Большинство фермеров относятся к сорокам как к вредителям, Роберт. Как вы думаете, почему ваша жена захотела спасти эту птицу?

– Это вообще в ее духе, – сказал Роб.

– Но Тама оказался особенным.

– Ага, – сказал он.

– Он отличается от обычных сорок.

– Ага, – снова сказал он.

– Весьма талантливая птица.

– Ага.

– Марни, расскажите о выдающихся талантах своего питомца.

– Ну, он умеет говорить, – сказала Марни. – Целыми предложениями, совсем как человек. Стоит нам что-нибудь сказать всего один раз, и он это запоминает. – Она замолчала, прикусила губу. Посмотрела в небо.

– А сейчас он пропал, – сказала женщина в ковбойской шляпе. – Какие чувства вы из-за этого испытываете?

Марни всхлипнула.

– Как вы думаете, что могло случиться с Тамой?

– Его украли, – сказала Марни. – Я это знаю.

– Вы тоже так считаете, Роберт?

– Похоже на то, – сказал Роб. – Он – птица ценная.

– Если вам что-то известно, – сказала Марни, – пожалуйста, свяжитесь с нами на нашем канале.

– Тому, кто вернет его в целости и сохранности, полагается вознаграждение?

– Десять тысяч долларов, – сказал Роб.

– Мы не будем задавать никаких вопросов, – добавила Марни.

– Что бы вы хотели сказать тому, кто похитил Таму?

Дымка села, зевнула, и Роб почесал ей между ушей. Потом, в точности как встревоженные родители в его детективном сериале, посмотрел через экран телевизора прямо в гостиничный номер и сказал:

– Мы просто хотим, чтобы наш малыш вернулся домой. Это будет лучший рождественский подарок. И ничего, что Рождество было на прошлой неделе. Мы – его семья, и его место рядом с нами.

– Слово тебе, Хенаре, – сказала женщина в ковбойской шляпе.

– Спасибо, Иоланда. Странно, сорок принято считать вороватыми, но в данном случае жертвой похищения, похоже, стала именно сорока. А теперь Хоббси расскажет о новостях спорта.

В тот вечер мои похитители выложили в сеть свой ролик. Марни посмотрела его почти сразу, и я знал, что она, должно быть, ждала с телефоном в руках, ожидая комментариев, в которых будет хотя бы слабый намек на то, где я могу быть, потому что любила меня. Я забился в свое бумажное гнездо, и мне приснился дождь. Он лил на нашу ферму, где так долго стояла жара, и земля была такой твердой, что не пропускала воду, которая скапливалась, поднималась и, наконец, затопила яркий, как желток, дом.

Эти двое начали вонять.

– Тама, дорогой мой, – сказала Олигофрена, присев на корточки перед душем, – пожалуйста, пусти нас быстренько помыться. Буквально на несколько минут каждого. А потом мы все сделаем как было. Тебе будет сухо и хорошо.

Я не был ее дорогим. Я начал стрекотать: «Мы тут, это наше дерево, оно принадлежит нам, и мы на нем, а тебе лучше убраться, и немедленно». Она подняла руки, попятилась, но я не унимался: «Мы тут, это наше дерево, оно принадлежит нам, и мы на нем, а тебе лучше убраться, и немедленно. Мы тут, это наше…»

– Хорошо, – сказала она, – хорошо. Я вижу, ты недоволен, и это нормально. Тихо. Тихо.

Подойдя к раковине, она намочила полотенце для лица и заозиралась в поисках мыла. Но все кусочки были в моем гнезде.

– Не думаю, что… – начала она, медленно протягивая руку.

Я ее клюнул. И ощутил вкус крови.

Хвать-похвать. Вкусно, вкусно.

После этого они оба мылись только шампунем, терли себя им – одну подмышку, другую, пах – и все время смотрели на меня. Извращенцы.

Из-за репортажа по телевизору, или из-за ролика, или из-за того и другого сразу, но у меня становилось все больше подписчиков.

– За полмиллиона перевалило, – сказала Олигофрена. – Выходит, мы им сделали бесплатную рекламу.

– Зато наше дело получит бо́льшую известность, – сказал Брайан Холмс.

– Я взглянул, и вот, конь белый! – сказал я, разрывая пакет с чипсами из корзинки на холодильнике. Соль и уксус. Гадость. Я сбросил его на пол, открыл другой пакет. Сметана и зеленый лук. Тоже гадость. На пол его.

– Думаю, Бог говорит нам, что время пришло, – сказала Олигофрена.

В батончике мюсли оказался кокос, и мне это не понравилось. На пол. У крекеров немного затхлый вкус. На пол их.

– Блин-блин-блин, – бормотал я.

– Время точно пришло, – сказал Брайан Холмс. – Проблема в том, что мы не можем выпустить его в лесу, потому что не можем донести его до машины, потому что не можем посадить в клетку.

– Я в курсе, – сказала Олигофрена, разглядывая рану на руке. – Но его тем не менее надо освободить. Он заслуживает свободной жизни.

– Безусловно, – сказал Брайан Холмс. – И он заслуживает того, чтобы начать ее сегодня.

Они уже отдернули занавески и отперли раздвижную стеклянную дверь в забетонированный внутренний дворик.

– Это не совсем лес, – сказала Олигофрена.

– Тут есть герань, – сообщил Брайан Холмс, – но ты ее не снимай. Не снимай ничего такого, по чему нас могли бы отследить.

– Хорошо. Ты скажешь, что мы его освобождаем, я сделаю крупный план, потом загорожу рукой объектив, мы откроем дверь, выпустим его в природу, и я сниму, как он, свободный, парит в небесах.

– Мне сказать речь, которая была по сценарию?

– Конечно. Я на нее столько времени угрохала!

– Просто там говорится про леса каури. А тут никаких лесов каури нет. Ты б подумала об этом.

– Никто не узнает, где мы. В этом весь смысл.

Брайан Холмс посмотрел в зеркало, где отражалась его голова в маске, а потом Олигофрена стала снимать его на свой телефон.

– Мы свободны, как птицы, – сказал он. – Сегодня мы ведем репортаж в лесной тиши, где лежит тень громадных деревьев каури и ветви папоротников тянутся вверх, как символ новой жизни.

– Охрененная импровизация, – сказал я, но он продолжил:

– Это новая жизнь и для сороки Тамы, потому что мы выпускаем его в дикую природу, к которой он принадлежит. Люди не должны владеть Божьими созданиями, чья стихия – воздух. Мы не можем держать их взаперти и издеваться над ними.

– Можно заказать две порции острых крылышек и тирамису? – сказал я.

Олигофрена махнула Брайану Холмсу рукой, чтобы продолжал.

– Тама, тебе пора с нами расстаться, – сказал он. – Нам посчастливилось избавить тебя от поругания. Пой и дальше свои сорочьи песни, Тама. Верни себе сорочий голос.

Я прикусил язык.

Тут Брайан Холмс приоткрыл сдвижную дверь, и я ощутил дыхание теплого летнего воздуха.

– Мы хотим немного задержаться здесь, чтобы порассуждать… – начал он, но я увидел полоску неба над забетонированным внутренним двориком, метнулся с полки над холодильником, нагадил на лососевую кровать и вылетел наружу.

– Где он? – донеслись до меня слова Олигофрены, когда я уже мчался прочь. – Боже, до чего же яркий свет на улице! Я что, упустила его?

Мой левый глаз видел город, и мой правый глаз видел город. Я высматривал полицейские автомобили, которые, визжа шинами, входят в занос и вылетают из-за угла, и убегающих на своих двоих преступников, вооруженных и опасных, опрокидывающих прилавки с апельсинами и вспугивающих голубиные стаи. Высматривал ларьки с хот-догами, мужчин в синих фартуках, спрашивающих: «С горчицей или без?» Высматривал жующих жвачку проституток, прислонившихся к кирпичным стенам и называющих всех подряд «дорогуша». Высматривал небоскребы, стеклянные, горячие, бесконечно высокие. Высматривал неиссякаемые, уходящие за горизонт плотные транспортные потоки. Высматривал слепых попрошаек. Высматривал машины скорой помощи, высматривал свалки, высматривал мусорные контейнеры, где голые мертвые женщины лежат на постелях из всяких отбросов, с кофейной гущей в волосах и уликами в сжатых кулаках. Но город был не таким, как города по телевизору. В нем были цветочные клумбы, женщины с детскими колясками. Мужчины, которые не слишком спешат. Этот город льнул к земле под сияющим небом. В этом городе была единственная улица с магазинами, в витринах которых стояли матрасы, и вазы, и диваны, шляпы от солнца, телевизоры, торты. В одной витрине были только фотографии домов и комнат внутри домов. В другой – белые женские фигуры без голов, некоторые – в нарядных платьях, некоторые – в повседневной одежде. Были и пустые витрины, витрины темных магазинов, где ничего не продавалось. В этом городе рыскали и рычали машины, ища, во что бы врезаться. В этом городе была статуя мужчины, который опирался на ружье. В этом городе была поддельная сосна, в десять раз больше, чем та, что у нас дома. На ней висели всякие безделушки и мишура, сосульки, которые не таяли, лакированные яблоки, колокольчики без язычков. Улица обрывалась у воды, державшей город в своих серебристых объятиях; где-то в ее глубине скрывались затонувшие фермы и затонувшие мосты. Высоковольтные линии гудели, как мухи. Я примостился на плечо мужчины с ружьем, чтобы прочувствовать, откуда дует ветер. А потом устремился в край холмов и гор.

Я вслушивался, чтобы не пропустить, когда Бог скажет, куда держать путь, но от него, как обычно, никакой помощи не было. Кто же звал меня домой, моя стая или Марни? Я до сих пор не могу ответить, но знаю, что следовал чему-то, бывшему у меня в крови. Я пролетал над домами, где мужчины жарили мясо в своих иссохших садах, а дети кричали: «Я тебя застрелил, падай, ты убит». За пределами города начались сады, большинство деревьев были обтянуты сеткой, хотя тут и там попадались незащищенные сладкие фрукты. Я не остановился. Я летел сквозь огромный мир, над проклятой плотиной, которая сдерживала воду, хотя чертовы идиоты, ублюдки сраные, и построили ее по линии разлома, над фермами, где стада поднимали пыль, топая по растрескавшейся земле. Сушь, сушь, сушь, и на всем плоском небе ни намека на дождь. Цвели только кусты дрока, желтые цветы сияли в бурной зелени шипов. Я оказался над местом, где царила смерть, там камни выстроились рядами, и те, что у подножия холма, были приземистыми, гладкими, с золотыми буквами. Коричневые стебли гнили в грязных банках, пластмассовые цветы поблекли и стали хрупкими от солнца. Тут были вертушки и пинетки, мотоциклетный шлем, просевший внутрь себя игрушечный мишка. А выше, в углу – свежая яма, вроде тех, что рыл Помогай, достаточно глубокая, чтобы принять в себя смерть. Земляной холм возле нее наверняка кишел жуками, червями и личинками, но я не остановился. Дальше вверх по склону холма камни были больше, старше. Они кренились, время сожрало написанные на них слова. Каменные венки, каменные урны, каменный ребенок с каменными крыльями, слишком тяжелыми, чтобы летать. В тот день там не было никакой прекрасной жертвы в прекрасном коробе; никаких мужчин с волевыми челюстями, которые несли бы ее к яме под взглядами онемевшей родни. Никакого священника, говорящего «прах еси и во прах возвратишься», никаких детективов, явившихся посмотреть, не выдаст ли себя преступник крокодильими слезами, или необъяснимой хромотой, или определенным цветком, который он, поцеловав, уронит на могилу – ведь только убийце известно, что прекрасная жертва любила эти цветы. Тут тоже стояла сушь, и земля оседала, осыпалась в каждую ямку. Ряд эвкалиптовых деревьев, таких же, как у нас на ферме, сбрасывал кору длинными мертвыми лентами, листья источали аромат в опаленный жарой воздух. Пока я летел, я слышал и других птиц – скворцов и черных дроздов, воробьев и куликов. Стаи сорок наблюдали, как я пересекаю их территории, и запрокидывали головы, предупреждая, что я должен убраться.

Земля стала более знакомой, потом вдалеке я разглядел словно вырезанные в воздухе черные силуэты сосен и наконец достиг Уайлденесс-роуд. Подлетая к нашим воротам, я увидел кучи цветов, вертушек и плюшевых мишек, которые растянулись вдоль дороги, как будто я умер и меня похоронили прямо там, чтобы по мне могли проехать все машины. Я увидел яркий, как желток, дом и сосняк на склоне холма, которые раскинули свои ветви, как мать раскидывает свои крылья. И дом, и сосняк были мне родными, а в доме жила Марни. Я пролез в кошачью дверь – мяу – и увидел ее за кухонным столом: Марни, мою Марни, которая раскрыла мне навстречу объятия, снова и снова повторяя мое имя, будто слово, которое нужно заучить.

Женщина в ковбойской шляпе сказала:

– Как вы себя чувствуете теперь, когда он снова с вами?

– Мы счастливы как никогда, – сказала Марни. – Мы ведь думали, что потеряли его.

– Роберт, как насчет вас?

– Ага, это такое облегчение, – сказал Роб, поглаживая мне спинку. На нем была бледно-розовая футболка, которой я раньше не видел, и он ровно зачесал волосы мокрой расческой.

– Вижу, вы установили на воротах камеру видеонаблюдения.

– Любые предосторожности не лишние.

– Есть идеи, кто мог это сделать? Или насколько далекий путь пришлось проделать Таме?

Марни покачала головой.

– Он нормально питался. Не ранен. Те, кто его украл, больше ничего не выкладывали в сеть. Все это загадка.

– И Тама не рассказал вам, а?

– Он много чего наговорил, но нет ни одной конкретной зацепки.

– Что же он говорил?

Марни улыбнулась, посмотрела на Роба.

– Говорил про «Знаменитую пятерку», правда же? Про японских девочек… тирамису… зоомагазин в Гамильтоне… герань… про что еще?

– Что-то про Исландию, – сказал Роб. – И кукурузные колечки.

– Точно. Кукурузные колечки. И, кажется, куски из Библии, судя по тому, как это звучит.

– Тама, у тебя есть комментарии? – спросила женщина в ковбойской шляпе, протянула ко мне микрофон и стала ждать.

Я посмотрел на нее левым глазом. Посмотрел правым глазом. И сказал:

– Ты, должно быть, боишься. Ты боишься?

Она засмеялась.

– И на этом мы закончим. Хенаре, тебе слово.

Она была не единственной, кто хотел поговорить со мной, кто хотел меня разговорить. Много дней к нам являлись люди со своими микрофонами, своими камерами, своими вопросами. Что самое лучшее в том, чтобы снова оказаться дома? Не собираюсь ли я податься в политики? Фермерство – это до сих пор перспективно или уже нет? Как я считаю, ждет ли нас очередная засуха? Если у Роба и Марни появятся дети, справлюсь ли я с ролью старшего брата? Что я могу посоветовать птицам, которые живут в человеческих семьях и хотят прославиться?

Я сказал:

– Ты распсиховался.

Я сказал:

– Вы же видели, как он плакал на опознании.

Я сказал:

– Тут есть герань.

Я сказал:

– Ни в чем, блин, себе не отказывай, – потом выругался и услышал:

– Это мы запикаем. Будет очень смешно.

Они любили меня, что бы я ни говорил. А потом однажды я сказал:

– Это Брайан Холмс, номер тридцать три. Можно заказать две порции острых крылышек и тирамису?

Подписчики ухватились за мои слова и нашли десятки Брайанов Холмсов. Марни читала мне их комментарии: «Ты не уйдешь от правосудия, Брайан, мы об этом позаботимся! Ты хорошо спишь, Брайан? Люди, гляньте: вот этот участвовал в кампании против новой вышки сотовой связи. А этот голосовал за зеленых. Чокнуться можно, этот в резиновой маске! Потому что фотка с Хеллоуина, Шерлок. У этого много татуировок. И что? У меня тоже много татушек, но я же не краду птиц. Помните, нужно иметь в виду не только Брайанов, но и Брайнов. Вот у этого глаза слишком близко посажены. Но он живет в Монреале, так что вряд ли. Ну, может, он ездил в Новую Зеландию. Нет, парень с видео точно киви[12]. Может, он подделал акцент, чтобы сбить нас со следа. У этого типа три судимости за нарушение ПДД. А этот цитирует Библию. Этот носит футболку с попугаем. Ха-ха, спорим, он читает все, что мы постим! Брайан, дерьма кусок, сдавайся».

И они все-таки нашли его – подписчики его нашли. Марни показала мне его фотографию на телефоне: такой же узкий подбородок и высокий лоб, как у Олигофрены, и тот самый тонкогубый рот, который я видел, когда Брайан чистил зубы.

Через несколько дней полиция арестовала их обоих, и они даже промелькнули по телевизору.

– Держи руки так, чтобы я видел, козел, – сказал я. – И давай без фокусов.

Но никакой погони на машинах не было. И перестрелки тоже. Никто не запер их и не выкинул ключи. Только штраф, который всего лишь деньги, которые всего лишь шлепок по рукам.

После этого я дал даже еще больше интервью и точно знал, что отец наблюдал за одним из них с крыши яркого, как желток, дома.

Корреспондент спросил:

– Тама, хочешь что-то сказать твоим похитителям?

Держа в поле зрения контур отца, я сказал:

– Мы счастливы как никогда.

Я хотел, чтобы отец понял, как Роб и Марни меня любят, как они обожают меня, но, когда снова глянул в его сторону, он уже летел к вишневому саду.

Как только корреспондент закончил, я последовал за отцом – впервые решился лететь туда с тех пор, как повернулся спиной к сестре. Я нашел его сидящим на ее клетке. Он излагал сестре наши вековые устои, а она слушала, повесив голову.

– Никогда я не знал такого позора, – говорил он. – Мое дитя превратилось в подсадную птицу и зазывает в ловушку свою родню. Тех, кто одной с ней крови. О какой стыд. О безграничное горе. – Он перепорхнул на землю и уставил на сестру левый глаз. – Я должен вырвать на себе все перья одно за другим? – спросил он.

– Нет, отец, – пробормотала сестра.

– Я должен клевать себя в грудь до крови?

– Нет, отец.

– Как же мне тогда заглушить боль от предательства собственного ребенка?

Сестра взяла что-то со своего блюдца и просунула сквозь решетку.

– Беконом?

Я знал, что отец смотрит на меня правым глазом, но он продолжал говорить только с сестрой, будто я – невидимка.

– Ты не дочь мне, – сказал он. – Ты даже не воспоминание. Мои новые дети лучше; это преданные дети. Ты даже не призрак.

– Но ты разговариваешь со мною, – сказала сестра.

– Молчи! Ты ничто. – Он прошелся туда-сюда, распушив грудь. Перья торчали над его красными глазами, и под глазами тоже. – Прекрати зазывать сорок в этот сад. Прекрати заманивать их в ловушку. Мы потеряли слишком многих.

Сестра склевала кусочек цукини.

– Ну? Нечего сказать в свое оправдание?

– Молчу. Я ничто.

– Ничто, – повторил отец.

Тут сестра заметила меня.

– А ты не торопился, – сказала она. – Бекону?

– Не смей говорить с другим ничто! – воскликнул отец.

– По правде, – сказала сестра, – это он во всем виноват.

– Ты не знаешь, что бывает с птицами в ловушках? – спросил отец, но не стал ждать ответа. – Их вынимают оттуда и убивают. Сворачивают шеи, щелк – и на свалку. Или в еду. Из них готовят еду и дочиста обсасывают косточки.

– Россказни, отец, россказни, – сказала сестра.

– Вижу-вижу. Дочь знает лучше отца. Хотя ты больше не моя дочь. Тогда скажи мне, что бывает с птицами в ловушках?

– Они становятся домашними. Живут в роскоши среди рабов и обожания. Как он, – сестра склонила голову в мою сторону.

– Или их гуманно освобождают, – сказал я. – Отвозят в буш и выпускают.

– Ага, заговорил, – сказала сестра.

– И я никогда не видел, чтобы сорок готовили и ели, – сказал я.

– Что за докучливый шум? – спросил отец.

– Это твой сын, – сказал я.

– Это мой брат, – сказала сестра.

– Он далеко, так далеко, – сказал отец. – Я почти его не слышу.

– Я прямо перед тобой, – сказал я.

– Прямо перед тобой, – повторила сестра.

– Нет, – сказал отец, – это просто камень катится вниз с холма. Крохотный предательский камешек гремит и катится вниз. Я не разговариваю с камнями.

– Я – камень? – спросила сестра.

– Ты – ничто. Ты предала свою кровь. Ты даже не воспоминание, даже не призрак.

– Даже не камень?

Отец собрался ответить, но его глаз зацепился за что-то – за что-то на Уайлденесс-роуд. Он припал к земле, втянул голову в тело, растопырил перья, и я понял: он боится.

– Что там такое? – спросила сестра. – Что, что, что?

Машина Роба. Отец издал тихую, глухую трель:

– О моя любовь, моя любовь, моя любовь…

Машина Роба, черная, как жук, и Роб за рулем. У меня возникло нехорошее чувство.

– Вот машина, которая ее убила, – сказал отец. – Я скрывал это от вас, но вот она. И вот этот человек.

– Убила кого? Убила кого? – спросила сестра.

Мы увидели, как автомобиль проехал до конца ряда деревьев и свернул на гравий.

– Он нацелился на нее. Увидел ее, и вильнул в сторону, чтобы сбить ее, и сбил ее. Вашу мать.

– Нет-нет-нет, – сказал я. – Это Роб.

– Он нацелился на нее? – сказала сестра.

– Это та самая машина. Тот самый человек.

– Наверное, это случайность, – сказал я.

– Скажи предательскому камню, что это не случайность, – велел отец.

– Это не случайность, – сказала сестра. Она смотрела на кусочек бекона, который пропихнула сквозь решетку для отца. – Если ты не будешь есть, можно я его заберу?

Отец не обратил на нее внимания.

Мы слушали, как звук двигателя делается все тише, тише и замолкает.

– Вы не можете им доверять, – сказал отец потом. – Может, они приносят вам вкусную еду. Может, вы думаете, что они ваши рабы. Может, вы думаете, что они вас любят. Но они нападут на вас. Придет день, и они нацелятся на вас.

Сестра разглядывала свое пустое грязное блюдце, чтобы не встречаться с отцом взглядом.

– На сегодня я закончил взывать и соблазнять, – сказал отец. – Считайте это первым и последним предупреждением.

Когда он улетел, сестра спросила:

– Это неправда, да?

– Что неправда?

– Про то, что они сворачивают шеи. Про щелк. Про мусорную яму.

– Не знаю.

– Про приготовление еды и обсосанные косточки.

– Вряд ли так бывает. Никогда такого не видел.

– Значит, просто россказни, – сказала сестра.

За нами кто-то курлыкнул.

– Только не ты опять! – сказала сестра.

– Жир? – сказал голубь. – Жир?

Прежде чем я успел что-то сказать, он заскочил в ловушку, но дверца осталась открытой. Он спокойно склевал всю приманку и выпорхнул наружу.

– Как он это сделал? – спросил я.

– Он слишком легкий, чтобы дверь сработала, – сказала сестра и крикнула вслед голубю: – Правильно! Набивай себе брюхо.

– Думаешь, про Роба правда? – сказал я.

– Про кого?

– Про машину, которая убила нашу мать.

– Может быть, может быть. Отец это видел.

– Думаю, это была случайность.

– Раз ты так говоришь.

– Я говорю. Я так говорю. – Прямо рядом со мной была открытая ловушка. На короткий миг я подумал: можно просто зайти в нее. Несколько шагов, и дверца захлопнется. А потом… что? Гуманное освобождение?

– Я прослежу, – сказал я. – В следующий раз, когда кого-то поймаешь, зови меня, дай мне знать. Я выясню, что случается с пойманными птицами.

– Хорошо, – сказала сестра. – Но я их не ловлю, они сами ловятся.

В ту ночь, когда погасли последние огни, явился призрак моей матери. Она устроилась рядом со мной на желтом одеяле, и мы вместе смотрели на Глаз, который может видеть в темноте. Я знал, что он смотрит на нас, слушает нас и рассылает наши голоса и изображения по всему миру. Я попросил:

– Скажи, что та машина не была черной, как жук.

Мать ответила: «Я не помню машины».

Я попросил:

– Скажи, что его волосы не были грязно-желтыми.

Она ответила: «Я не помню его волос».

Я попросил:

– Скажи, что это был маленький мужчина, слабый мужчина.

Она ответила: «Я не помню его роста, его силы».

Я попросил:

– Скажи, что его глаза не были как речные камни, что его руки не были руками лесоруба.

Она ответила: «Я не помню его глаз, я не помню его рук».

Я попросил:

– Скажи, что он не нацеливался на тебя. Скажи, что это была случайность.

Она ответила: «Спи, мой маленький. Уже поздно».

Я сказал:

– Мы никогда не забываем лиц. Ты видела его лицо?

Она ответила: «Уже слишком поздно, а я – лишь кости». Она отказывалась говорить про свою смерть.

Потому что Глаз смотрел, слушал.

И если бы она обвинила Роба, подписчики добились бы его наказания.

А мать явно не хотела, чтобы его наказывали. Потому что это была случайность.

И потому что он любил меня.

Вдоль стены его стригальни до самой крыши громоздились мои копии.

– Тебе скоро будет дурно от звука собственного голоса, – сказала Анжи.

– Сегодня вечером мы говорим с Португалией, – сказала Марни. – Потом с Германией, потом – с Индией. Или сперва с Индией, а потом с Германией? Я уже сбилась. – Она снимала украшения с поддельной сосны и заворачивала каждое из них в салфетку. – Мировая известность, – сказала Анжи. – Кто бы мог подумать.

– Немного через край, – сказал Роб. – У меня сотня дел, но Лакшми хочет, чтобы я, как придурок, сидел тут в рубашке поло.

– А ты можешь отказаться? Пусть Марни разбирается и интервью. Теперь она, должно быть, знает все ответы.

– Людям нужно видеть всю семью, – сказала Марни, снимая звезду с верхушки сосны. – Это нарратив такой. В этом суть.

– А у меня тем временем тысячи ягнят, которые сами себя не постригут, – сказал Роб. – Всему есть предел. – Он начал откручивать ветки, превращая искусственное дерево в палку.

– Дело в том, – сказала Марни, – что так рекламу не сделать, а нам надо держаться на гребне волны. У нас обязательств выше крыши.

– Ты говоришь как Лакшми, – сказал Роб.

– И правда, – согласилась Анжи.

Марни ветку за веткой упаковывала разобранную сосну.

– На самом деле надо ей позвонить, – сказала она. – Спросить насчет дистрибьютора для мерча.

– Разве не стало полегче? – спросила Анжи. – Рождество-то позади.

– С таким общественным резонансом – не стало. Я больше не могу сама этим заниматься.

– Аллинахерлуйя, – сказал Роб. – может, я заполучу назад свою жену.

– Последи за языком, – сказала Марни. – Сейчас онлайн выйдем.

Она нажала кнопку черной коробки, чтобы включить Глаз, и они все втроем ушли в кухню обедать. Я был хорошим мальчиком, самым лучшим мальчиком: схватил клубок мишуры и размотал ее по всей комнате, а потом залез в торшер и высунул голову так, чтобы она торчала над гофрированным абажуром. Подписчикам понравилось. Еще я немного покрутился перед Глазом, играя с серебряной шишкой, которая пахла совсем неправильно.

Потом я заскучал и выбрался из дома. Полежал в солнечном трансе. Почистился. Посвистел, как Роб, чтобы запутать собак. Дымка забегала кругами в поисках хозяина, Ночка с Датчи принялись скулить, а Помогай начал рыть старую яму. Что-то промчалось мимо, крошечное, коричневое, как земля. Мышь. Помню, я подумал, что теперь мне незачем охотиться.

Но хотелось.

Я бросился за мышью. Сперва она побежала к компостной яме, потом сменила направление и устремилась к медным курам, которые не поют. Я метнулся к ней, она запаниковала, забегала по открытому месту, попетляла и наконец забилась в яму Помогая. Легкая добыча.

Я взял мышь в дом, чтобы съесть там. Она еще извивалась в моем клюве, когда я пробрался в кошачью дверь, поэтому мое «мяу» вышло невнятным, иначе пришлось бы ее упустить. Перед телевизионным креслом Роба я расклевал ее и начал с желудка – набитого зерном, жирненького, – а потом извлек кишки и проглотил их, как теплого червяка.

Когда я расправлялся с орешком мозга, в комнату ворвалась Марни и щелкнула кнопкой на черной коробке за Глазом.

– Всё, выключила, – сказала она в телефон, и я увидел на экране застывшее лицо Лакшми с открытым, готовым укусить ртом. – Ты тут? – спросила Марни. – Алло? Ты меня слышишь? – Она оглянулась, увидела, что я ем, и застонала. Я отложил для нее мышиный хвост.

– …Многие это видели! – орала Лакшми. – И уже постят!

Тут в гостиную пришли и Роб с Анжи.

– Что происходит? – спросил Роб.

Марни показала на мой обед. Я проглотил кусочек мышиной шеи.

– И что?

– А то, что подписчики это видели! – выкрикнула Лакшми.

– Он ведь дикое животное, – сказала Анжи. – Чего они ожидали?

– Обнимашек, блин, с ягнятками, вот чего! Костюмчиков! Игр с бельевыми прищепками!

– Но ты же можешь все исправить, – сказала Марни.

Лакшми вздохнула.

– Немедленно запости, что я тебе скажу… ты слушаешь?

– Слушаю.

– Тама приносит извинения за неприятные кадры, которые, возможно, увидел кто-то из вас и ваших детей. Он понимает, что переступил черту, и берет на себя полную ответственность за свое поведение. Тама действовал опрометчиво, в миг слабости, и это больше не повторится. У него есть специальное сообщение для каждого, кто подумывает отписаться: «Даже не смей!»

– Погоди, что там после мига слабости? – спросила Марни.

– Это больше не повторится, – сказал Роб.

– Это больше не повторится, – сказал я.

– Отличный способ справиться с ситуацией, – сказала Анжи. – Говорила же тебе, что она умная.

Вечером Роб и Марни стояли бок о бок перед зеркалом в ванной, готовясь к разговору с Португалией.

– Не видела моей гигиенической помады? – спросил Роб.

– Не-а, – ответила Мари.

– Она давно уже пропала. – Он поразглядывал в зеркале свои губы и мазнул их увлажняющим кремом Марни. – Что? – сказал он. – Так не только голубые делают.

– Я и не говорю ничего такого.

– Ты в этом и будешь?

Марни поправила тонкую бретельку на плече.

– А что?

– Слишком откровенно, разве нет?

Что-то заскреблось и зашуршало в крыше над головами.

– Думаю, нет, – сказала Марни. – Сейчас так модно. – Она оправила воротник надетой на Робе рубашке поло, подкрасила губы темно-красным.

Пока мы ждали звонка из Португалии, Роб доводил до ума топор на точильном камне, смахивая тончайшие перья-стружки ладонью, легкими, легкими, легкими движениями. Чтобы проверить остроту топора, он срезал несколько волосков на руке, и мы стали смотреть детективный сериал про фигуристых женщин в разодранной одежде, на которых напали в дверях их собственных домов.

«У нас есть совпадения ДНК, Трент. Давай прижмем к ногтю этого мерзавца». Но мы не увидели, чем все кончилось. И не увидели, как поймали преступника.

Я не помню, что сказал португальцам.

– Брат! Брат! Птица попалась!

Когда сестра позвала меня в сад, я полетел прямо туда и увидел в соседней с ней клетке молодого сорочонка, перья которого до сих пор отливали серым.

– Изо рта, – говорила ему сестра. – Кусочками абрикосов. Кусочками яблок. Виноградинками, орешками и вишней.

– Ты из стаи в сосняке? – спросил я его.

– Он – наш кузен, – сказала сестра. – Только представь!

– Родители не говорили тебе избегать ловушек?

– Я хотел сам посмотреть, – сказал сорочонок.

– Он не слушал, – сказала сестра. – Не слушал предупреждений.

– Я летел на ее голос, – сказал он. – Она все звала и звала.

– Да, но ты еще и не слушал предупреждений, – сказала сестра.

– Что теперь будет?

– Вечером придут люди и заберут тебя в твой новый дом.

Я ждал на одном из деревьев чуть поодаль. У меня не получалось заставить себя разговаривать с сорочонком, но сестра трещала без умолку. О да, говорила она, конечно, там будут грецкие орехи, целые кучи грецких орехов, уже расколотых. И миндаль, и фисташки, они крохотные, сладкие, ярко-зеленые. Кровать, где мягче и безопаснее, чем в любом гнезде. И, может быть, каждое утро свежие мыши. А еще ему дадут имя, это такие звуки, которые относятся только к нему одному, и оно будет означать что-нибудь вроде «сильный», или «надежда», или «любовь». А еще камин, там будет камин, чтобы лежать напротив него брюшком к огню, спинкой к огню. Камин? Ну, камин – то вроде собственного солнца, которое так близко, что дотронуться можно.

Так она тараторила, пока на сад не опустились сумерки, сделав воздух золотистым, а сорочонок ловил каждое слово сестры, затаив дыхание в предвкушении своего будущего. Я наблюдал, как подписчики приходят к нашим воротам, поэтому мог на него не смотреть. Некоторые подписчики показывали на новые Глаза, махали в их сторону. Эти Глаза смотрели в обе стороны Уайлденесс-роуд. Они взывали ко мне издалека, молили, чтобы я появился, а сестра тем временем все говорила и говорила. Мне хотелось сказать ей, чтобы замолчала, что если она будет вести себя тихо, то, возможно, не привлечет внимания к сорочонку, которого поймала в ловушку. Но дело было вечером, и я знал, что происходит по вечерам с пойманными птицами. И кто это уже шел сюда среди деревьев, с черными волосами, ниспадающими на белые плечи. Кто все приближался и приближался, похожий на Марни, но не Марни? Бледная кожа будто светилась в сумерках. А на руках были надеты перчатки.

Анжи действовала быстро: подкинула несколько зернышек в клетку сестры, потом взяла вторую ловушку и понесла ее прочь. Я крался следом, держась за один ряд деревьев от Анжи, чтобы она меня не заметила. Я знал, что должен следовать за ней, но ноги сделались будто каменные, и больше всего на свете мне хотелось улететь домой, к Марни, чтобы она засунула меня под кофту и застегнула молнию, как в те времена, когда я был еще маленький. Анжи поднималась по пологому склону холма, углублялась в сад, где вишни были такими тяжелыми и спелыми, что, казалось, их кожица вот-вот лопнет. Когда не стало видно ни ворот, ни моей сестры, ни домов, ни даже сосен, Анжи остановилась. Открыла дверцу ловушки. Схватила сорочонка, свернула ему шею. Готово дело.

Потом сняла перчатки, сунула их в карман – понимала, что такие улики нельзя оставлять на месте преступления, – и достала телефон.

– Привет, – сказала она, – извини, что беспокою, но у меня тут еще один. Поможешь?

Всего несколько мгновений, и я услышал звук мотоцикла, а затем прибыл Роб.

– У тебя уже внушительный список, – сказал он, срывая с ближайшего дерева вишенку и забрасывая ее в рот. – Попривыкла, да?

– Выяснилось, это легче, чем кажется, – сказала Анжи.

Роб достал тельце из ловушки. Голова сорочонка болталась, как грязный носок, глаза потускнели, как бутылочные пробки.

– Берегись, – предупредил Роб, – а то во вкус войдешь.

Он не заглушил мотоцикл, и я помню, как вибрировали мои ноги от гула движка. Еще я помню, как Роб перекатывал во рту вишневую косточку, подчистую объедая мякоть. Потом он укатил, забрав с собой труп сорочонка.

Я последовал за ним над гравиевой дорожкой, мимо дома, его мотоцикл поднимал клубы пыли, похожие на большие крапчатые перья, которые вздымались в воздух, дрожали и снова оседали на землю. На ветру шумел эвкалипт, ленты его коры свисали, как омертвевшая кожа. Роб подошел к краю зловонной ямы, и когда он выбросил туда трупик со свернутой шеей, я проследил взглядом за его полетом и знал, что сам виноват в случившемся.

– Пожалуйста, перестань их звать, – сказал я сестре. – Сделай это ради меня, твоего кровного родственника. Пожалуйста, перестань.

– Почему? – спросила она. – Что ты видел?

– Я видел… – сказал я. – Я видел…

– Что, что, что?

Я не знал, как ей рассказать.

– Он был нашим кузеном. Нашей кровной родней.

– Был? – сказала она. – Был? – Я не знал, как ей ответить. – Он еще вернется меня поблагодарить.

– Вот как оно устроено? А остальные возвращались?

Она присмотрелась ко мне правым глазом.

– На самом деле нет. Очень невежливо с их стороны.

– Как ты думаешь, почему они не вернулись?

– Наверное, слишком увлеклись фисташками и мышами.

Я со всей мочи дернул задвижку на ее клетке, но сил не хватало, и задвижка осталась на прежнем месте.

– Что ты делаешь? – спросила сестра.

– Пытаюсь тебя выпустить.

– Тебе просто завидно. Я зову, и они прилетают.

Тогда я заставил себя рассказать. Как прокрался за Анжи вглубь сада, где никто не мог ее увидеть. О руках в перчатках вокруг шеи сорочонка. О голове, которая повисла, как грязный носок. О похожих на бутылочные пробки глазах.

– Носки? – сказала сестра. – Пробки? Понятия не имею, о чем ты. Ты сочиняешь.

– Зачем мне сочинять такое? Зачем?

– Зачем? Зачем? – вторила мне она, а потом, когда я отвернулся, собираясь ее покинуть, сказала: – Хорошо. Я перестану.

Позже, дома на диване, я слышал крики моей стаи, когда она собралась у ямы с трупами. Я уткнулся головой в руку Марни и стал насвистывать «Вини в этом дождь», но она сказала: «Так мы календари за полцены не распродадим» – и отнесла меня к Глазу. А потом нажала кнопку на черной коробочке и включила его.

До фестиваля лесорубов оставалась всего неделя, а Робу все еще требовалось улучшить свои результаты на несколько секунд: что бы ни говорили его товарищи по команде, когда приходили потренироваться, у него не было уверенности в победе. Она, так ее и разэтак, предрешена не была. Множество других лесорубов спали и видели, как наложат руки на его трофей, на его денежный приз, поэтому Робу нельзя было позволить себе послабление.

– Больше никаких интервью, – сказал он Марни. – Справляйся сама, меня слишком время поджимает.

Как-то жарким утром я наблюдал, как он точит тренировочный топор на отцовском станке в стригальне. Лезвие пело, разлетались во все стороны искры. Вода для охлаждения, чтобы металл сохранял свою прочность. После того как Роб прошелся по топору напильником и сделал доводку – звук был хриплым, как дыхание опоссума, который крадется ночью по крыше, – он установил сосновые бревна на заднем дворе, стал их рубить, и я почувствовал, как его удары рассекают воздух, заставляя его смещаться. Летели щепки – буран в разгар лета, – а Роб был машиной, клятой машиной, хоть и сыпал грязными ругательствами, когда топор застревал в сучке и его приходилось вытаскивать, и еще когда одна из досок, по которой он поднимался наверх, упала, пока он приспосабливал ее к стволу. А когда Марни позвала его в дом на утренний чай, заорал, что у него нет времени, что ему вечно не хватает скорости, что он вечно недостаточно хорош.

– У вас есть что-нибудь еще? – спросил корреспондент. – Просто переднее крыльцо все уже видели, и не раз. – С этими словами он сделал оператору знак обойти дом.

Мы с Марни поспешили следом.

– Вот это сгодится, – сказал он, увидев медных кур, которые даже не пели. – Можете их покормить, чтобы сорока сидела у вас на плече?

– О’кей, – сказала Марни.

– О’кей, – сказал я.

В дальнем углу двора Роб махал топором, отсчитывая секунды. Когда он поднимался по доске, она прогибалась под его весом.

– Ему придется прекратить, пока мы будем снимать, – сказал корреспондент. – Разве что, – он взглянул на оператора, – ладно, давайте снимем и его тоже. Пусть будет на любой вкус.

– Муж не захочет давать интервью, – сказала Марни. – На следующей неделе соревнования лесорубов. Нужно много тренироваться.

– А ему и не придется ничего говорить.

Корреспондент затрусил к Робу, а оператор тем временем вручил Марни микрофончик, чтобы прикрепить его к одежде.

– Сюда? – спросила она, указывая на горловину футболки.

– Волосы могут помешать, – сказал оператор. – Наверное, лучше прицепить его прямо по центру, только сперва придется пропустить шнур под футболку, и… у вас есть карман?

– Нет, к сожалению. Извините, я что-то совсем запуталась.

– Вам помочь?

– Да.

Он пошарил у нее под одеждой в поисках шнурка, воткнул разъем в черную коробочку и стал засовывать ее Марни за пояс. Правым глазом я смотрел, как снуют его руки, а левым увидел, как к нам движется Роб, красный от ярости.

– Ты что делаешь, приятель?! – крикнул он, шагая через двор; дул горячий северо-западный ветер, и лезвие топора сверкало на солнце.

Я застыл. Марни застыла. Корреспондент замахал руками, чиркнул пальцем себе по горлу.

– Приятель, хватит лапать мою жену!

– Это я виновата, – сказала Марни. – У меня шнур запутался, а он просто делал свою работу.

– Ничего так работенка!

– Приятель, по-моему, это просто недоразумение, согласен? – сказал корреспондент, но Роб рявкнул:

– Уходите.

– Мы и пяти минут твоего времени не займем. Жаль разочаровывать фанов.

– Я говорю, уходите!

Марни вытащила обратно шнур с коробочкой.

– Простите, – сказала она. – Мы тут немножко в стрессе.

– Нехер перед ними извиняться, – сказал Роб.

– Ой… прошу прощения, – сказала Марни, дрожа и оправляя футболку.

– С вами все в порядке? – спросил ее оператор.

Роб снял с лезвия топора сосновую щепку.

– Угребывай с моей территории, – сказал он, – приятель.

Мой правый глаз видел, как они уходят, а левый смотрел, как разлетаются на куски чурбаны. Роб велел:

– Иди переоденься во что-нибудь приличное. А то обгоришь.

Мне надо было заметить напряжение в его голосе. Он будто искрился злостью.

В тот вечер, когда Марни укладывала меня в кровать, она сказала:

– Все хорошо, понимаешь? Все хорошо.

Она завела мое колесо обозрения и ушла в свою спальню, хозяйскую спальню, а я лежал, слушая музыку и вроде бы прежние звуки, доносившиеся из-за стены. Повышенные голоса. Глухие удары. Старый Роб вернулся.

«Все хорошо, понимаешь? – сказал призрак матери. – Все хорошо». Она пела вместе с колесом обозрения, хоть я и не понимал, как она выучила мелодию. Я закрыл глаза и видел сон про Роба и Марни в резиновых сорочьих масках, которые они потом сняли и под масками оказались настоящими птицами, и я знал, что они меня любят.

Наутро я выскользнул в кошачий лаз – мяу! – и смотрел на красное небо: Женщина-Солнце разжигала свой костер, а моя стая пела, приветствуя ее. Я сам издал несколько коротких нот в длинной тени гор.

Три дня в вишневом саду было тихо. Я думал, отец будет доволен мной, горд мной, если узнает, что именно я убедил сестру замолчать. Я решил слетать в сосны и рассказать ему, как это случилось: может быть, думалось мне, он даже простит, что я покинул стаю.

Я обнаружил его, когда он учил своих новых детей, как вытащить жало у осы.

– Что может случиться, если поймать осу? – спрашивал он.

– Она может укусить, когда окажется в глотке, – ответили они хором.

– Кто глотает ос вместе с жалом?

– Глупые птицы, которые не слушаются родителей.

– Они заслуживают страданий?

– Да-да, они заслуживают.

Отец не подал виду, что заметил меня, наблюдающего с границы территории стаи.

– Отец, – позвал я, – я попросил сестру не приманивать птиц, и она перестала это делать.

– Вы что-нибудь слышите? – спросил он, и его новые дети ответили, что нет, они ничего не слышат.

– Может, камешек скатился, – сказал один.

– Или пропела цикада, – сказал второй.

– Или ветки трутся друг о друга, – сказал третий.

– Я видел, что случилось с моим кузеном, – сказал я. – Ты был прав, отец.

Он распушил перья на груди.

– Если бы тут был кто-то чужой, кто думает, что может добиться моей благосклонности, признав мою правоту, я сказал бы, что меня не так легко купить.

– Я убедил ее помалкивать, – сказал я. – Она не зовет никого уже три дня.

– Дети, – спросил отец, – для чего люди держать подсадных птиц?

– Чтобы заманивать нас, ловить нас, убивать нас, – ответили они.

– Почему подсадная птица зовет к себе других?

– Ради еды, ради еды.

– Что случается с подсадной птицей, если она перестает звать?

– Ее убивают.

– Что? – переспросил я.

– Ее убивают, – повторили они.

– Дети, – сказал отец, – напоминаю вам: мы не разговариваем с камешками, или с цикадами, или с ветками, которые трутся друг о друга.

– Ты велел ей перестать звать, – сказал я. – Почему ты не упомянул о последствиях? О цене? – Я повысил голос и сам слышал это.

– Если бы чужак был тут, у нашей границы, – сказал отец, – и болтал о сестре, которая тоже чужачка, я ответил бы ему, что она сама сделала неправильный выбор.

– Она – твое дитя, – сказал я.

– Вы видели, как я полностью удалил жало? – спросил он, подталкивая клювом дохлую осу. – Теперь она не опасна.

– Ты – монстр, – сказал я.

– Знаете, дети, – сказал отец, – я как-то раз слышал историю про птицу, которая пожила с людьми, а потом вернулась в свою стаю, вся такая важная и высокомерная. И начала обвинять других птиц, порядочных птиц, в том, что они монстры, хотя это именно она жила с убийцами. Нежилась у них на руках. Брала еду из их ртов.

– Роб – не убийца, – сказал я. – Он спасает всех ягнят до последнего, если только может. Многим фермерам наплевать, они просто оставляют ягнят умирать. И если он переехал мою мать своей машиной – если он это сделал, – это была случайность, потому что такое порой бывает. И как он поступил с телом моего кузена? Выбросил его или похоронил в земле, как принято у людей?

Отец насмешливо застрекотал.

– О, какие оправдания находила важная и высокомерная птица, хотя она побывала на скотобойне. Там, где ножи, где кровь. Но эта птица все равно оставалась с убийцами. Разговаривала с ними на их мерзком языке. Сидела у них на плече, пока они пели свои примитивные песни и танцевали свои неуклюжие танцы.

– Видел бы ты Марни с потерявшими матерей ягнятами! – сказал я. – Она делает им постели в собственном доме и поит молоком из собственных рук.

– До чего изворотливо эта птица обеляла людей! – сказал отец. – Она была слепа, как только что вылупившийся птенец. Смотрела, как люди спасают ягнят, откармливают ягнят, но ей и в голову не приходило задуматься, для чего люди их спасают. Для чего откармливают. Ей не приходило в голову задуматься, зачем они спасли ее саму и зачем ее откармливают.

– Они любят меня, – сказал я. – И я зарабатываю им деньги. И они любят меня.

Но отец отвернулся и удалился вглубь своей территории, где мне не было места, а его дети последовали за ним.

Мое сердце было как вишня, которая вот-вот лопнет.

– Я просто передумала, и все, – сказала Марни. – Не хочу больше в этом участвовать.

– Но мы же месяцами репетировали, – сказала Анжи. – Костюмы сшиты, танец выучен. И весь номер целиком готов.

Марни пожала плечами:

– Извини.

– Ты даже своей птице бандану сделала.

– Извини. Это день Роба, для него это важно. Не хочу перетягивать на себя одеяло.

– Ты и не перетягиваешь. Не понимаю тебя, Мар.

Она снова пожала плечами и сунула пару трусов с изображением Тамы в пакет для бандероли.

– Ты же любила петь. Устраивать представления. Если честно, я всегда завидовала твоему голосу. Ты могла бы многого добиться.

Марни налепила на бандероль наклейку с адресом и взялась за следующий заказ.

– Что-то случилось? – спросила Анжи.

Лучше бы эта женщина оставила нас в покое. Ничего не случилось. Марни передумала и не хочет больше петь эту песню, вот и все. Ничего не случилось.

Тут Анжи принялась плакать, но я знал, что это крокодильи слезы. Хвать-похвать.

– Просто… – она всхлипнула, – просто… – она потянулась к Марни рукой, рукой-убийцей, рукой, которая в тот вечер одним резким движением свернула шею сорочонку.

– Анжи? Что такое?

Глубокий прерывистый вздох.

– Ник почти ко мне не прикасается. Думаю, он больше не находит меня привлекательной после того, как я родила…

– Ты великолепна! Посмотри на себя!

– Думаю, я ему противна.

– Не говори так.

– Это правда. Я читаю это в его взгляде.

И снова крокодильи слезы. Хвать-похвать-похвать.

– Вот я и подумала, – она сглотнула, – подумала, если он увидит меня на сцене, в сексапильном платье, танцующей сексапильный танец… – Ее пальцы впились в предплечья Марни и не отпускали.

– Ой, да уймись ты, – сказал я.

Марни слегка улыбнулась сестре одной из своих печальных улыбок.

– Всегда думала, что вы – идеальная пара. Новый дом, ребенок, фруктовый сад…

– У тебя и у самой неплохо дела идут, – сказала Анжи, кивая на ломящиеся полки склада.

– Лакшми сейчас подбирает дистрибьютора. Мне с самого начала не надо было за это браться. И все эти люди, которые являются к моему дому…

– Ну и прекрасно! – сказала Анжи. – Это признаки твоего успеха. Если честно, думаю, Ник тебе чуть-чуть завидует. – Она все так же держала Марни за руку, сжимала ее, сжимала. – И в любом случае он никогда не смотрит на меня так, как Роб – на тебя.

– Как именно?

– Голодным взглядом.

Как будто Марни – живая еда. Как будто Роб может ее проглотить. Призраки братьев опустились рядом со мной на полку.

«Разнеси эту комнату, – пели они. – Порви все в клочья. Они не твоей крови».

Я столкнул на пол коробку с брелоками и виде Тамы. «Еще, – пели братья. – Еще-еще-еще».

Но Марни уже собирала брелоки, приговаривая:

– Кто у меня такой неуклюжий, – и я сразу перевернулся на спину, стрекоча: «Прости, прости».

«Ты один из нас? – пели братья. – Или один из них?»

– Это же случайность, – сказала Марни. – Наш успех, успех Тамы. Кто знает, сколько это продлится?

– Но песня может помочь, – сказала Анжи. – Такой ролик годами будет хитом. Как тот хаски, который говорит «я тебя люблю». – Она запрокинула голову и провыла в потрескавшийся потолок: – Я тебя люблю-у-у-у-у-у-у! Я тебя люблю-у-у-у-у-у!

– Мне просто неловко в этом участвовать, – сказала Марни.

«Расскажи, что ее сестра – убийца», – пели мои братья.

– У тебя просто мандраж перед выступлением, – сказала Анжи. – А выйдешь на сцену и будешь как огурец.

– Гм-м. Не знаю, что скажет Роб.

– Ну давай же. Давай, – она подтолкнула Марни плечом.

– Просто в последнее время он довольно раздражительный. Курить бросает.

– Поверь, когда он увидит наш номер, сразу поймет, как ему повезло. Прошу тебя!

– Думаешь, он это одобрит?

– Черт, да он в восторг придет! Красивая песня, посвященная ему? Какой мужик не растает от такого?

– Что скажешь, Тама? Выступать нам или нет?

«Расскажи, что ее сестра – убийца», – пели братья.

Я сказал:

– У тебя уже внушительный список.

«Ты рассказал ей? Ты рассказал ей?»

Я сказал:

– Попривыкла, да?

Я сказал:

– Выяснилось, это легче, чем кажется. – Я сказал: – Берегись, а то во вкус войдешь.

– Как по мне, он согласен, – сказала Анжи.

– У нас и правда хорошо получается.

– Ты и сама знаешь, что тебе хочется спеть.

– Если я соглашусь, ты дашь мне продолжить работу?

– Провалиться мне на месте, если нет!

«Скажи ей, скажи ей, скажи ей».

– Ладно-ладно, сдаюсь.

Я виноват. У меня не получилось.

Марни вздохнула, страницу за страницей прокручивая на экране компьютера список заказов.

– С чего я взяла, Тама, что мне такое по силам? – спросила она. – Зачем устроила все это в доме? Я хотела свой магазинчик, но одному человеку столько всего не потянуть.

Она откинулась на спинку стула, завела руки за голову, потянулась. Поморщилась. Ее футболка задралась, и на оголившемся теле стало видно иссиня-черное пятно, которое расползлось по коже, как грозовая туча. Я смотрел на него, и Марни это заметила. Она сказала:

– Просто дурацкая неприятность, я врезалась в угол кухонного стола. Анжи права насчет песни – мы за нее годами будем деньги грести, если ты, Тама, сыграешь свою роль. Нам так тебя не хватало, когда тебя украли! Я приходила сюда и нажимала на крылья игрушечных Там, просто чтобы услышать твой голос, но Роб все твердил, что ты вернешься, что ты непременно вернешься. Он каждое утро выходил на крыльцо и звал тебя, и я видела, как он высматривает тебя в небе, когда не возится с овцами. Я знаю, дело было не только в деньгах. Он ненавидит шумиху, которую вокруг нас подняли, но тебя, Тама, он любит. Обожает. Надо просто не обращать внимания на его настроения, быть к нему поснисходительнее. Он в таком стрессе от всех этих интервью и оттого, что бросает курить, а тут еще фестиваль лесорубов на носу. Вот увидишь, все наладится, когда он выиграет этот свой приз.

И я верил ей. Несмотря на иссиня-черную тучу на ее белой талии, несмотря на глухие удары из-за стены спальни, несмотря на останки в яме с трупами я решил ей верить.

Какой прок от подсадной птицы, которая никого не зовет? Если я допущу, чтобы сестра по-прежнему молчала, Анжи с ней разделается. Если я скажу ей снова сзывать птиц, Анжи продолжит уничтожать нашу стаю.

На следующее утро я в одиночестве слетал к воротам устроить представление для подписчиков, которые постили в сеть фотографии, пока Глаза наблюдали за нами слева и справа. Я висел вверх тормашками; лежал на спине и перекидывал из лапы в лапу ключи, принадлежащие какому-то мужчине. Склевывал изюминки с липкой ладошки ребенка. Копировал голоса. А потом стал двигаться вдоль изгороди.

– Эй, – сказал я, перемещаясь в сторону вишневого сада.

Подписчики следовали за мной.

– Извини, что беспокою, – сказал я, продолжая скользить по ограде, – но у меня тут еще один.

Подписчики не отставали.

– Поможешь?

Я сделал еще несколько шажков, и они тоже.

И вот уже показался первый ряд вишневых деревьев, и ловушка, соединенная с клеткой, где сидела моя сестра. Я полетел туда, и подписчики тоже ее заметили.

– Боже, только посмотрите! – заговорили они, наводя на нас свои телефоны.

– Это нездорово. Это противоестественно, – сказал я.

– Я не звала, – прошептала сестра. – Кто они? Что ты им говоришь?

– Дай мне вести разговор, – сказал я ей.

– Она в ловушке? – спросила костлявая женщина в футболке с Тамой. – Тама, это твой друг?

– Ее брат был в отчаянии, – сказал я. – Вы же видели, как он плакал на опознании.

– Ей в этой клетке не развернуться толком, – сказала костлявая женщина. – Тама просит о помощи.

– Думаю, Бог говорит нам, что время пришло, – сказал я.

– Он определенно просит о помощи, – сказал мужчина с ключами. Он посмотрел сперва в одну сторону Уайлденесс-роуд, затем в другую и перескочил через ограду.

– Мы надеялись все тут исправить, – сказал я.

– Все хорошо. Все хорошо, – приговаривал мужчина, медленно приближаясь и подняв руки, как преступник, который сдается.

– Бог дает нам возможность понять, что такое плен, – сказал я.

– Точно, дело говоришь, – сказал мужчина. – Сейчас я подойду поближе… и еще поближе… а теперь дотянусь до щеколды…

Без предупреждения сестра просунула клюв сквозь решетку и клюнула кончик пальца мужчины. Он отдернул руку.

– Что ты делаешь? – спросил я. – Он пытается тебе помочь!

– Осторожно, – сказала костлявая женщина. – Эта птица выглядит дикой.

– Что она говорит? – прошептала сестра.

– Что ты выглядишь дикой.

– О, я в ярости, – прошептала она. – Меня два дня не кормили. Все вкусное пропадает зря. – Она склонила набок голову, глядя на приманку в ловушке, и тут откуда ни возьмись явился голубь.

– Жир-жир-жир, – повторяя это, он зашел в ловушку, ухватил какой-то кусок и улетел.

Тем временем мужчина с ключами натянул на руки рукава рубашки и открыл щеколду. Дверца клетки открылась. Сестра просто посмотрела на нее, и все.

– Что-что-что? – прошептала она.

– Теперь улетай, – сказал я.

Она вышла из клетки. Взъерошила перья. Посмотрела на подписчиков и их еду. Ребенок с липкими ладонями бросил сестре изюминку, которую она склюнула. Подписчики захлопали.

– Думаю, я им нравлюсь, – сказала сестра.

Еще изюминка. Кусочек бананового кекса. Все съедено.

Люди тянули к ней руки, звали ее, и она вспорхнула на ограду и принялась прохаживаться взад-вперед.

– Скажи что-нибудь! – попросила костлявая женщина.

– Что это значит? – спросила меня сестра.

– Она хочет, чтобы ты разговаривала.

– Я разговариваю.

– Они тебя не понимают.

– Зато я им нравлюсь. Они меня любят.

– Ты должна улететь отсюда, – сказал я. – Тебе же лучше будет.

– Думаю, они беседуют, – сказал мужчина с ключами.

– Интересно, о чем они разговаривают, – сказала костлявая женщина.

– О чем они разговаривают? – спросила сестра.

– Сколько мяса на твоих костях, – сказал я.

– Что?

– Целиком тебя приготовить или по частям.

– Что-что?

– Кто съест твою грудку, она ведь самая нежная.

– Это правда?

– Про грудку?

– Про то, что они говорят!

– А зачем, по-твоему, они пытаются тебя откормить?

Тогда сестра попятилась, издала сигнал тревоги, но я знал, что никто из стаи не придет к ней на помощь. Когда один подписчик бросил ей кусочек сосиски в тесте, она взвилась в воздух, и я наблюдал за ее полетом над дорогой Пустошей, пока она не исчезла. Ей нужно было найти себе новую территорию, ведь стая не примет ее обратно.

Я никогда больше не видел сестру.

Это было для ее же блага.

Я съел кусочек сосиски в тесте.

В день фестиваля лесорубов Роб выпил на завтрак три сырых яйца. Разбил их одной рукой о край стакана, вылил туда и проглотил, желтки исчезли у него в глотке, как три блестящих солнышка.

– Меня немного подташнивает, – сказала Марни, пока адамово яблоко Роба подергивалось на его шее.

– Меня немного подташнивает, – сказал я.

Марни надела длинное свободное платье, чтобы не обгореть на солнце.

– Я приеду сама, – сказала она Робу. – Тебе же захочется остаться подольше, отметить с парнями свою победу.

– Не сглазь только, – сказал Роб.

Он расхаживал взад-вперед, беспокойный, как Брайан Холмс в маске сороки.

– Не забывай много пить.

– Знаю-знаю.

– Можно пожелать тебе удачи?

– Нет.

– Я все равно буду гордиться тобой независимо от результата.

– Лучше помолчи, о’кей?

Мы с Марни отправились к месту соревнований на мотоцикле; она отлично знала, что незачем даже пытаться везти меня в машине. Пока мы мчались по гравию Уайлденесс-роуд, я сидел у нее на плече, это было похоже на полет, и ветер обдувал мои сложенные крылья. Из тишины сада поддельные птицы смотрели своими блестящими глазами. Ненастоящие птицы. Уловка.

– Скоро увидимся, – крикнула Марни, обращаясь к Анжи. Та дружески помахала рукой, словно никогда не говорила: «Поверь, так будет лучше». Словно не желала нам зла.

На месте празднества пахло утоптанной землей и жареной пищей. Дети откусывали от розовых клочков распушенной шерсти на палочках и толкались, чтобы побыстрее попасть внутрь надутого воздухом качающегося замка. Они выстраивались в очередь, чтобы им разрисовали лица, превратив в подобие диких зверей; наблюдали за человеком, который вытягивал из карманов цветные платки, а из-за ушей детей – монетки. Они вылетали из Дома с привидениями, визжа про трупы, которые вырастают из пола, и трупы, которые свисают с потолка. На маленькой сцене мужчина с гитарой пел, как напивается до беспамятства, чтобы забыть свою детку; сзади него стоял стол с кучей наградных лент и тем самым Золотым топором, выиграть который приехал Роб. В толпе шныряла собака, волоча за собой поводок, женщина втирала солнцезащитный крем в веснушчатые руки, и они становились белыми как мел. Время от времени невесть откуда доносился голос, звенящий металлом и дрожащий, словно он шел из зернохранилища, и я подумал, что это, наверное, Бог, ведь он говорил нам, что делать. Он сказал: «Давайте горячо, как принято у нас на юге, поприветствуем Даррена, нашего собственного Джонни Кэша». Он сказал: «Напоминаю всем, что курение запрещено на всей территории проведения праздника». Он сказал: «Внимание, народ: потерялся ребенок. Это маленькая девочка в синей футболке, которая не знает своего имени». Он сказал: «Юноши моложе шестнадцати лет, желающие участвовать в конкурсе для подростков, не забудьте записаться заранее».

Посреди площадки была арена, где лесорубов ждали очищенные от коры бревна одинакового размера. Их завернули в полиэтиленовую пленку, чтобы уберечь от влаги и песка. Анжи, Ник и Барбара заняли для нас место сразу за оцеплением. С ними был и малыш, который все время стаскивал с головы панамку. Роб вместе с другими участниками соревнований стоял под специальным навесом. Все они были в белых штанах и черных майках и, скрестив руки на груди, окидывали взглядом территорию и кивали другим мужчинам. Один из стригалей – безволосый – остановился перекинуться с Подбородком Со Шрамом. Тот показал на небо, на раскаленное добела солнце. Помню, я увидел и стригаля, который покалечил руку в шерстяном прессе; он ел хот-дог и вроде был в порядке, но, когда он стал облизывать пальцы, я заметил, что у него больше нет мизинца. Он прошел совсем рядом с Робом, даже не кивнув, даже не взглянув на него.

«Совсем скоро начнется первый отборочный этап тура по рубке под ногами, – сказал голос, который, наверное, был голосом Бога. – Не знаю, как вы, но мне уже не терпится услышать стук топоров. И еще раз напоминаю по-хорошему: ребята, никакого курения. Тут слишком сухо для таких развлечений».

Лесорубы тянули жребий, кому какое бревно достанется, а потом унесли каждый свое к специальным держателям. Сняли упаковку, уложили понадежнее. Вырубили на обоих концах ложбинки для ног. Сделали разметку мелом. Взобрались на бревна и стали вращать плечами, крутить головой из стороны в сторону. Наносить пробные удары, при этом не давая топору коснуться древесины.

«Лесорубы, ждите сигнала к началу! Теперь вы в руках судьи, – сказал Бог, и я начал озираться в поисках этого судьи и его рук. – Встаньте на бревна, – продолжил Бог. – Один, два, три, четыре…» Не было никакого судьи и никаких рук, только Бог, которого я наконец увидел – он стоял у дальнего края арены с микрофоном в руках и панаме из махровой ткани на голове.

Полетели щепки. Толпа начала кричать и скандировать. «Давай, Хантер! Налегай! Ты сможешь, Манайя! Наддай!» Бог сказал: «Соревнование в самом разгаре! Я бы сказал, Шон Теннант немного опережает остальных, но Манайя Кинг не сильно ему уступает. Смотрите в оба! Будьте внимательны! Все это происходит прямо у вас на глазах. У нас тут телевидение, так что мне хотелось бы слышать, как вы болеете за своих фаворитов. Шон перешел на другую сторону и глубоко вонзает топор. Манайя тоже повернулся и выкладывается по полной, но будет ли этого достаточно? Повернулись также Хантер Бьюкенен и Коди Яковска, но Шон не сбавляет темпа и… да! Его бревно разрублено, Шон Теннант мастерски сделал свое дело и может собой гордиться. Сейчас вы видите, как судья осматривает бревна, чтобы убедиться, что все по правилам, а потом зарегистрирует результат».

Когда очередь в отборочном туре рубки под ногами дошла до Роба, он провел ладонями по бледной поверхности ствола, потом укрепил его в держателях, сделал выемки для ног. Пометил красным мелом, куда будет бить, и рукоятку топора тоже им натер. Рядом с ним установил свое бревно Подбородок Со Шрамом; чертов Этан Маккей был прямо напротив. Бог снова начал отсчет: «Один, два, три…» Более медлительные новички начинали раньше, они получали фору, а опытные ждали, когда им можно будет присоединиться. Роб поднял свой топор последним. Я видел, как сильные удары отдавались ему в руки, как от них напрягалась шея и перекашивало лицо, но остальные участники сильно его опережали.

– Поднажми, поднажми, – бормотала Марни.

– Может, он силы бережет, – сказала Анжи.

– Давай же, Роб, мужик! – заорала Барбара. – Покажи, на что ты способен.

Бог сказал: «Вот теперь пошла настоящая рубка! Смотрите в оба! Если это не заставляет ваше сердце биться быстрее, я даже не знаю, чем вас пронять. Джейс Камо справляется отлично, но новичок Итан Маккей не дает ему спуска, и они оба уже перешли на другую сторону, а Дин Бэрд наступает им на пятки. А вот и признанный король Роб Вельдман, один из наших лучших рубщиков, но в этот раз он выступает слабовато, и его большим рукам предстоит еще сделать большую работу. Итан не сбавляет темп, он знает, что должен выложиться, и посмотрите, как здорово у него выходит! До чего сильны эти мужчины! Наверняка вам не захочется оказаться в числе их недругов. Роб тем временем нагоняет, он явно втянулся, и я не могу выбрать фаворита! Исход непредсказуем! Похоже, Робу предстоит потягаться за первое место с Итаном Маккеем, а нам придется проверить видеозапись, чтобы определить победителя. Да, друзья, неожиданный вышел финал тура, но никогда нельзя знать заранее, как поведет себя древесина».

Помню, мне показалось, что чертов Итан Маккей чуть не остался без руки, когда попытался обменяться с Робом рукопожатиями.

– Хорошо рубил! – крикнул Ник.

Роб подошел к нам, все еще хмурясь.

– Настоящее позорище, – сказал он.

– Но ты все-таки прошел отборочный тур, – сказала Марни. – Выбрось остальное из головы.

– Это плохая примета.

– Нет никаких плохих примет, – сказала Барбара. – Люди просто ищут себе оправдания.

– Мам, хватит, – сказала Марни.

Перед полуфиналом рубки под ногами Роб вышел на арену, даже не глянув в нашу сторону.

– Божечки, – сказала Барбара, – никогда не видела его таким вздрюченным.

Начался отсчет, и участники соревнования один за другим начинали рубить. Бог сказал:

– Дамы и господа, все претенденты уже в деле, и Шону Теннанту досталось бревно с дефектами. Он, конечно, не в восторге, но со жребием не поспоришь. Роб Вельдман быстро вошел в ритм, дело у него идет быстро, за ним следует Исаак Тупуола, но Роб увеличивает разрыв и разворачивается уже через десять ударов! Как он будет действовать дальше? Сердце отчаянно колотится, легкие горят, руки работают без устали, давайте поддержим этих парней! Кричите громче, пусть они вас услышат! Райан Сессфорд изо всех сил старается нагнать лидера, да и Шон не ударил в грязь лицом, но Большой Роб работает так, что только щепки летят! Он опережает остальных, и вот он это сделал! Он финишировал!

– Вот так бы и сразу! – закричала Барбара.

Судья осмотрел бревна, убедился, что никто не смухлевал.

– Ты поймал ритм, – сказала Марни. – Теперь всё будет хорошо.

– Еще рано судить, – сказал Роб. – В финале против меня будет чертов Итан Маккей. – Он посмотрел на меня. – Кстати, а этот что тут делает?

– Вот именно, – сказала Барбара.

– Поддерживает морально? – предположила Марни.

– Нет никаких плохих примет, – сказал я.

Пока мы ждали финала, я позировал для селфи с людьми из толпы, а потом Бог снова принялся считать, а Роб снова тормозил. Чертов Итан Маккей врубался в бревно легко, как в масло. С противоположной стороны арены его жена кричала:

– Боже, Итан, ты просто чудо! Давай! Боже! О боже!

Но Бог ее не слышал. Он сказал: «Итак, сражение началось, только щепки летят. Друзья, вы готовы покричать? Поболеть как следует? Топоры вонзаются глубоко, в точности как мы любим, в самую сердцевину. Роб Вельдман сперва замешкался и теперь идет ноздря в ноздрю с двадцатилетним Итаном Маккеем, оба они уже перешли на другую сторону бревна. Исаак Тупола изо всех сил их нагоняет. Он и Митч Харланд тоже делают переход. Роб и Итан крушат сосну, только посмотрите, какие мощные у них удары, какие глубокие, оба этих парня отлично знают, что делают, они набрали невероятную скорость. Роб пытается завершить соревнование одним яростным ударом, но бревно не поддается. Наш ветеран не может сравняться в силе и скорости с новичком, и, похоже, что Итан… да, Итан Маккей побеждает в этом конкурсе.

Роб швырнул свой топор и заорал:

– Ни хера это не честно, он заранее с бревном нахимичил!

Судья устремился к нему.

– Позвольте напомнить вам, мистер Вельдман, наши правила: оскорбления и грубые выражения запрещаются. Еще одна выходка вроде этой – и вы будете дисквалифицированы. Это понятно?

– Да, – пробормотал Роб.

Судья, как всегда, осмотрел бревна, и, как всегда, выяснилось, что никто с ними не химичил.

– Теперь он лишится приза? – шепнул Ник. Марни покачала головой:

– Очки суммируются по всем конкурсам, так что если дальше все будет хорошо…

Роб подошел, схватил бутылку воды, которую протянула ему Марни, и осушил в несколько глотков. А потом направился под тент для участников.

«Следующий конкурс – одинарная распиловка, – сказал Бог. – Пока участники готовятся, давайте послушаем Эмбер Хейлз, которая только что вернулась с чемпионата по пению йодлем в Тасмании, Австралия».

Тасмания, Австралия, место, откуда пошли первые сороки. Умные сороки, которые подняли небо так, что все земные создания смогли стоять, и ходить, и летать. Да и пение этой самой Эмбер Хейлз немного напоминала сорочье, ее голос делался то низким, то высоким, то снова низким, казалось, она выводит две ноты за раз. Угнездившись на коленях Марни, вдыхая ее запах, я закрыл глаза, немного вздремнул, и мне снилось, что я следую за Женщиной-Солнцем до самого края света.

Когда я проснулся, Роб участвовал в финале конкурса рубки вертикально стоящего бревна, а Марни, Барбара, Ник и Анжи подбадривали его криками.

– Смотрите в оба! – заорал я.

– Прикончи его! – крикнула Барбара.

Бог сказал: «Не знаю уж, что ел на завтрак Роб, но в древесину он прямо-таки вгрызается! Смотрите в оба, друзья, сейчас на арене чемпионы, и между ними происходит самое главное состязание. Итан и Роб уже перешли на другую сторону бревна, Маньяна и Жазе наступают им на пятки. Кто-нибудь, вызовите пожарных, эти парни вот-вот вспыхнут, как спички! Все должно закончиться очень быстро. Кто победит, Итан или нынешний чемпион Роб? Они идут вровень, ни один не хочет уступить. Итан совершает небольшую оплошность, он отлично владеет мастерством и знает, что нужно делать, но сейчас не может взять прежний ритм! Бревно трясется, содрогается, и… да! Оно падает! Роб финиширует просто великолепно, и Роб Вельдман выигрывает конкурс по рубке вертикального бревна. Помните, что нас снимают телевизионщики, так что посматривайте сегодня в ящик, может, даже увидите там себя.

Когда Роб взял у Марни бутылку с водой, она заметила порез на тыльной стороне его руки. Кровь тонкой струйкой бежала по предплечью.

– Ты поранился, – сказала Марни.

Роб взглянул на порез, пожал плечами.

– Ерунда.

– Надо промыть и заклеить пластырем.

– Да я даже не чувствую ничего.

На его белых брюках тоже виднелись кровавые пятнышки. Он сел с нами посмотреть следующее соревнование под названием «Джек и Джилл». Участники с двуручкой пилили толстое бревно, женщина на одном конце пилы, мужчина – на другом, они работали слаженно, один толкал, другой тянул, пока в результате на спиле не появился идеальный диск, такая деревянная луна.

«Посмотрите же на этих дам! – сказал Бог. – Они держатся наравне с мужчинами, выкладываются по полной, и нельзя не отдать им должное. Сегодня, друзья, тут распиливаются и разрубаются целые акры древесины».

– Ты могла бы поучаствовать в таком конкурсе, Мар! – сказала Анжи.

– Ерунду не говори, – сказала Барбара, с ног до головы смерив взглядом участниц конкурса, их мощные руки, их майки и белые брюки, такие же, как мужчин. – В любом случае хорошо, что этаких мужичек тоже берут на соревнования.

«А теперь, леди и джентльмены, перерыв на обед, – сказал Бог. – Обязательно попробуйте легендарные пирожки с бараниной, которые печет моя жена, – в прошлом году их распродали за пятнадцать минут. Сейчас, чтобы вы не заскучали, перед вами выступит Джимми Парата, который проделал дальний путь из самого Гора…»

– А вы, девочки, когда? – спросила Барбара.

– Что? – спросил Ник.

– Просто мы с Марни хотели пойти на аттракцион «Дом с призраками», – сказала Анжи.

– Куплю что-нибудь на обед, хорошо? – сказал Ник. – Я угощаю.

Роб качал ногой, барабанил пальцами по столу.

– Похоже, кому-то надо перекурить, – сказала Барбара. – Унизительно, правда? Скоро нам в собственных домах подымить не дадут.

– Надо пойти посмотреть, как там ребята, – сказал Роб. – Нам нужно обсудить стратегию эстафеты.

Когда они с Ником ушли, Анжи сказала:

– Ну, мамочка, молодец. Чуть весь сюрприз не испортила.

– Божечки, Каден, – сказала Барбара, щекоча малышу живот, – твоя мама что-то не в духе. Да-да, да-да, не в духе! Никто не любит ворчунов.

Они послушали приехавшего из самого Гора парня, который спел, что нужно знать, когда карты лучше придержать, а когда – сбросить. Жена чертова Итана Маккея танцевала – глаза закрыты, волосы свесились на лицо.

– Мам, сможешь снять нас на видео? – спросила Анжи. – Разберешься, на какую кнопку нажать?

– Я не в маразме, Анжела, – сказала Барбара.

– Только не забудь сделать это до того, как мы выйдем на сцену.

– Тс-с-с, – шикнула Марни, потому что вернулся Ник.

– Налетай, – сказал он, – я взял хот-доги, картошку фри и пирожки. А это тебе, сынок. – Он вручил малышу воздушный шарик странной формы.

– Что он изображает по идее? – спросила Анжи.

– Я просил кошку, – сказал Ник.

– Мяу, – сказал я.

– А выглядит как геморрой, – сказала Барбара.

Мимо нас промчалась девочка в костюме тигра, за ней бежал мальчик в костюме медведя. Парень из самого Гора пел, что знает, когда уходить, а когда бежать. Пока остальные ели, Марни скормила мне немного тыквенных семечек, а малыш попытался съесть шарик-кошку.

– Нет, золотце. Грязное. Грязное, – сказала Барбара. Подтолкнула шарик ногой, и он сперва покатился по земле, а потом отскочил от нее в воздух.

Я посмотрел на него правым глазом, посмотрел левым глазом. Подлетел к шарику и клюнул его ногу, чтобы она лопнула. Потом клюнул другую. Малыш заплакал.

– Тама! – сказала Марни. – Прекрати!

Но я не хотел прекращать. Это было даже приятнее, чем клевать пузырьки на упаковочной пленке.

– Хватай его! – сказала Барбара. – Сделай что-нибудь.

Я клюнул, и лопнула шея. Клюнул, и лопнули выпученные глаза, и похожий на сосиску хвост.

– Уйми его! – крикнула Барбара.

Слишком поздно: шарик-кошка превратился в резиновые ошметки.

– Ну ничего, сынок, не горюй, – сказал Ник. – Я тебе новый куплю.

– Это было потрясающе, – сказала Анжи.

Малыш плакал и плакал. Я лег на спину и стал перекидывать горячий ломтик картошки фри из лапы в лапу.

– Тама, не слишком-то хорошо ты себя вел, – сказала Марни. – Простите, я куплю другой шарик.

– А если бы он вот так напал на Кадена? – спросила Барбара.

– Он этого не сделал.

– Но мог бы. Он совершенно непредсказуем.

Мальчик в костюме медведя, рыча, промчался мимо, за ним гналась девочка в костюме тигра.

– Если хотите в Дом с привидениями, лучше поспешить, – сказал Ник. – Роб снова выйдет на арену в час тридцать.

– Точно, – сказала Марни, – Дом с привидениями. – И посмотрела на Анжи.

– Хорошая идея, – сказала Барбара. – Хоть от этой птицы отвлечемся.

– Тогда идем, – сказала Анжи, – повеселимся немного.

Крыльцо Дома с привидениями было такое же покосившееся, как у нас. Мы сели в повозочку, которая ехала по специальной узкой тропке, – это не машина, сказала Марни, с машиной вообще ничего общего, – дверь открылась, и мы въехали внутрь. Там стояла такая темнота, что я ничего не видел.

– Уже слишком поздно, чтобы повернуть обратно, – прогремел чей-то голос и рассмеялся.

Слева от нас замигали огни, и мы увидели клетку, а в ней – прикованного цепями окровавленного человека, он тряс решетку и кричал. Марни подскочила. В клетке справа была тощая женщина, она тоже кричала, седые волосы падали на костлявое лицо.

– Мне тут не нравится, – сказала Марни.

– Назад уже никак, – сказала Анжи.

Над нами что-то задребезжало и защелкало: сверху свесился скелет, пальцы ног которого чуть не коснулись головы Марни. Она замахала руками, в точности как когда на нее напал мой отец, а Анжи сделала фотографию. Впереди замаячили надгробия вроде тех, которые я видел, возвращаясь домой из плена. Я чувствовал, как Марни дрожит. В мигающих огнях на стене стала видна фотография в рамке, изображавшая семью в старомодных нарядах. Фотография качнулась в сторону, за ней оказалась дыра, в которой пищали крысы, их красные глаза светились. У Марни вырвался крик, и Анжи сказала:

– Даже не знаю, что забавнее, все эти штуки или твоя реакция!

– У-у-у-у-у-у-у, – завыли дети в костюмах диких зверей, которые сидели в следующей за нами тележке. Мы проехали мимо накрытого обеденного стола, за ним пировали скелеты. Половицы накренились, поднялись, и из-под них появился труп, размахивающий топором. Марни снова вскрикнула, и Анжи снова ее сфотографировала. Когда мы уже направлялись к выходу, с потолка сверзилось женское тело: грудь вспорота, ребра раздвинуты, и видны все внутренности, как у женщин из детективного сериала Роба. А потом мы снова выехали в светлый день.

– Боже, ты только посмотри на себя! – сказала Анжи сестре. – С каких пор ты такая дерганая?

Марни согнулась и судорожно глотала воздух.

– Смотрите, это сорока из интернета, – сказала женщина в слишком тесном сарафане. – Скажи что-нибудь. Давай!

– Сейчас не время, – сказала Анжи.

– Ну извините, – сказала женщина, – это же просто разговор.

Ее сын в костюме акулы показал мне все зубы.

– Мар. Мар, – сказала Анжи, коснулась плеча Марни, и та опять подпрыгнула. – Ау, экстренное сообщение. Это все ненастоящее.

– Дурацкая идея, – сказала Марни. – Дурацкая. Дурацкая.

Тут Бог объявил начало конкурса по рубке на высоте, поэтому мы вернулись к арене поддержать Роба. Он прошел отборочные туры, полуфинал – с трудом, – а когда вновь вышел, чтобы участвовать в финале, и встал у подножия вертикального бревна, на которое ему предстояло взобраться, его похожие на речные камешки глаза были прикованы к сцене, где поджидал стол с призами. Кровь у него на предплечье засохла и словно превратилась в темную вену.

– Ты сможешь! – крикнула Барбара и спросила у Марни: – Он сможет?

– Надеюсь.

Мы смотрели, как он поднимается выше и выше, вырубая все новые пазы, вставляя туда гибкие доски и балансируя на них, как размахивает топором.

– Аж сердце замирает, – сказала Барбара.

Все зрители повскакивали на ноги и закричали, поэтому я тоже закричал:

– Я не в маразме! Никто не любит ворчунов! Выглядит как геморрой!

Телекамера следила за восхождением Роба, и Бог сказал: «Этот конкурс всегда привлекает особое внимание публики, ведь в нем есть элемент опасности, который заставляет переживать еще сильнее. Лично мне, леди и джентльмены, несколько раз доводилось видеть, как его участники падают. Посмотрите, как прогибаются доски, на которых они стоят: одно неверное движение, и все кончено. Робу это известно, и он весит больше всех финалистов. Итан первым взбирается наверх, этому парню не откажешь в храбрости, от его ударов щепки так и летят, и его бревно качается не переставая. Роб уже тоже наверху, он нагоняет Итана и делает несколько энергичных напористых движений. Говорю вам, он буквально пожирает древесину и полон решимости. Только посмотрите на его лицо, у него боевой настрой. Но новичок так легко не сдастся. Они оба уже спускаются, чтобы начать подъем с другой стороны. Тем временем Шон и Манайя добрались до верха. Похоже, друзья, основная борьба происходит теперь между двумя претендентами, которые идут практически вровень. Итан и Роб действуют так, словно от этого зависит их жизнь. Они поднимаются, и двадцатилетний по-прежнему опережает соперника, но тот проявляет упорство. Оба уже на финишной прямой, и, похоже, Итан побеждает, вот верхушка его бревна зашаталась… она падает! Подумать только, эти парни шли ноздря в ноздрю, но более молодой Итан Маккей вырвал победу в состязании по валке деревьев. Зрелищный финал!»

Роб зашагал прочь с арены.

– Блин, – сказала Марни.

– Все, он проиграл? – спросила Анжи, снова надевая малышу панамку.

Марни то сжимала, то разжимала кулаки.

– Если он выиграет конкурс «Сильный удар», то все еще может взять главный приз. Очки эстафеты в зачет не идут. Но если он проиграет этот конкурс, все будет кончено. Вот дерьмо!

– По-моему, ужасно мило с твоей стороны так за него переживать, – сказала Анжи. – Слушай, ты не покажешь мне, где тут туалет?

Кодовая фраза: пришло время готовиться к выступлению.

В дамской комнате Марни и Анжи застегнули друг дружке молнии на платьях и плечом к плечу остановились перед зеркалом. Их наряды сверкали.

– Не понимаю, зачем я в это ввязалась, – сказала Марни.

– Из любви ко мне? – сказала Анжи. – Потому что это весело?

– Не знаю, как тебе удалось мне это навязать. Меня даже подташнивает.

– Вот выйдем, и тебе сразу полегчает.

Марни затолкала в сумку панаму и свое длинное свободное платье. Они с Анжи подкололи волосы повыше и стали краситься, намазывая на лицо тональный крем. Потом подрисовали губы и глаза, подчеркнули скулы.

Анжи сунула руку под костюм, приподняла груди.

– Когда мы были маленькими, ты вообще не переживала.

– Серьезно? – Марни повязала мне на шею бандану и повернула углом вперед.

– Не помнишь? Тебе всегда не терпелось поскорее спеть для публики.

– Вроде бы да. Но Роб… – Она вдруг поднесла руку ко рту.

– Что с тобой?

Марни бросилась в кабинку, ее стошнило.

– Эй, ну ты чего? Это всего лишь песня. Одна-единственная.

Снаружи Бог дал сигнал к началу эстафеты. Я слышал крики толпы и удары топоров.

– Думаю, я беременна, – сказала Марни.

К тому времени, как мы добрались до кулис сбоку от сцены, команда Роба выиграла эстафету. Я чуть-чуть высунулся, посмотрел на толпу и увидел Роба, который пил воду, сидя рядом с Ником. «А теперь мы услышим двух прекраснейших певчих птиц, – сказал Бог – человек с микрофоном, который стоял возле стола с наградами. Он заглянул в блокнот. – Давайте поприветствуем на этой сцене Анжи, Марни и особого гостя – сороку Томми!»

– Спасибо, Мар, – шепнула Анжи. – Мне это очень нужно.

Когда мы вышли, из толпы донеслись воодушевляющие крики; кое-кто из мужчин засвистел, и Анжи чуть вильнула бедрами.

– Кру-у-у-уть, – раздался мужской голос из передних рядов.

– Я сейчас вспыхну! – прокричал другой.

– Всем привет, – сказала Анжи. – Мы хотели сделать сюрприз…

Но мужчины уже кричали во весь голос, звали, скандировали.

– Классные платьица! Прям вижу, как отлично они будут смотреться на полу моей спальни. Хотите поглядеть моего слоника? А мой мохнатый стержень? Девочки, мне есть чем вас порадовать! Эй! Я говорю, у меня есть дровишки для вашего костра! Меня зовут Джастин, запомните, сможете потом кричать мое имя, и я приду. Вам как больше нравится, чтобы погорячее? Ау, девчонки! Девчонки! Вам как больше нравится, стоя? Может, через черный ход? Красивые ножки, в какое время они раздвигаются? Вы сегодня вечером по прейскуранту или даром?

Я увидел, как Роб выпрямился на своем месте. Медленно вытер губы тыльной стороной ладони.

«Ладно-ладно, уймитесь», – сказал Бог.

– Всем спасибо, – сказала Анжи. – Мы хотели сделать сюрприз нашим мужьям и подготовили для них номер. Ник и Боб, эта песня для вас.

Они с Марни начали петь, и я, как хороший мальчик, честно играл свою роль, поклевывая щеку Марни в нужных местах. «Я в тебе, чмок-чмок (клюк-клюк), души не чаю, на бушель и на пек тебя я обожаю, за шею обнимаю…»

Барбара снимала нас на телефон Анжи, одними губами проговаривая каждое слово песни: «Моя любовь как целая копна, и даже когда сплю, шепчу я про тебя, от счастья ошалела, как мне овец пасти, когда я твою руку не в силах отпустить». Телекамера тоже следила за нами, а Ник хлопнул Роба по плечу:

– Ох и хороша у меня жена!

Другие мужчины тоже продолжали кричать, даже когда мы закончили:

– Ртами у вас здорово получается, талантливо! Поклонитесь! Ниже! Ниже!

Я видел Ника, который сперва аплодировал, а потом рупором приложил руки ко рту и завопил. Роб тоже хлопал, но мне не нравилось выражение его лица. Жесткий взгляд, жестко сжатые губы. Мне совсем это не нравилось.

Когда мы спускались со сцены и пробирались к Робу через толпу, женщины пытались дотронуться до меня, но мужчины норовили схватить за что-нибудь Марни и Анжи, прижаться к ним, мимолетно, как бы случайно, коснуться ляжки, или ягодицы, или бюста.

– Ну, – Анжи остановилась перед Ником и снова слегка вильнула бедрами, – как тебе?

– Вы были невероятны! – сказал он. – От обеих глаз не отвести. Мы, Роб, с тобой счастливчики, точно?

– Да, счастливчики, – сказал Роб. Жесткие глаза. Жесткий рот.

Телекамера снова нашла нас и не сводила своего пустого черного глаза.

– Тебе понравилось? – спросила Марни, изучая лицо Роба.

– Конечно, – сказал он.

– Правда?

– Очень понравилось. – Он поцеловал ее в щеку.

– Ой, да ладно тебе, поцелуй ее как следует, – сказала Барбара, которая все еще снимала на телефон Марни, но Роб покосился на него, на телевизионную камеру и сказал:

– Я уж лучше подожду, пока мы останемся наедине.

– Ну, Мар, значит, вечером берегись! – сказала Анжи.

«Итак, друзья, – заговорил Бог, – вот мы и добрались до последнего соревнования фестиваля: до конкурса “Сильный удар”. Прошу всех участников выйти на арену».

Роб без единого слова ушел.

– Он просто нервничает, – сказала Марни. – Сейчас ему надо выиграть.

Я должен был сказать что-то. Должен был предупредить ее насчет глаз Роба, рта Роба. Как она только могла не заметить?

– Говорила же, ему понравится, – сказала Анжи, а Марни улыбнулась и кивнула.

Потом взяла у Барбары свой телефон и выложила в сеть наше выступление.

В «Сильном ударе» соревновались восемь человек, они выступали по очереди.

«Этот конкурс немного отличается от остальных, – сказал Бог. – У каждого участника есть две минуты, чтобы разрубить бревно под ногами, и победит тот, кто сделает при этом наименьшее число ударов. Настоящее испытание силы, друзья мои. Номер первый – Джейс Камо».

Подбородок Со Шрамом взобрался на свое бревно, и, пока рубил, толпа отсчитывала удары вместе с Богом: «Раз, два, три, четыре…»

Роб не считал. Он даже не смотрел на Подбородка Со Шрамом. Он смотрел на Марни. Жесткие глаза. Жесткий рот.

«Двадцать два, – сказал Бог. – Учитывая предыдущие соревнования, он не сможет претендовать на “Золотой топор”, но вдруг ему суждено стать мистером “Сильный удар”? Посмотрим, как справятся остальные участники».

– Я боюсь обгореть, – сказала Марни, щурясь на небо. – Надо переодеться.

– Некогда, – сказала Барбара, – Роба пропустишь.

Марни вытащила из сумки свое длинное свободное платье и натянула прямо поверх блестящего. Анжи снова надела малышу панамку. Дети в костюмах диких зверей обмякли на коленях родителей, грим у них на лицах размазался и потек.

«Следующим выступает Итан Маккей, – сказал Бог, – один из главных претендентов на чемпионский титул. Если он сейчас победит, то возьмет “Золотой топор” и станет его самым молодым обладателем за всю историю состязаний».

Роб по-прежнему не сводил глаз с Марни.

Чертову Итану Маккею понадобилось всего восемнадцать ударов, чтобы разрубить бревно пополам. Когда оно раскололось под ногами Итана, он спрыгнул на землю легко, как танцор.

«Он прямо-таки разделался со своим стволом, – сказал Бог. – Вы видели эту бойню? Теперь везде валяются щепки. А ведь, друзья, он рубил тополь, с древесиной которого может быть сложнее, чем с древесиной сосны, – корни тополя засасывают ил в сердцевину дерева, топор об него тупится, – однако молодому Итану это, очевидно, не помешало».

Роб должен был ждать до самого конца. Когда он двинулся к своему бревну, то оторвал взгляд от Марни и поднял его к горячему яркому небу.

«А вот и нынешний чемпион, друзья мои, – сказал Бог, – Роб Вельдман, гордый обладатель девяти “Золотых топоров” подряд. Да, вы правильно расслышали: девять лет никто не мог победить этого парня, а сейчас он намерен взять приз в десятый раз и будет прилагать к этому максимум усилий. Без сомнения, он грозный соперник, но сегодня немного не в форме, так что давайте посмотрим, есть ли у него еще порох в пороховницах».

– Давай, Роб! – закричала Анжи.

– Не подведи! – закричала Барбара.

– Красивые ножки! – закричал я. – В какое время они раздвигаются?

Роб зыркнул на меня.

– Хотите поглядеть моего слоника? – крикнул я. – А мой мохнатый стержень?

Роб снова бросил на меня взгляд. Ухватился за натертое мелом топорище. Жесткие глаза. Жесткий рот.

Потом он взялся за дело, и все считали удары вслух – все, кроме меня.

– Вам как больше нравится, чтобы погорячее? – завопил я. – Вы сегодня вечером по прейскуранту или даром?

Я знал, что Роб меня слышит; он поднимал топор и вонзал его глубоко в древесину, поднимал и с размаху бил по бревну. Он рассекал ил в сердцевине ствола, с каждым разом лезвие притуплялось, но это не останавливало Роба, ничто не могло его остановить, он справился бы, даже если бы ему пришлось рубить топорищем. После восьми ударов он перешел на другую сторону, а после шестнадцати разрубил бревно.

«Роб Вельдман триумфально вернулся! – сказал Бог. – Вы видели, как он буквально сросся с топором, как спорилось у него дело! Какой напор, какая мощь! Не знаю уж, что на него нашло, но он выступил первоклассно, побил собственный рекорд, побил местный рекорд и оставил всех остальных с носом».

– Ох, слава богу, – сказала Марни. – Слава богу.

– Подбросить тебя домой? – сказал Ник. – А мотоцикл мы заберем завтра.

– Таму в машину не загонишь, – ответила Марни. – Я нормально доберусь.

Барбара держала Золотой топор, делая пробные взмахи.

– Я могла бы этому научиться, – сказала она. – Роб, придется тебе давать мне уроки.

– Ага, – сказал Роб.

– Значит, увидимся позже, дома? – сказала Марни. – Мы все так тобой гордимся! Только позвони мне, если нужно будет за тобой заехать: вдруг перестараешься, когда будешь отмечать. Или пусть тебя Джейс подбросит, ладно?

– Ага, – сказал Роб.

«Убедитесь, что вы ничего не забыли, – сказал Бог. – Давайте будем опрятными, как и подобает настоящим киви».

Люди складывали свои одеяла для пикников, собирали мусор. Какой-то мальчик зевнул, привалился к плечу матери и потер свои волчьи глаза, размазывая грим. Дети снова становились детьми, а Бог был просто мужчиной с микрофоном.

Я должен был обо всем догадаться, когда увидел, как машина Роба въезжает в ворота на Уайлденесс-роуд. Она пропетляла по гравию, мотаясь от обочины к обочине, а потом Роб, спотыкаясь, поднялся по ступенькам переднего крыльца к открытой двери. В кулаке он сжимал свой десятый Золотой топор.

– Ты, на хер, что, дворецким себя возомнил? – сказал он мне (я стоял у входа) и ввалился в дом. – Где она? – От него несло крепкой горькой выпивкой. Наградные ленты на стенах затрепетали.

Марни прибежала, как только услышала, что он вернулся. Она сняла свое длинное свободное платье, но осталась в костюме для сцены, чтобы порадовать Роба, и обняла его за шею, и поцеловала в щеку.

– Ты победил! – сказала она. – Я так тобой горжусь! Можно посмотреть еще раз? – И она потянулась к топору.

«Убирайся отсюда, убирайся, убирайся», – запели призраки моих братьев.

Роб захлопнул входную дверь, толкнул Марни, и она упала в гостиную. Я должен был налететь на него, должен был втиснуться в малюсенький зазор между ними. Я должен был попытаться поймать Марни, попытаться хотя бы смягчить ее падение. Я должен был все это сделать. Но вместо этого я полетел к дивану. Полетел к каминной полке. Полетел к журнальному столику, где лежал телефон Марни. Подписчики до сих пор обсуждали наше выступление. «Убирайся, убирайся, убирайся».

– Роб, пожалуйста, я не… – начала Марни, но Роб схватил ее за костюм и рывком поставил на ноги. На плече лопнул шов.

– Кого ты вообще хотела изобразить? – сказал Роб. – Потому что вид у тебя был, как у шлюхи.

– Девушку-ковбоя, – голос Марни дрожал. – Мы были девушками-ковбоями.

Я крался к черной коробочке на книжных полках в углу комнаты.

– Да, точно, – сказал он. – У девушек-ковбоев всегда дойки на виду. Как у коров. – Он засмеялся, пошатнулся. Снова схватился за костюм Марни, чтобы не упасть, и порвал его на талии. – Я даже вас сперва не узнал на сцене. Не понял, что это вы. Волосы дыбом, сиськи наружу. Что, думаю, за шлюхи? А потом дошло, что там моя жена. И ее сиськи видят не только местные, ей захотелось, чтобы весь гребаный мир на них посмотрел.

Я подкрался ближе к черной коробочке.

– Это Анжи с мамой придумали такие платья, – торопливо заговорила Марни. – Я просила маму не делать такой короткий подол. И такой глубокий вырез. Я пыталась, Роб, правда пыталась… – Кончики ее пальцев легли ему на грудь, словно она могла его оттолкнуть, но он был пьян, очень пьян и очень силен.

– Они тебе пистолет к голове не приставляли. – Он сбросил ее руку. – Но кому-то придется.

– Ты пугаешь меня, Роб. Не говори так.

Призраки братьев сидели на каминной полке и пели изо всех сил, и в маленьком замкнутом пространстве их голоса звучали громче, чем голоса целой стаи. «Оставь ее, оставь ее, вернись к своей родне, убирайся». Я нажал кнопочку на черной коробке. Включил Глаз.

Роб размахивал Золотым топором перед лицом Марни.

– Знаешь, что теперь значит эта штука?

Марни покачала головой.

– Ничего. Она – ноль. Ее запросто можно в яму с трупами выбросить. – Он снова качнулся.

На экране телефона Марни стали появляться лица. Лица подписчиков. И все они беспрерывно что-то писали.

– Это не так, Роб! Ты победил, победил, ты добился своего…

Он впечатал ее в стенку и взревел, как зверь, а весь дом задрожал, будто вот-вот рухнет. Будто прогнившая древесина больше не может держаться. Марни прикрыла голову руками.

– Я хотела кое-что тебе сказать. Думаю, я беременна.

– Ну да, – сказал Роб. – Как вовремя.

Помнится, одна женщина в его детективном сериале сообщила преступнику, что ждет от него ребенка, но тот узнал, что это – ложь, грязная ложь, которая не прошла ей даром.

Роб замолчал. Потоптался на месте. Из угла с книжных полок смотрел Глаз, а лица на телефоне множились. Призраки моих братьев затаили дыхание.

Я взъерошил перья. Открыл клюв.

– Кого ты вообще хотела изобразить? – сказал я.

Роб снова взревел и швырнул в меня Золотым топором.

– Долбаная птица! – заорал он, когда я отскочил в сторону. – Все стало дерьмово, когда ты притащила в дом эту тварь.

Он понятия не имел, что Глаз включен и работает. Понятия не имел, что все его видят. Он бросился ко мне, схватил за шею, но я вывернулся, и в руках у него осталась лишь моя бандана. Этот квадратный кусочек ткани взбесил его еще больше, он схватил лежавший у камина угольный совок и попытался прибить меня им.

– Кто вообще наряжает гребаных сорок? – Удар. – Это же дикое животное. – Удар. – И настоящее, блин, проклятие. – Удар. – От него одни несчастья. – Удар. Трещины на журнальном столике. Трещины на половицах. Трещины в стенах.

– Не тронь его, Роб, пожалуйста, пожалуйста, – взмолилась Марни тихо, почти шепотом. – Хоть о деньгах подумай.

– В жопу деньги. – Удар.

Марни попыталась остановить мужа; пару раз ей удалось даже поймать край угольного совка, но Роб вырвал его и продолжил буйствовать.

– Я из него лепешку сделаю, – брызжа слюной, невнятно орал он. – Удар. – Расплющу самодовольного говнюка. – Удар.

Призраки моих братьев подскакивали при каждом ударе – серые облачка, они поднимались над каминной полкой, опускались на нее снова и пели: «Почему ты не улетаешь? Почему ты не улетаешь, не улетаешь, не улетаешь?»

Я вспорхнул на карниз, где Роб не мог до меня дотянуться, и тогда он переключился на Марни, разорвал ее костюм, и его кулаки обрушивались прямо на мягкое тело. Из носа у Марни пошла кровь, и изо рта тоже, и я помню, как она кричала: «Тама! Тама!», и знал, что она просит, чтобы я ее спас, молит меня об этом, но я был слишком мал; куда мне тягаться с Робом, с его ручищами лесоруба, в жилах которых бурлила кровь недавней победы. Поэтому я смотрел сверху, словно с ветки дерева, как его ладони сомкнулись вокруг шеи Марни, ее прелестной шеи, заставив все слова застрять в горле. Когда Роб отпустил жену, она упала на пол, из носа у нее шла кровь, и изо рта тоже, и она лежала в своем разорванном платье, будто красивая мертвая женщина из детективного сериала. Тогда Роб стал бить ее ногами по ребрам, а она сжалась в тугой клубок, как птенец в яйце, и звала меня.

А у меня был только голос.

– Ваши права и техпаспорт, сэр, – сказал я, но ничего не изменилось. – Пожалуйста, сэр, отойдите от машины. Пожалуйста, сэр, откройте багажник. Откройте багажник. Откройте багажник.

– Заткнись! – закричал Роб, не переставая пинать Марни, и я знал, что она скоро сломается, непременно сломается.

«Почему ты не улетаешь?» – пели призраки братьев так, будто от этого зависела их жизнь.

– Подозреваемый пешком движется на восток, – сказал я. – Не приближаться. Прием.

– Блин, да заткнись ты! – снова заорал он. Марни не шевелилась, и он толкнул ее носком ботинка. – От себя нечего сказать? – пробормотал он.

– Белый мужчина около тридцати пяти лет, – сказал я. – Вооружен и опасен. Прием.

Я посмотрел на Роба правым глазом, посмотрел левым глазом. Переместился на дальний конец карниза и сказал:

– У нас два-четыре-пять[13] на углу Линкольна и Мапл. Требуется подкрепление. Повторяю, требуется подкрепление, как поняли?

В три шага Роб оказался у окна. Он вцепился в занавески, принялся срывать их, и я почувствовал, как мои коготки сперва цепляются за карниз, а потом начинают соскальзывать.

– Как поняли? – сказал я. – Как поняли? Прием.

При каждом рывке ткань занавесок трещала, точно ломались мелкие косточки. Призраки братьев парили в дверях коридора, они улетали без меня. Марни лежала неподвижно, как камень, на экране ее телефона мелькали лица.

– Как поняли? Как поняли?

Коготки еще немного соскользнули, зацепиться было не за что, карниз стонал, и Роб последним мощным рывком отодрал его от стены. Карниз упал, мелкая пыль штукатурки взвилась в воздух, как дым, занавески мягкими холмиками легли на пол, а я вылетел из комнаты.

Передняя дверь оказалась закрыта. Кухонная дверь тоже. Выхода не было, а Роб бушевал в коридоре, издавая бессмысленный рев. Он загнал меня в ванную. Я опустился на подоконник перевести дух, но Роб уже был тут как тут, он хлопнул дверью, отрезая нам обоим путь наружу. Я взлетел на верх зеркала, потом на штангу занавески для ванны, потом на ржавый обогреватель, но Роб мог дотянуться везде. Он схватил меня за кончик хвоста, и когда я вырвался, то увидел, как в воздухе, взвихренном движениями наших тел, закружилось длинное черное перо. Я взлетел высоко, еще выше. У меня просто не было выбора, кроме как кружить и кружить по тесной ванной, задевая крыльями потолок. Роб внизу наблюдал за мной, ждал, пока я выдохнусь. Порой мое отражение мелькало в зеркале, я видел свое мягкое черное брюшко и сполохи белого, в точности как у отца. Роб, отдуваясь, сидел на краю ванны, его вдохи и выдохи звучали в такт с ударами моих крыльев. Может, он вырубится. Такое случалось, когда он напивался, и не раз. Может, он рухнет назад, в ванну, или вперед, на щербатые плитки. Разобьет себе голову, свернет шею, и порядок. Но он продолжал смотреть, как я летаю вокруг абажура, который казался похожим на луну, в которую набились дохлые мотылька.

– У меня вся ночь впереди, – сказал он. – Деваться некуда.

Деваться некуда. Деваться некуда.

Роб уставился на плесень.

– Сука, ну и грязища.

Мне было слышно, как вдалеке поет моя стая, выводит свои вольные песни, ноты будто налетали одна на другую, как маленькие блестящие камешки, как маленькие блестящие монетки. Женщина-Солнце была почти на краю мира, скоро она погасит свой факел из коры, скоро каждая сорока вернется домой, в сосняк, и устроится на ночлег со своей семьей. Песня росла, ширилась, пока не стало казаться, что она льется из одного громадного горла одной громадной птицы, такой громадной, что она может схватить человека клювом и проглотить его.

А потом я услышал звук, который раздавался гораздо тише. И гораздо ближе.

Надо мной что-то скреблось. Скреблось и шмыгало. Прогрызало себе путь сквозь дерево и проводку. Не птица.

Над туалетным столиком я увидел то место, через которое Роб выбирался под крышу, чтобы разложить яд, подлетел туда и всем телом надавил на крышку лаза. Она чуть дрогнула. Я сделал еще круг по ванной, попытался снова, и на этот раз крышка приподнялась где-то на ширину ладони, но потом упала обратно. Роб на краю ванны засмеялся.

– Давай, расшибись, – пробормотал он.

Я снова и снова бился в крышку лаза, но чувствовал, как слабею. Я слышал свою стаю. Одна громадная птица. Одной крови со мной. Во время последней попытки я отлетел как можно дальше, в самый угол ванной. Я был сыном своего отца, отца, который не знал страха и налетал, как ураган, как божество. Когда я впечатался с размаху в крышку, то обнаружил в себе силу, о которой даже не подозревал раньше, и лаз открылся. И остался открытым, стал дырой в заплесневелое небо. Я влетел туда.

Под крышей было тесно и душно, там скопились дневная жара и вонь: прелой соломы, чего-то непогребенного. Сквозь ржавое железо пробивались лучи вечернего света, но сперва я почти ничего не мог разглядеть. Потом до меня снова донеслись звуки возни, и мимо пронеслись какие-то тени. Маленькие глазки светились. Постепенно я рассмотрел подгнившие стропила и кучки трухи, оставленной жучками-древоточцами. Крыс, которые тихо копошились, ведя свою потаенную жизнь. Тут и там валялись крысиные скелеты, их черепа были размером с большой палец, а косточки хвоста – не больше зернышек риса.

Роб орал в люк:

– Да, тебе самое место среди паразитов. Оставайся там и сдохни с голоду.

Он открыл дверь ванной и побрел по коридору, а я двигался прямо над ним, шаг за шагом, и слушал, слушал, склонив голову набок, как научила когда-то сестра. Так же мы слушали шевеление личинок под землей. Я услышал, как открылась кухонная дверь, потом звякнула бутылка, открылась ее крышка. Роб поковылял в гостиную, затем заскрипела табуретка у его телевизионного кресла, та, что для ног. Следом раздался голос, он пробился сквозь тонкий, как яичная скорлупа, потолок, дребезжа в обгрызенных проводах:

– Ты и дальше собираешься тут валяться? Сука тупая. Глупая гребаная шлюха. Надо было, на хер, горло тебе перерезать.

Я не мог шевелиться. Не мог дышать. Склонив голову, я напрягал слух, надеясь уловить хоть какой-нибудь исходящий от Марни звук. Стон. Мольбу.

Но нет.

Роб стал щелкать телеканалами: люди, которые слишком громко смеются; люди, которые говорят о невероятно низкой цене, которая актуальна только на протяжении ограниченного времени, и о пылесосе, который справится со всеми типами мусора, и о внедорожнике, который куда лучше всех остальных. Какой-то мужчина спел про макароны. Женщина сказала: «И последнее на сегодня», а потом другая спросила: «Что вы почувствовали, когда узнали, что лишились ноги?» Потом началась история, которую я знал. Мужской голос говорил: «…всей семьей на сегодняшнем фестивале лесорубов. Звезда интернета Тама, говорящая сорока, блеснул во время выступления своей хозяйки и ее сестры». Марни и Анжи затянули песню, и, хотя это были только их голоса, а не настоящие Марни и Анжи, я стал в нужные моменты клевать пустоту рядом с собой. «Тама был спасен…» – начал мужчина, но Роб взревел: «Да ну на хрен!», и телевизор замолчал. Через миг я услышал, как распахнулась и захлопнулась задняя дверь.

В углу над спальней я заметил что-то странное, похожее на медведя из моей кровати. Я подошел поближе. В свете из дыры в ржавой крыше стала видна коричневая шерсть, усы, хвост. Нет, полдюжины хвостов, завязанных узлом, и полдюжины голов, и бесчисленное множество коготков. Никакой не плюшевый медведь, а пучок крыс, крысиный король, сгнивший так, что одни шкуры остались. Каждый зверек был связан с другими его же хвостом, а еще, как я увидел, прядями длинных черных волос. Я отпрянул и почувствовал какое-то движение, слабое смещение спертого воздуха. Неужели это кошмарное создание поднимается? Неужели оно вот-вот раскроет все свои рты и заговорит ужасным голосом? Но вместо этого я услышал призрак матери, когда она приземлилась рядом со мной. Ее косточки застучали, и она сказала: «Ты не можешь оставаться здесь вечно, нужно вернуться домой». И я знал, что она права. Она отвела меня сквозь мрак пространства под крышей обратно к лазу, я остановился неподалеку от него и прислушался. «Все тихо, – сказала мать, подталкивая меня к самому краю. – Тихо-тихо». И я скользнул вниз.

В гостиной Марни так и лежала на полу. Я не знал, в каком месте до нее дотронуться; казалось, она вся изранена. Кровь была у нее на лице. Кровь на руках и ногах. Кисть левой руки покраснела и отекла. Нежно-нежно я ткнулся в ее опухшую щеку, и Марни открыла глаза.

– Тама, – прошептала она. – Мой Тама. Тсс. Я притворяюсь мертвой.

Я снова ткнулся в нее, и она окинула комнату взглядом. Потом поморщилась и села.

– Он ушел? – Она прижала правую руку к ребрам, словно чтобы не дать им вывалиться.

Перед нами на журнальном столике светился ее телефон.

– Господи, мы онлайн, – сказала Марни и посмотрела на Глаз, а на экране мобильника все мелькали лица подписчиков. Лицо за лицом, и каждому надо было что-то сказать. Опершись локтями о треснувшую стеклянную столешницу, Марни поднялась на ноги, попробовала глубоко вдохнуть, но воздух застрял у нее в горле. Шаг за шагом она медленно пересекла комнату, добралась до черной коробочки. Выключила Глаз. И опустилась на диван.

– Где он? – спросила она. – В стригальне?

Мы оба посмотрели в треснувшее окно, из-за которого склон делился надвое. Потом Марни потянулась к телефону и стала прокручивать комментарии. Она прочла: «Послушайте это. Только послушайте! Чокнуться можно, вы смотрите прямую трансляцию? Это что, Тамин папаша? Он ведь на нее набросился! Кто-нибудь смотрит? Вроде бы она сказала, что беременна! О боже, Тама в порядке? Он не ранил Таму? А свою жену? Надо что-то делать. Этому парню нужна помощь. Он может летать? @Pamorama, ты должна это видеть! Господи, прошу Тебя, спаси нашего друга Таму. А что насчет его мамы? Кто-то должен вызвать полицию. Почему он не улетает? @SmudgyBudgie, ты смотришь? Тама, скорее улетай оттуда! Он напал на него, напал на Таму. И на маму Тамы, ведь так? Тама, наши мысли и молитвы с тобой. Нужно как-то остановить этого типа. Он схватил Таму прямо за горло! Хочет свернуть ему шею! Уже сворачивает! @Jessie99 Сцуко, что мы смотрим ЛОЛ. @MikeCorbett, передай попкорн. Боже мой, боже мой, бедный Тама! Эй, народ, там еще и женщина! Кто-нибудь, позвоните в Общество защиты животных. Всемилостивый Господи Иисусе, защити нашего драгоценного безгрешного Таму. Почему она не сопротивляется? Это что, совок для угля? Не могу на это смотреть, не могу. Он Таме череп раскроит. Кто смотрит? @Sherrywithacherry, это та говорящая птица, про которую я рассказывал. Кому-то надо туда поехать. Этот мужик – маньяк. Кто-нибудь знает их адрес? Мы должны помочь Таме. И ЕГО МАМЕ!!! Куда он делся? Я его не вижу. @BlackYoda, я тоже его не вижу. Тама, Тама, где ты? Скажи что-нибудь, Тама! Дай нам знать, что ты цел. Я тут сижу и плачу, плачу. Не могу отвернуться. ВМАЖЬ ЕМУ ПО ЯЙЦАМ! Блин, с женщиной все в порядке? Кто-то должен вмешаться. Давайте изо всех сил молиться за Таму, чтобы Бог нас услышал. Вроде бы он на карнизе, над занавесками. Я теперь его слышу. Ха-ха, он считает себя полицейским. Он над окном. Пожалуйста, пусть ничего не случится с Тамой, нашим замечательным малышом! ЛЮДИ, ВЫ ВООБЩЕ НЕ В СЕБЕ??? НА ЖЕНЩИНУ НАПАЛИ! Он говорит как полицейский, ЛОЛ. @KlausInHamburg Das ist doch deine neuseeländische Elster, oder?[14] Боже всемогущий, Спаситель наш, простри свою любящую руку, чтобы уберечь Таму. Уайлденесс-роуд. Это Уайлденесс-роуд, дорога Пустошей. Где вообще такое? В жопе мира, дружище. Кто эта шлюха?»

Марни уронила телефон обратно на журнальный столик и задрожала.

– Я уезжаю, – сказала она, но сама осталась на прежнем месте. – И ты тоже, Тама. Нам надо убираться. – Она все так же никуда не уходила, стояла и прижимала к себе распухшую красную руку.

«Возвращайся домой, – сказал призрак матери. – Домой. Он убьет ее. Убьет ее так же, как убил меня. А потом он убьет тебя».

Я снова посмотрел в окно, где за стригальней громадные темные сосны прорезали воздух на склоне холма черными силуэтами.

«Возвращайся домой. Тут опасно».

Марни направилась в ванную, теперь она старалась спешить и опиралась о стены здоровой рукой. Насколько смогла, стерла кровь влажным полотенцем, сняла то, что осталось от костюма. Я увидел у нее на теле следы кулаков Роба, отметины, оставленные его яростью. Следы на шее. Так уж заведено в домах. Я снова подумал об уликах, которые собирал, чтобы быть на шаг впереди Роба, вычислить его модус операнди и обставить его в им же придуманной игре. О тех самых уликах, которые хранил под ванной, в самом дальнем углу, у журчащей трубы, которая уходила в землю. Там была крышка от его пивной бутылки, холодная, тусклая, горькая. Таблетки от головной боли, погромыхивающие в серебристой упаковке. Скрученный газетный лист. Кучка пластмассовых зажигалок, в сердцевине которых живет огонь.

– Чем это пахнет? – спросила Марни и понюхала собственную руку. Потом она увидела открытый лаз в потолке, и мне даже показалось, что там вот-вот появится крысиный король со всеми его когтями, клыками, высохшими мордами и черными волосами и набросится на нас. – Идем, – сказала Марни. – Надо убираться отсюда.

В спальне она натянула чистое платье, морщась, когда приходилось поднимать руки, потом достала из шкафа чемодан.

Я знал, что все это сулит в будущем. Что нас ждет.

Машина.

Когда Марни заметила, что я попятился, то сказала:

– Ничего страшного, Тама. Просто немного проедемся. Так надо. Надо. – Ее голос был шепотом, судорожными вздохами. Она исчезла в прачечной, а когда вернулась, то держала клетку. – Смотри, – сказала она, – твои личные апартаменты. Сейчас все будет по-другому, не как в прошлый раз. Ты не испугаешься. – Она открыла дверцу клетки, чтобы показать мне, как там внутри. – Положим туда мой свитер, хороший, мягкий. Видишь? Честное слово, это не ловушка.

Я сунул голову в клетку. Она казалась ловушкой. Не было ни зеркала, ни кусочков жира, ни подсадной птицы, зазывавшей на смерть собственную родню, только Марни, моя Марни, которая поглаживала меня по спине и уговаривала самым ласковым голосом. Но это казалось ловушкой.

– Это – переноска Снежка, – сказала Марни, – нашего старого белого кота. Ты же умеешь быть как кот, Тама, правда? Мяу. Мяу. – Она махнула непострадавшей рукой, стараясь подтолкнуть меня внутрь. Я отступил на несколько шагов. – Ну ладно. Ладно. Оставлю ее тут, чтобы ты мог попривыкнуть, хорошо? Но потом нам действительно придется ехать.

Она принялась укладывать одежду в чемодан, то и дело останавливаясь на несколько секунд, чтобы отдышаться. Кончики пальцев скользили вдоль ушибленных ребер.

Это казалось ловушкой.

Когда Марни отвернулась, я улизнул из комнаты.

Я понятия не имел, что буду делать, но знал: надо найти Роба.

Пролезая в кошачью дверь, я ничего не сказал.

Я летел над выгонами, над пыльными овцами, которые щипали последнюю траву, над старым водяным каналом золотодобытчиков, хотя в наши дни золота уже не было. Лесозащитные полосы перешептывались, вздыхали, а впереди, высоко на склоне холма шелестели сладко пахнущие сосны, где мать грела меня еще в яйце, рассказывая о палящем солнце и пронизывающем ветре, чтобы я понял, как все заведено в дикой природе.

Роб стоял в стригальне у точильного станка и вострил свой тренировочный топор. Искры вспыхивали и опадали яркими семенами, пело свою пронзительную песню лезвие. Роб большим пальцем попробовал его на остроту и доковылял до продавленного дивана, опустился на него, окруженный вылезшей наружу набивкой. В зубах у него горела сигарета, а в руках был точильный камень. Роб стал водить им по лезвию резкими, свирепыми движениями, блестящая стальная пыль оседала на его одежде, посверкивала на коже, будто всегда там была, и казалось, точило наверняка соскользнет и Роб поранится. Но он положил топор на ладонь и убрал последние зазубринки. Вжик, вжик, вжик.

Он меня не видел. Во тьме я сливался с лунным светом и тенями.

У его ног лежала бутылка, и он прервался, чтобы прикончить остававшуюся в ней коричневую, будто жженую, жижу.

– Блин, – пробормотал он, когда понял, что выронил сигарету, попытался прикурить другую, но огонек все умирал на холодном сквозняке из открытой двери, и Робу пришлось повернуться к ней спиной. Он выдохнул большой клуб дыма. Потом встал, замахнулся топором и вонзил его в диван. Старая обивка заскрипела, когда Роб дернул топор на себя.

– Сука, – сказал он. – Сука тупая.

Я не сказал ничего. Ни слова.

У стены громоздились коробки, все с игрушечными Тамами. Веки Роба опустились на секунду или две, потом он припал к пустой бутылке в надежде сделать глоток, а потом швырнул ее в стенку.

– Сука, – снова сказал он, ударяя топором по дивану. – Сука. Сука. Сука. – Хрясь. Хрясь. Хрясь. Лезвие застряло в подлокотнике. Я продолжал молчать. Ни словечка, ни словечка. Роб присосался к сигарете, выдернул топор из подлокотника и вскинул на плечо – точно так же он носил ружье, когда ходил в сосняк отстреливать вредителей, точно так же преступники по телевизору носят свои ружья, и мечи, и тяжелые стальные прутья. «Он убьет ее, – тревожно застрекотал рядом призрак матери, – и убьет тебя», да только ноги не держали Роба, и он рухнул на диван. Миг – и глаза его закрылись, сигарета вывалилась изо рта, и это могло его убить. Сигарета упала на раскуроченную обивку дивана. На совершенно высохшую раскуроченную обивку дивана.

Ни слова.

Другие птицы знают, как строить гнезда, а я знал, как разводить огонь. Сосновые шишки, бумага, щепочки на растопку, все это крест-накрест, шалашиком, и чтобы оставался доступ для воздуха. До чего ж я умный мальчик. До чего ж умная мысль.

Я подкрался к коробке с игрушечными Тамами, вспорол скотч, как это не раз делали у меня на глазах Марни и Роб. Ни слова. Сигарета на диване горела, как отцовский глаз. «Быстро, быстро», – сказал призрак матери, поэтому я стал вытаскивать полоски упаковочной бумаги и укладывать их на тлеющий диван. В затянутых паутиной углах стригальни нашлись сухие листья и соломинки, я отправил их туда же. Крест-накрест, шалашиком. Ветерок из открытой двери довершил остальное, запустив свои воздушные пальцы во все зазоры. Поглаживая крошечные язычки пламени. Заставляя их взметнуться вокруг Роба огненным гнездом, красным, как мои глаза, красным, как кровь дьявола, но Роб не проснулся. Пламя было куда жарче, чем в нашем камине. И куда громче. Все кругом трещало и обваливалось. Все рушилось. А я стоял в дверях, смотрел, и мой правый глаз видел Роба на диване, а левый видел отца, опустившегося на курган камней из высохшего русла. Как отец спрыгивает на землю, где не растет трава. Приближается. Еще приближается. Он не окликнул меня, хоть я и знал, что он меня видит. Просто стал чистить перья, которые переливались в странном свете. Стригальня наполнилась дымом, он, будто густое серое руно, льнул к стропилам, и я повернулся, чтобы посмотреть на огонь обоими глазами, видеть каждый всполох, каждый язык пламени. Довольно скоро пожар добрался до коробок с игрушками, перекинулся на них, их крылья теперь пылали, и головы пылали тоже, и они начали говорить. «Доброе утро и добро пожаловать! – говорили они. – Я – Тама… Я – Тама. Я – Тама…»

Один за другим они подключались к общему хору, и я слышал, как они копируют и копируют меня, бормоча свой скудный репертуар. «Тебя так и хочется съесть… ням-ням-мям… доброе утро и добро пожаловать… пожаловать… это не смешно… Я – Тама… Тама… Тама… Мяу!»

А потом в реве огня раздался голос Роба, который изображал меня, когда я изображал его голос: «Даже не смей… даже не смей… смей… смей!..»

Когда я посмотрел назад, отец исчез, его черно-белое тело пропало в лунном свете и тенях.

Пока Марни лежала в больнице, Анжи приходила кормить собак. Она наполняла и мое блюдечко, но я не прикасался к еде; я еще не забыл, как добывать пищу, и мог о себе позаботиться. Подбородок Со Шрамом взял на себя овец и пытался подчинить псов, но не знал команд и особого посвиста Роба, не мог подражать его голосу, поэтому псы не слушались.

От стригальни мало что осталось. Явились какие-то мужчины, тщательно осмотрели пожарище, сфотографировали сгоревшие провода, стальной каркас шерстяного пресса, подпорки, на которых держался пол. Потыкали в панели из гофрированного железа, покореженные и сплющенные. Изучили почерневшее нутро дивана. Похоже на несчастный случай, сказали они. Более благоприятной ситуации для возгорания и не придумаешь: несколько недель без дождя, старая древесина. И все кругом пропитано ланолином.

Рубашки Роба еще несколько дней висели на бельевой веревке, их не колыхало ни одно дыхание ветерка. Потом явились Барбара и Анжи в своих резиновых перчатках, посрывали рубашки и затолкали в мусорные пакеты вместе с остальными вещами Роба, которые до сих пор оставались в доме: джинсами, носками, свитерами, трусами, ботинками, пыльными сапогами, стоявшими в углу у задней двери. Вместе с расческой, зубной пастой, очками от солнца, кошельком. Вместе с десятью Золотыми топорами. Балаклавой. Сигаретами. И вынесли все это. Весь этот мусор.

– Мне звонил Джейс, – сказала Барбара. – Предлагал помощь с похоронами. Я ответила, что нам до них нет никакого дела и он может, если хочет, лично обратиться в похоронное бюро. Силы небесные, что у него в голове? Он воображает, что мы сидим и решаем, какой гимн уместнее на церемонии, «О благодать» или «Ближе, Господь, к тебе»? – Она оторвала от бесконечного рулона еще один мусорный пакет.

– Мне станет куда легче, когда он ляжет в землю, – сказала Анжи. – Или будет кремация? В таком случае полдела уже сделано.

– Его похоронят, – сказала Барбара. – На местном кладбище, рядом с родителями. Всего день подождать осталось.

– Как думаешь, Марни уедет отсюда?

– Говорит, что нет. Подозреваю, дело в этой чертовой птице.

– Следи за языком.

В ту ночь мне приснился сделанный из сосновых досок ящик размером с человека. Ящик начал трястись, трескаться, изнутри в него вонзился топор, крышка раскололась пополам – это Роб прорубал себе путь на свободу, и его руки были в огне.

Наутро я слетал к месту, где царила смерть: к кладбищу, которое видел, когда возвращался из плена домой. У подножия холма я увидел свежую яму, она была куда глубже, чем мог вырыть Помогай, достаточно глубока, чтобы удержать в себе мертвое. Я ждал в эвкалиптах, которые сбрасывали кору. С другой стороны, сразу за оградой, на горячих холмах рос утесник, его черные стручки взрывались, разбрасывая семена. Маленькие вертушки на могилах начали крутиться: что-то приближалось.

Длинная черная машина прокралась по дороге почти беззвучно и остановилась недалеко от ямы. За ней на других машинах приехали скорбящие: мужчины в неумело повязанных галстуках, женщины в лучших повседневных одеждах и жемчугах. Лесорубы пришли в форме – белые брюки, черные футболки – и на своих мощных лесорубских плечах отнесли ящик к яме. А потом я услышал это: звук крыльев, рассекающих густой горячий воздух. Я посмотрел вверх и увидел в небе множество птиц, множество сорок – моя стая, моя кровь опустилась на чахлые эвкалипты, окружив меня со всех сторон. Скорбящие тоже посмотрели вверх, лесорубы поставили ящик на перекладины, перекинутые над ямой, и Подбородок Со Шрамом сказал:

– Интересно, что бы это значило.

Я подумал, мне нужно что-то сказать, но не знал, заговорить или запеть. А потом, когда лесорубы взялись за веревки и стали опускать ящик, мой отец запрокинул голову, раскрыл клюв и начал песнь:

– Это мой сын, мой родной сын, он убил человека, который убил его мать. Ликуйте, ликуйте, радуйтесь тому, что совершило мое дитя!

И вся стая подхватила:

– Смотрите, что сделал наш сын и брат, наш бесценный родич, появившийся на свет в сосняке. Он убил того, кто убивал сорок и рубил деревья. Ликуйте, ликуйте! Человек с ружьем мертв, человек с черной, как жук, машиной мертв, человек с топором мертв.

Они пели это снова и снова, а я сидел посреди этого хора и чувствовал, как каждая нота будоражит мою кровь.

Барбара хотела пожить с Марни, когда та вернулась домой из больницы, но Марни сказала, что предпочтет остаться в одиночестве. Помню, в тот первый вечер мы с ней сидели на заднем крыльце и наблюдали, как меняет цвет небо. Выше по склону холма, там, где раньше стояла стригальня, осталось лишь пятно сажи и копоти. Я думал о случившемся в ту ночь, о том, как быстро из оброненной Робом сигареты разгорелся огонь. Волна жара. Гул огня. Языки пламени, вздымающиеся к небу. Мой отец, подлетевший поближе, чтобы посмотреть. А потом, когда он исчез, кое-кто еще тоже решил приблизиться: по холму медленно, осторожно, с трудом делая шаг за шагом, поднималась человеческая фигура. Марни, моя Марни, пришла меня искать. И стояла рядом, пока здание стригальни полыхало и рушилось.

– Думаю, надо вызвать пожарных, – сказала она. – И в скорую помощь позвонить. – Но мы просто стояли там, она и я, и смотрели, как красиво играют языки пламени. Свет от них был такой, будто мы нашли огонь, от которого зажигает свой факел Женщина-Солнце.

В тот первый вечер, когда мы сидели на крыльце, Марни сделала два снимка: мой силуэт на фоне сумерек и как я сижу на ее гипсе. Когда небо стало черным-пречерным, мы пошли в дом, где единственными напоминаниями о Робе были улики, которые я складывал под ванной, у журчащей трубы, исчезающей в земле. Сам Роб тоже исчез в земле, и останется под ней, большой белый корень, и однажды я вернусь на кладбище, наклоню голову набок и буду слушать, как глубоко-глубоко под слоем почвы питаются трупные личинки. А через некоторое время, после того как живот Марни набухнет большим яйцом, а младенчик начнет трепыхаться в мягкой темной тесноте под защитой плотной оболочки, мы станем семьей.

Марни почистила зубы в испещренной пятнами ванной, я наблюдал в зеркале, как она водит щеткой и сплевывает, водит щеткой и сплевывает, и прополаскивает рот, а Марни наблюдала, как я наблюдаю за ней, черная плесень расползалась по потолку и вокруг абажура, который походил на луну, куда набились дохлые мотыльки, черная плесень расползалась по стенам, окну, половицам, и остановить ее было невозможно.

В спальне Марни убрала с кровати думочки: думочку с овечкой из настоящей овечьей шерсти, думочку с высушенной лавандой и все атласные думочки в форме сердечек. Потом она откинула одеяло, забралась в постель, и я забрался туда тоже. По крыше начал барабанить дождь.

– Спокойной ночи, Тама, – сказала Марни.

– Спокойной ночи, Тама, – сказал я.

А потом мы уснули.