Первым делом, что я вижу, когда открываю глаза — подоконник с моими спасенными.

Кривой кактус из «ИКЕИ» с наполовину сгнившими корнями — три года назад чуть не умер, а теперь вон, готовится порадовать меня огромным цветущим «граммофоном». Рядом — три суккулента, раньше напоминали изюм, а теперь очень даже съедобного вида, сочные и вполне возможно, готовые к размножению.

Надо бы в класс забрать парочку, сделать малышне живой уголок.

— Торпеда, ты где? — тру ладонью нос, садясь в кровати.

В ответ раздается шорох, и маленький, пушистый комок счастья стремительно планирует со шкафа прямо мне на плечо. Моя белка-летяга. Единственное живое существо, который не требует от меня соответствия стандарту «женщины в тридцать».

Единственное, что она от меня требует — вовремя давать ей жука или личину, и ломтики груши, которые обожает прям до писка. И прямо сейчас тоже требует, настойчиво щекоча шею усами.

— Пойдем завтракать, чудовище.

Мое утро — всегда один и тот же ритуал. Не крепкий кофе со сливками, овсянка с ягодами и тишина, которая не задает вопросов типа: «Наташ, ну когда уже замуж-то?» или «А частики тикают, Наташа, кому ты нужна в тридцать-то лет?».

А мне и так хорошо, да да.

Как говорила мама — царствие ей небесное — «Замуж не напасть, лишь бы замужем не пропасть».

Я своей жизнью вполне довольна: лучшая учительница младших классов в нашей гимназии, с идеальным почерком, выглаженными белоснежными блузками, грамотами, статьями в педагогических альманахах и такой коллекцией методичек, что за мной охотятся коллеги даже из соседних областей. У меня все хорошо — ни тиндера, ни сайтов знакомств, ноль мужских номеров телефонов.

Пока Торпеда сосредоточенно грызет орех на краю стола, я лениво листаю ленту в трэдс.

Обычно там рецепты, немного новостей и разные истории из разряда «Подслушано в городе».

И вдруг…

Сначала взгляд цепляется за что-то, что пролистывает палец, а потом я быстро прокручиваю назад и утыкаюсь взглядом в пост, взявшийся непонятно откуда в моей ленте, но, видимо, просто по тэгу города или геолокации.

«СРОЧНО. ПОМОГИТЕ. SOS. Нужно приютить кота на некоторое время. Чистый, здоровый, но он альбинос и глухой. Уезжаю через два часа, связь пропадет. Дам денег на ВСЕ, привезу сам в любую точку города. Пожалуйста!».

И фото.

Белый кот. Огромный, гладкошерстный, с ушами, которые кажутся слишком длинными и острыми для обычной кошки. Вместо глаз — две прозрачно голубые льдинки, немного пронзительные и чуть-чуть грустные. Он как будто сам по себе — живой сигнал SOS.

Я смотрю на это белое облако меланхолии, и мое сердце предательски ёкает. Это же как мой кактус из уценки — маловероятно его вот так быстро пристроить, потому что… ну кому нужен глухой кот? Даже если просто на время?

— Торпеда, ты не против соседа? — спрашиваю летягу, и она как будто одобрительно дергает ухом.

Я заглядываю в профиль хозяина кота, но там нет никаких опознавательных знаков, что он все-таки из себя представляет. Только немного красивых фото панорамных пейзажей, выложенных с промежутками в несколько месяцев. Ну, ладно. В наше время когда у мужчины в профиле нет фотографии, где он в дорогой машине на фоне заката — это уже почти что «зеленый флаг».

Мои пальцы сами печатают ответ: «Я могу взять на передержку вашего котика. Я учительница, сейчас в отпуске, до середины августа буду дома. Живу в центре».

Ответ приходит мгновенно, будто человек на том конце сидел и молился на экран. «Спасибо! Где можем увидеться?!»

Я: Давайте в кафе «Ваниль» на Дворцовой? Я подойду туда минут через двадцать.

Он: А можно как-то побыстрее?

Я морщу лоб, но потом вспоминаю заголовок его сообщения, буквально написанный отчаянием, и соглашаюсь, напоследок спросив, как его все-таки зовут.

«Валерий. Уже иду туда», — пишет он, так и не спросив в ответ мое имя.

Мда.

А не влипаешь ли ты в какую-то сомнительную историю, Наташа?

Я зачем-то надеваю свое любимое платье в мелкий цветочек и даже слегка подкрашиваю ресницы, прыгая на одной ноге, чтобы влезть в мокасины. Не то чтобы я ждала принца, просто привычка «быть в форме» перед родительскими собраниями неистребима.

Кафе «Ваниль» от меня буквально в пяти минутах ходьбы, и здесь как обычно пахнет свежей выпечкой. Сегодня суббота, в одиннадцать утра народа почти нет, так что я занимаю видовой столик у окна и поглядываю на часы.

Хм, Валерий, значит.

Я в принципе знаю о существовании такого имени, но как-то ни одного Валерия в моей жизни еще не было, зато есть ученица — Лера, та еще… «очень активная» девочка.

Пытаюсь представить, почему Валерию не на кого оставить кота. Заглядываю в его профиль еще раз, но там по-прежнему только фото гор и елок. Возможно, он какой-то айтишник-интроверт?

Когда через пару минут в дверях намечается шевеление, мои губы сами собой растягиваются в улыбку. Глуповатую, но вот прям… а как же еще на него смотреть? Высокий, стройный, в идеально отглаженной рубашке и с аккуратной модной стрижкой. Оглядывает зал и когда наши глаза встречаются, улыбается так... белозубо, обаятельно.

Ну надо же, ничего себе какой Валерий!

Чувствую, что по-дурацки моргаю, прикидывая, тот ли это суженный-ряженый, ради которого можно потеснить кактусы на моем подоконнике. Пожалуй, что…

Я уже готовлюсь поднять руку, чтобы помахать, как вдруг дверь за его спиной буквально распахивается настежь.

И в кафе входит… медведь.

Ну, или снежный человек, хотя в принципе разница невелика.

Мужчина ростом под два метра, в тяжелых ботинках, забрызганных какой-то светлой пылью, и в рубашке нараспашку, поверх серой футболки. У него густая, внушительная светлая борода — фууу, терпеть не могу бородатых — из которой видны только острые скулы и серые пристальные глаза.

На плече у бородача огромный, пузатый баул, а в руке…

Я моргаю.

Пару раз, не веря своим глазам.

В его огромной ручище зажата маленькая, пластиковая розовая переноска для животных. На его фоне смотрится как игрушечный аксессуар, отобранный у пятилетней девочки.

«Красавчик» с модной стрижкой испуганно вжимается в стену, пропуская гиганта. А тот, наоборот, занимает собой все пространство. Обводит зал тяжелым взглядом и безошибочно направляется в мою сторону.

Ой, мамочки!

Мой уютный мир дает трещину, когда останавливается рядом и обдает крепким таким ароматом леса, чего-то механического — бензина? — и холода, хотя на улице плюс двадцать.

— Это вы моего кота согласились приютить? — Голос у него такой низкий, что от этой вибрации дребезжат мои внутренности.

— Да… — Сглатываю, уже жалея, что вообще вязалась в эту авантюру. — Меня Наташа зовут. А вы — Валерий?

Он с грохотом ставит баул на пол, а розовую переноску — прямо передо мной на стол. Внутри что-то шуршит.

— Это — Вицык. Кот. Виски по паспорту, но ему плевать, он не слышит. — «Борода» вытирает лоб тыльной стороной ладони. — Прости за вид, я прямо с объекта. Машина ждет, поезд через сорок минут.

Вот так и на «ты» — а разрешение кто спрашивать будет?

Он говорит быстро, рублено, как будто экономит слова.

Достает телефон.

— Номер карты? — Смотрит на меня как гражданин майор, ей-богу.

Я как-то на автомате начинаю диктовать — у меня он в голове, на память, я вообще много чего помню, профессия такая, что нужно знать по именам всех мам, пап, бабушек, дедушек, домашних животных и всех персонажей фильмов про супергероев. Запомнить номер своей же карты вообще не сложно.

Через тридцать секунд приходит оповещение из интернет-банкинга.

Я смотрю на сумму — и чувствую, как в щеки ударяет стыд.

Я столько отпускных не получила!

— Это много, вы с ума сошли! — Вообще-то я как раз собиралась сказать, что никакие деньги мне не нужны. Зачем только продиктовала номер?! Вот все дело в его взгляде — прям как у нашего предыдущего директора, ему хотелось как батюшке исповедоваться.

— Я скинул тебе название корма — Вицык только такой жрет, от другого его тошнит. Вот, — ставит баул рядом, — лоток и наполнитель. Вот, — на стол «падает» наличка в виде двух крупных купюр, — это на такси. Телефон мой у тебя есть, но со связью будет напряженно.

— Почему? — снова спрашиваю на автомате, почему-то думая, что этих денег на такси хватит, чтобы пару недель устраивать рандеву по городу. Не говоря уже о том, что мне тут пять минут до дома легкой походкой.

— Буду в таких ебенях, что там даже птицы не поют, — не сильно фильтруя слова, говорит он.

Я морщусь — терпеть не могу мат!

Но Валерий или не замечает, или замечает — но ему вообще все равно.

Я смотрю на него снизу вверх и чувствую себя первоклашкой, которая забыла сменку.

— А… надолго вы... пропадаете? — выдавливаю еле-еле.

— Месяц. Может, полтора, — басит Борода с телом снежного человека. Хмурится, еще раз осматривает меня с недоверием. — Ты какая-то… мелкая. Справишься? Вицык характерный. Если наступишь на хвост — орать будет так, что соседи полицию вызовут.

— Я справлюсь, — обижаюсь я, выпрямляя спину и задирая нос. — Я учительница. Я справляюсь с двумя десятками первоклашек одновременно. Один кот меня не напугает.

Валерий вдруг усмехается. Улыбка у него странная — короткая, почти незаметная в бороде.

— Учительница, значит? Наташа с котиками. Классика.

Он уже разворачивается, чтобы уйти, явно считая дело сделанным.

— Вообще-то, — зачем-то вдогонку говорю я, сама не понимая, какая муха меня укусила, — я — Наташа с белочкой.

Валерий замирает у самой двери, медленно оборачивается, оглядывает меня еще раз — от моих аккуратных мокасин до ленты, которую я вплела в рыжую косу. Взгляд задерживается на моем лице лишнюю секунду.

— С белочкой? — переспрашивает он, и в его глазах вспыхивает какой-то странный, ироничный огонек.

— У меня сумчатая летяга, — быстро поправляю я, с запозданием понимая, что мои слова, вообще-то, можно прочитать с совсем другим смыслом. И, кажется, Дровосек именно так их и понял.

— Ну, удачи тебе, Белочка, — еще одна эта его странная микро-улыбка. — Присматривай за Вицыком.

Дверь за ним закрывается — с грохотом, хотя он вроде бы и не нарочно.

Я остаюсь сидеть за столом, разглядывая в темноте переноски два огромных голубых глаза.

— Надеюсь, ты не такой чурбан как твой хозяин, — говорю совершенно глухому коту.

Ну вот как можно совершенно незнакомого человека обозвать Белочкой?!

За две следующих недели я понимаю, что тишина очень даже может быть громкой.

Раньше моя квартира была наполнена негромкими привычными звуками — тиканьем часов, звуком детской площадки из окна, деловым шуршанием Торопеды. Ну и так, по мелочи. Но с появлением Виски все немного… изменилось. По дому он передвигается с грацией маленького бегемота-альбиноса, потому что не слышит собственных шагов и шум, который создает. А когда спрыгивает со шкафа, мне кажется, у соседей подо мной в этот момент как минимум раскачивается люстра.

Хотя в целом, этот кот — воплощение белоснежного стоицизма. Первые три дня он просто сидел под столом, сверкая оттуда ледяными глазами. Я не стала пытаться вытащить его силой. Я ведь учительница и знаю: если ученик забился на заднюю парту, попытки его выковырять ничего не дадут — нужно просто начать делать что-то интересное рядом.

На четвертый день я просто села читать вслух методичку по внеклассному чтению, и изредка потопывала ногой, привлекая к себе немного внимания. Вицык вышел, сел напротив и начал смотреть на меня с таким выражением морды, будто он — главный инспектор министерства образования, а я определенно не справляюсь с программой.

И вот теперь у нас режим. Вицык укладывается спать на соседнюю подушку, но ровно посреди ночи я просыпаюсь от того, что на меня смотрят. Открываю глаза и вижу в темноте два светящихся круга. Он не просит еду, не мяукает (хотя иногда издает странные, похожие на скрип старой двери, звуки), он просто как будто… бдит.

И, конечно, Торпеда. Моя сахарная сумчатая летяга сначала была в ужасе от такой компании, но быстро сообразила, что белый гигант ее не слышит. Теперь у них странная игра: Торопеда планирует со шкафа, пролетая в миллиметре от ушей Вицыка, а тот недоуменно крутит головой, чувствуя поток воздуха, но абсолютно не понимая, что это вообще было.

А я смотрю за всем этим… и память в моем телефоне стремительно тает под натиском фото и видео, которые я снимаю со скоростью звука.

Ну и конечно, я пишу Валерию. Это странно, потому что больше похоже на личный дневник, который отправляешь в открытый космос. Одна серая галочка в мессенджере — «не доставлено». Он оффлайн уже пятнадцатый день и, несмотря на предупреждение, я начинаю подозревать, что это был такой странный способ избавиться от надоевшего кота, и на самом деле к Виски никто никогда не вернется.

Мои сообщения Дровосеку выглядят примерно так: «Вицык сегодня съел кусок моего омлета». Фото. «Мы купили новую когтеточку. Ваш кот ее игнорирует, зато считает, что коробка от нее — лучшие в мире апартаменты». Видео. «Валерий, если вы это когда-нибудь прочитаете — знайте, Ваш кот храпит. Глухота не мешает ему выдавать ему звуки, от которых вибрирует пол».

Я пишу ему все. Про то, что у меня на подоконнике зацвел «спасеныш»-кактус. Про то, что родители моих третьеклашек на связи даже летом, причем буквально каждый день. Про то, что ученики не отстают от родителей и присылают в наш классный чат фото жуков, пауков, верблюдов, дельфинов и крабов. И даже одного Джека-воробья из Диснейленда. У меня топографический кретинизм, поэтому для меня любой выход дальше родного района — ужас и кошмар, так что я редко выбираюсь куда-то в поездки, но с моими малышами вот так «объездила» уже, кажется, половину земного шара.

Ну и еще иногда написывает Кирилл Андреевич — отец Мишеньки, владелец какого-то небольшого строительного цеха с замашками главного акционера компании Эппл, как минимум. Он вроде бы и ничего, тридцать пять лет, в жизни устроен, с женой давно в разводе, но какой-то… В общем, как сказала бы моя бабушка, я — не его поля ягода. Так что на все попытки Кирилла Андреевича приударить, отвечаю сдержанно и вежливо, напоминая, что вообще-то он обещал всерьез заняться воспитанием Миши.

В общем, к концу пятнадцатого дня, я окончательно убеждаю себя в том, что Валерий больше никогда не появится на горизонте моей жизни.

Но именно в этот момент он решает снова «всплыть», причем так же «эффектно», как и в нашу первую встречу.

Середина ночи — это самое «беличье» время. Торпеда носится по карнизу, изображая из себя маленького пушистого ниндзю. Вицык, как обычно, сидит на подушке, напоминая белую статую Будды, и все так же пристально меня разглядывая (я этот взгляд даже сквозь сон чувствую, уже на уровне рефлексов, так же как и полеты Торпеды, на которые давно привыкла не реагировать).

Я сплю. На голове у меня — архитектурное сооружение из мягких ленточек. Бабушкин метод: если накрутить слегка влажные волосы на полоски ткани, утром получишь голливудские локоны без вреда для волос. Выглядит это, честно говоря, как будто я преуспела. пыталась поймать головой занавеску. А еще на мне пижама с желтыми уточками — мягкая, фланелевая, ноль раздражения на коже.

Тишину взрывает низкий вибрирующий звук, от которого дрожат, кажется, даже стены.

Мой телефон переходит в режим тишины в двадцать два ноль ноль, и я всегда кладу его на тумбочку, само собой, не ожидая, что в такое время мне кто-то будет звонить. Но сегодня — именно это и происходит, и вибрация врезается в мой сон как звук бормашины у стоматолога.

Боже!

Я подпрыгиваю, путаясь и барахтаясь в одеяле. Сердце колотится где-то в районе горла. Кто? Что случилось? Пожар? Комиссия из министерства?!

Только через несколько секунд доходит, что это — телефон.

На экране высвечивается: «Валерий». И значок видеовызова.

Мозг в полтретьего часа ночи — именно столько показывают стрелки на настенных часах — работает медленно. Я еще и ужасно засыпаю в последнее время, потому что кран на кухне решил начать капать, и я пока не знаю, как решать эту проблему, потому что в последний раз, вместо сантехника из ЖЭКа ко мне пришло пьяное грязное тело с требованием выдать ему нормальную отвертку вместо казенной.

В общем, вместо того, чтобы отклонить вызов или хотя бы набросить халат, я машинально тыкаю пальцем в «принять».

Сначала я вижу только темноту и яркие оранжевые искры, летящие на заднем плане.

Слышу уютное потрескивание костра и не очень ласковое завывание ветра.

А потом в кадр вдвигается лицо.

Валерий выглядит так, будто он только что вернулся из крестового похода — не меньше. Его борода стала еще гуще, волосы взлохмачены, лицо покрыто слоем пыли и копоти, а в кожу на лбу впечатался след от налобного фонаря. Он в серой, покрытой пятнами футболке, которая облепила его плечи так плотно, что я невольно отмечаю: под этой грязью скрываются очень, очень серьезные мышцы.

— Белочка? — Голос у него хриплый и невероятно низкий, но звучит почему-то так, будто Валерий стоит прямо за моей спиной, а не… бог знает где.

Я медленно и со стыдом осознаю себя.

Ленточки на голове.

Уточки на груди.

Сонное припухшее лицо.

Нет, я точно никогда не выйду замуж.

Не в том смысле, что я планировала впечатлить Снежного человека — боже упаси!

Просто… ну, где я — с уточками, а где — замуж.

— Валерий? — шепчу, вжимаясь в подушку. — Вы… вообще в курсе который час?!

— Связь пробилась, — он даже не думает извиняться. Поворачивает телефон, и на секунду в объектив попадает край обрыва и бесконечное море черных гор под звездным небом. Красота такая, что перехватывает дыхание. — В любой момент может пропасть снова. Покажи кота.

Он не спрашивает «как дела». Не спрашивает, почему у меня на голове проклятые лоскутки. Он вообще никак не реагирует на мой внешний вид — и слава богу! Его интересует только кот.

— Виски в порядке, — ворчу я, пытаясь незаметно прикрыть рукой самую большую уточку на пижаме. — Точнее, был, пока вы не устроили этот сейсмический удар своим звонком. Одну минуту.

Нащупываю выключатель ночника и комнату освещает желтое тусклое пятно света.

Ищу взглядом кота — он спрыгнул с подушки, но сидит на кровати в моих ногах, прислушиваясь не к звукам, а к вибрации. Представляю, как его напугало это мини-землетрясение.

Я перевожу на него камеру — белая шерсть в свете ночника кажется кремовой. Вицык сначала принюхивается, а потом на полусогнутых подбирается ближе, щурясь в экран, как будто узнает хозяина через несуществующую вибрацию экрана.

— Отъелся, — констатирует Валерий. В его голосе впервые появляется что-то отдаленно напоминающее человеческие интонации. — Он у тебя возле миски что ли живет? Чем ты его кормишь, а?

— Он сам себя кормит, — ворчу, — моими нервными клетками.

Возвращаю камеру на себя и тут же об этом жалею.

Валерий смотрит на меня очень внимательно. Его взгляд на экране кажется почти черным. Он молчит и Вицык влезает мордой в телефон, тщательно вынюхивая то меня, то экран.

Нужно сказать «Спокойной ночи» и закончить разговор.

Но в этот момент Торпеда решает, что пришло время для финального прыжка.

С характерным звуком — похожим на «фьють!» — пушистый комок пролетает через всю комнату и приземляется прямо мне на макушку, цепляясь лапками за «барашки» скрученных ленточками волос.

— Ой! Торпеда, брысь!

Я хочу снять белку с головы, но телефон выскальзывает из рук. Падает на кровать, Вицык прыгает мне на плечо, пытаясь поймать Торпеду, я пищу — ленточки начинают развязываться и пружинки волос падают на нос.

Господи ты боже мой.

Хаос с прямом эфире.

Заставка к фильму про «Наташу с белочкой».

Я даже не удивляюсь, когда слышу смех. Меня скорее настораживает собственная реакция на этот глубокий настоящий мужской рокот, от которого волоски на руках становятся дыбом.

— Значит, не соврала про белочку, — говорит Валерий, когда я, кое-как приведя в порядок волосы, возвращаюсь в кадр, красная как помидор.

— Я никогда не вру, — бурчу, наконец-то ловя Торпеду и ссаживая ее рядом на подушку, откуда она моментально снова улетает, оставив Виски ловить только маленькую вмятину. — Я вообще-то еле уснула.

— Кот хулиганит что ли?

— Нет, кран. Капает. — Сама не знаю, зачем я это сказала. Наверное, сработал защитный механизм «учительница в режиме жалобы».

Валерий внезапно становится серьезным. Хмурится, глядя куда-то в сторону.

— Капает — это плохо. Уплотнитель сдох, скорее всего.

— Я разберусь, — быстро говорю я, смущенная его вниманием к такой мелочи.

— Ладно, Белочка. Связь падает. — Валерий снова смотрит прямо на меня. Без улыбки, хотя где-то в уголках его глаз как будто остались отголоски смеха. Но взгляд у него все равно такой… что хочется поправить волосы. Не делаю этого потому что все равно ничего принципиально не изменится — я и так выгляжу как Баба Яга от Дисней.

— Тебе идут эти… штуки на голове. Забавные.

— Это для кудрей! — зачем-то оправдываюсь я.

— Понял. Спокойной ночи. Присматривай за белым.

Экран мигает и гаснет.

Я сижу в абсолютной тишине. Торпеда снова планирует с карниза, устраивается у меня на плече и начинает деловито чистить мордочку. Вицык прижимается животом к матрасу и начинает ползти, все еще не теряя надежду однажды ее поймать.

А я смотрю на черный экран телефона и чувствую, как мое сердце выстукивает какой-то совершенно не педагогичный ритм.

Горы не прощают суеты. Здесь все движется в другом темпе: ветер точит камень веками, а я должен замерить эти изменения за пару недель. Красота.

Я стою на склоне, вжимаясь подошвами ботинок в осыпь. В руках — тахеометр, на плечах — липкий пот и ответственность за то, чтобы этот чертов мост через ущелье не сложился как карточный домик через пять лет. Спина гудит, пальцы онемели от ветра, который здесь кусается даже в июле.

— Градов, база на связи, — хрипит рация на поясе, — на сегодня лимит, спускайся.

Я выдыхаю, чувствуя, как мышцы начинают ныть в предвкушении отдыха.

Спуск занимает еще час. Наша база — это три вагончика, дизельный генератор и вечное ощущение края земли за спиной. Быстрый почти что солдатский ужин и сон, потому что лезть на эту гору мне снова еще до того, как взойдет солнце.

Но сегодня есть дело поважнее, чем лишние полчаса сна — и я никогда не думал, что такое скажу, потому что поспать я большой любитель. Но сейчас, перелив кофе во флягу и нацепив парочку карабинов на моток веревки, ползу на «телефонный холм» — пятачок в трехстах метрах от лагеря, где связь иногда решает, что она существует.

Достаю телефон. Экран оживает, и на меня вываливается каскад уведомлений.

Все они — от «Белки». Я помню, что она Наташа, но ничего не могу поделать, потому что после тех ее слов в нашу первую встречу, она — Белка. Если уж совсем честно, то не будь я в таком отчаянии в тот день — ни за что бы не отдал своего кота женщине, которая вот так задвинула про белку. Но, кажется, это был первый в моей жизни случай, когда чуйка меня подвела и безумное рыже-веснушчатое существо оказалось нормальной женщиной. Если так, конечно, можно сказать о человеке, который рассказывает мне истории про цветущие кактусы. Но мне это, как ни странно, нравится. Может быть потому что рассказывает она жуть как интересно.

Я прислоняюсь спиной к холодному камню и закуриваю, щурясь на закатное солнце. В полевых условиях сигарета — это почти медитация, чтобы сбросить напряжение тяжелого дня. А сообщения от Наташи — это... я даже не знаю, как и назвать-то.

Как будто в мой пыльный, суровый мир забросили охапку полевых цветов.

«Вицык сегодня пытался охотиться на мой кактус. Кактус победил, Вицык в обиде» — и на прикрепленном фото мой белобрысый хулиган с крайне оскорбленным выражением морды.

Потом видео, где Виски смотрит передачу про рыбалку и пристально водит головой, ловя каждое движение в кадре. Я невольно вспоминаю, как он однажды запрыгнул мне на колени, когда я… гммм… сбрасывал свое холостяцкое напряжение определенным образом под фильм взрослого жанра. С тех пор у меня дурная реакция каждый раз, когда его усатая морда лезет в экран, даже если там идет безобидный фильм.

Потом еще гора сообщений и фоток, и на одном из видео, где мой кот сидит на красивой лоскутной подушке на каком-то стареньком стуле, снова слышу этот негромкий раздражающий звук — кап, кап, кап…

Кран, Наташа говорила о нем еще неделю назад во время того безумного звонка.

Вообще у меня нервы как стальные канаты — по-другому с моей работой и не выгрести — но я терпеть не могу, когда в доме где-то что-то сломано. Я тогда так насмотрелся на ее смешные тряпки в волосах и на нелепых уток, что если бы не торчал на вершине мира — сорвался бы с ней и сам бы затянул проклятую гайку. Хотя, скорее всего, дело не только в прокладке, и нужно перебирать весь кран. А еще лучше — заменить его к хренам.

Я затягиваюсь и вспоминаю Машку, с которой мы в разводе лет шесть. Или уже семь?

Смотрю на свои покрытые ссадинами и мозолями руки — и последний разговор с женой, когда она орала мне в лицо, что толку с моих рук, если я не вожу ее по европам и не могу купить «Порше» (чем ей «Ниссан» не угодил — до сих пор не отдупляю). А когда женились — нам было по двадцать пять обоим, она чуть ли не молилась на то, что у меня рыки золотые и я ими заработал нам на первый взнос за квартиру.

Я морщусь, тяну еще немного дыма в легкие и мысленно пожимаю плечами.

Жена ушла, забрав все, даже мебель — мне было вообще однохренственно. Но сказал, что кота она заберет только через мой труп. К счастью, Маша на него не претендовала, потому что прямиком из семейной жизнь выпорхнула в руки какого-то араба и свалила жить лучшую жизнь в Дубайск.

Я удалил все ее контакты и наши переписки, купил новую мебель, переехал в новостройку с видом на горсад с тех пор в душе не гребу, как она, где и что.

Умерла так умерла.

Ну и в отношения меня теперь даже ссаными тряпками не загонишь, в ЗАГС — тем более.

Я стряхиваю пепел, еще раз смотрю видео с котом и понимаю, что не понимаю, как она вообще там спит под этот чертов «кап-кап». Ну вот, блин, как?!

— Алло, Паш? — До своего друга Паши — лучшего сантехника в городе, который должен мне больше, чем земля — сельсовету, дозваниваюсь со второй попытки. — Живой? Слушай, дело есть. Срочное. Прямо завтра с утра.

— Валер? Ты из лесу звонишь? — Пашка аки конь ржет в динамик. — В палатке трубу прорвало?

— Номер телефона пиши. Шутник. Там девушка, у нее кран течет. Сделай как надо, все — поменяй что там у не сломалось, шланги, смеситель, если надо — всю разводку. Я сейчас скину тебе на карту за срочность и на расходники, что там будет сверху — мне скажешь, накину. И чтобы без мата, Паш. Она училка.

— Ого, учительница, значит? — Голос друга становится таким... в общем, врезал бы я ему подзатыльник, чтоб без этих вот многозначительных пауз. — Ладно, сделаю. Номер давай.

— Попробуешь к ней подкатить — закопаю, — предупреждаю на всякий случай, а то знаю я его шлюшью натуру.

— Да когда я на чужих баб рот разевал, совсем там одичал, Градов!

— Она не моя баба, — говорю степенно и заканчиваю разговор.

Снова разглядываю фотографии и видео Белочки — ее в кадре почти никогда нет, но иногда мелькают руки в веснушках с аккуратными короткими ногтями без яркого лака. Вспоминаю, какая она худая и тонкая-звонкая. В нашу первую встречу у меня сбыла аллергия на проклятую акацию — все время хотелось чихнуть, но держался, чтоб Белку не сдуло.

Палец сам тянется к кнопке видео-вызова, но потом вспоминаю, что вид у меня сейчас — только людей пугать, и поэтому просто звоню. Бросаю взгляд на часы — десятый час, она ж в такое время еще точно не спит?

— Валерий? — Наташа отвечает быстро. Голос удивленный и немного тревожный. — Что-то случилось? С Вицыком все хорошо, он только что...

— Наташа, слушай внимательно, — перебиваю я, и сам слышу, как в голосе просыпается «командный» тон. — Завтра утром к тебе приедет человек. Его зовут Павел. Он мой хороший знакомый. Он починит кран на кухне и посмотрит, что там еще барахлит.

В трубке повисает тишина. Такая долгая, что я начинаю поглядывать на телефон, думая, что снова легла связь.

— В каком смысле — приедет? — наконец спрашивает она. — Валерий, я никого не вызывала. И я... не пускаю в дом незнакомых мужчин. Завтра вообще-то суббота, я планировала...

— Наташ, — я стараюсь говорить мягче, но получается все равно как инструктаж по технике безопасности, — Он профи. Тебе нужно только открыть дверь и показать, где течет. Не спорь. Меня твой капающий кран бесит даже через спутник, как ты с ним живешь вообще?

— Я учительница, — напоминает она, — у меня нервы закаленные.

Я чуть не задвигаю, что моя первая училка — Татьяна Григорьевна — выглядела как помесь бульдога с носорогом, и впадала в истеричный транс даже когда в классной комнате пролетала муха.

— И вообще, — продолжает все тем же строгим училкиным тоном, — я сама могу все починить. У меня руки, между прочим…

Она что-то там рассказывает, а я вспоминаю, что да — у нее руки. Красивые такие руки, с длинными тонкими пальцами. Без обручального кольца, кстати, о птичках.

— А ты всегда так споришь? — переспрашиваю, вклиниваясь в этот поток беличьей самостоятельности.

— Только когда один незнакомый мужчина говорит, что пришлет ко мне другого незнакомого мужчину, — говорит она очень честно, без намека на ненужную деликатность. — Я о вас ничего не знаю, Валерий, уж простите. А вдруг вы какой-то мошенник?

Докуриваю, тушу сигареты об камень и кладу ее в карман — чтоб не срать в лесу, потому что я природу уважаю.

И невольно улыбаюсь — училка такая правильная и осторожная.

— Справедливо, Белочка. Лови фото.

Открываю приложение с документами, делаю ей скрин своей ID-карты, где я между прочим, гладко выбрит, хоть и лет мне здесь меньше чем сейчас. Правда, вид такой, будто готов загрызть фотографа. Бросаю в нашу переписку, а следом — фоткаю себя как есть, прям сейчас. Выражение морды, кстати, ровно такое же. Вот не зря сестра говорит, что в мужья меня возьмет разве что самка гризли.

— Получила? — спрашиваю в трубку.

— Получила... — слышу после продолжительной паузы. — Вы здесь такой... другой. Без бороды.

— Не любишь бородатых? — вот зачем спросил, а?

— Не люблю, — искренне отвечает она.

Вот и хорошо, нам с ней все равно детей не крестить — ни своих, ни чужих.

— у тебя вся ночь чтобы пробить меня по базам там всяким, Белочка. Только чтоб утром Павлу открыла — он нормальный. А то я завтра с горы свалюсь, вспоминая твой кран.

— А вы альпинист? — с интересом переспрашивает она.

— Я — инженер, — говорю коротко, потому что если вдаваться в подробности — зависну тут с ней на всю ночь. Хоть никакого острого отторжения эта мысль во мне не вызывает. Но спать и правда нужно. — Договорились?

— Хорошо, — сдается она. — Спасибо, Валерий. Это очень... неожиданно.

— Не за что. Пиши, как закончит.

Хочу пошутить, чтобы если Пашка начнет распускать грабли — она ж вся такая ладненькая с этой своей косой и веснушками — ну как удержаться? — била его по башке самым тяжелым, что у нее есть в доме, но вовремя захлопываю варежку. А то ведь и правда не пустит.

Я отключаюсь прежде, чем она успеет что-то добавить.

Перед тем, как спуститься, снова зачем-то разглядываю ее фото.

Может, у нее там не только кран капает?

Тишина в моей квартире больше не капает. Она звучит глубоко, ровно и… надежно.

Павел, друг Валерия, оказался очень рукастым, как сказала бы моя мама. Пришел в восемь утра в субботу, за тридцать минут поменял не только смеситель на кухне, но и какой-то «всасывающий клапан» в бачке унитаза, о существовании которого я даже не догадывалась. Чай пить отказался, но бутерброд сжевал, точнее, проглотил за секунду, как пеликан. От денег отказался, хотя мне было жутко стыдно предлагать явно меньше, чем стоила его работа. Но больше налички у меня просто не было.

Только когда увидел Вицыка, усмехнулся и сказал, что кошак стал мордатый, а не то, что «при прежней хозяйке».

Когда за ним закрылась дверь, я долго разглядывала свой новенький блестящий кран и никак не могла поверить, что «кап-кап», наконец, покинуло мою жизнь. И дверца шкафчика на кухне — тоже больше не свешивается на бок, когда ее Павел успел прикрутить — я даже и не заметила. За тридцать лет, десять из которых я живу сама по себе — без родителей и мужчины поблизости — уже как-то привыкла, что «починить» — значит забрасывать запросы в более-менее адекватные группы города, перебирать номера телефонов, а потом еще и терпеть хамство «лучшего мастера».

А тут кто-то почти незнакомый просто услышал звук в моем телефоне и все решил.

Это… странно.

Я как-то пыталась размышлять на тему, почему у Валерия в самый ответственный момент не нашлось добрых рук для кота, но потом поняла, что меняя уносит в дебри размышлений о собственной одинокой жизни — которой я в целом довольна, но иногда — приятно, когда кто-то починит кран, сам или уж организует ремонт — не важно. Пришла к выводу, что какая-то женщина у него точно есть — переноска-то розовая, да и глаза эти его… хорошие такие глаза, умные, да.

— Ну что, Вицык? — спрашиваю кота, в последнее время облюбовавшего мой рабочий стол. — Твой хозяин — инженер-волшебник? А что с хозяйкой, м? Почему это она «прежняя»?

Кот меня, конечно, не слышит, но чувствует вибрацию моего голоса и «бодает» головой когда начинаю его поглаживать — он не самый тактильный кот на свете, но если уже его пробрало на кошачьи нежности — с рук не слезает, ходит следом как хвост и постоянно трет об меня морду. И сейчас вот, щурит голубые глаза и…

О. Боже. Мой.

Впервые за три недели заводит «моторчик».

Да еще так громко, что этот звук похож на гул работающего трансформатора. Кажется, даже стол под ним вибрирует и подрагивает, пока я наглаживаю этого белоснежного покорителя моего сердца втрое активнее, чем обычно.

В этот момент Торпеда, явно испытав приступ ревности, планирует с полки прямо на стол. Обычно в это время она спит в своем гнезде, но сегодня ее разбили посторонний голос и непривычные звуки, так что все время, пока Павел занимался ремонтом, он нервно «топала» по карнизу, всем видом давая понять, что нужно немедленно избавиться от хаоса, который нарушает ее дневной сон. А теперь, вот, видимо решила, что Виски достается больше моей любви, чем ей.

Я замираю, разглядывая эту парочку впервые так близко.

Ожидаю кошачьего броска — момент прямо удачный — но Вицык даже ухом не ведет.

Только элегантно закладывает вокруг себя хвост колечком… и Торпеда, эта наглая суетливая морда — тут же тычется носом в белый бок.

Со стороны эта парочка выглядит как будто в белом облаке застрял серый теннисный мячик.

Я рефлекторно хватаю телефон — этот первый момент дружбы нужно срочно задокументировать! Снимаю видео, стараясь не дышать, чтобы не дрожали руки и чтобы Снежный человек где-то там, даже очень высоко в горах, где воет ветер, все равно услышал мурчание своего кота.

Но отправлять с каким-то обычным голосовым все равно не хочется. Наверное сказывается педагогический зуд — мне всегда интересно придумывать что-то новенькое для своих учеников. И хоть Валерия трудно — невозможно — поставить с ними в один ряд — я все равно хочу придумать для него что-то необычное.

Сажусь на диван, и пока разглядываю парочку на столе, слегка покашливаю, выравнивая голос.

— Доброго времени суток, Валерий, — записываю первое аудиосообщение — до этого отправляла только видео и текстовые сообщения. — Это первый выпуск радио «Белочка». Главные новости к этому часу: ваш кот официально признал, что в этой квартире есть существа, достойные его внимания. Он и Торпеда только что образовали коалицию против моего рабочего пространства — оккупировали рабочий стол. Кран молчит, как партизан на допросе. Спасибо вам еще раз. Конец связи.

Отправляю. Прослушиваю, радуясь, что голос не дрожит и на фоне нет никаких посторонних шумов.

Одна серая галочка.

Я не жду ответа прямо сейчас — даже в ближайшие сутки, хотя теперь он бывает на связи хотя бы раз в день. Иду на кухню, завариваю чай и поглядываю на корзинку с вязанием. Вообще-то это не самое мое любимое дело, но вчера, когда доставала из шкафа шаль — август в этом году прохладный — увидела и почему-то вспомнила Валерия на той горе, без шапки.

А из ниток у меня только розовые и синие, вот и думай, Наташа, как они между собой сочетаются? Кто же мужчине вяжет розовую шапку, даже если это — премиальная пряжа из самой теплой в мире альпачьей шерсти? Да и зачем ему шапка, боже? Ну Наташа, ладно ты не любишь бородатых и медведеподобных, но к нему, наверное, очередь желающих, и не с шапками дурацкими и подкастами «Радио Белочка», а с адекватными предложениями.

И пока я вот так рефлексирую, разглядывая уже набранные на спицы ряды, телефон в кармане коротко дрожит.

Две синие галочки. Прочитано.

А следом — аудиосообщение. Я подношу телефон к уху, и закусываю губу.

— Слышу вас, «Радио Белочка», — голос Валерия звучит тише, чем обычно. На заднем плане нет шума генератора, только какой-то далекий, протяжный свист ветра. Нет, нужно ему все-таки связать шапку! — Понял, принял. Спасибо за голос. Здесь, знаешь ли, камни не разговаривают.

Я слушаю это сообщение три раза.

А на четвертый прижимаю телефон к щеке. У него такой голос… как будто гладит меня по волосам своей здоровенной ручищей. И как будто уже не грубый совсем, а немного уставший, хотя еще только полдень. И немножко, капельку — нежный? Или это я уже себе придумала?

Он же бородатый, Наташа. Ну будь серьезной! И ты ему — до пупка не допрыгнешь, какие уж тут… нежности.

Но шапку я ему все-таки вяжу, держа в уме, что все равно никогда не отдам.

Теперь я пишу ему подкасты практически каждый день.

Август приходит дождливый, Валерий сообщает, что задержится больше чем на месяц. Может быть, даже и до сентября — не говорит напрямую, но по напряжению, которое иногда проскальзывает в его голосовых сообщениях, понимаю, что что-то там у него не складывается. Знаю, что по его замерам будут стоить большой мост — настоящий, железнодорожный через горы, что это важный государственный проект, а Валерий — перфекционист, и у него все всегда — циферка к циферке.

Так что теперь я пишу ему подкасты практически каждый вечер.

Сначала переживала, что Валерий — имя-то какое красивой — как песня — будет смеяться или попросит на выход с этой ерундой, но он слушает и всегда благодарит, а в последнее время отвечает — длинными сообщениями, иногда по целой минуте.

Я рассказываю ему истории про то, что один белый кот обнаружил — если сидеть возле холодильника со скорбным видом, одна учительница младших классов обязательно ломается на третьей минуте и дает котлетку — специальную, кошачью, с овощами и кроликом, между прочим, потому что от куриного мяса Виски тошнит!

Когда Снежный человек присылает мне селфи — кажется, зарос бородой уже почти до самых глаз — я пишу ему, что он похож на агента под прикрытием и немножко — на моего прадедушку.

А потом все-таки сдаюсь и пишу, что связала ему шапку и шарф — чтобы не замерзал и не пришлось отращивать на лице вот этот мох. Справедливости ради — ничего такого в его бороде вроде не заметно, косматая немного, но чистая.

Я читаю свою строчки — и хочется прям саму себя за косу дернуть, чтоб мозги на место встали. Ну какая шапка и шарф, Наташа? Какая борода?!

Но ответ приходит быстрее, чем я успеваю нажать «удалить у всех».

— Борода — это чтобы медведи принимали за своего, Белочка. — В его голосе слышна улыбка. Я прямо вижу, как он там, в своих горах, щурился, пока записывал это сообщение. — Спасибо за шапку и шарф, за подкасты про кактусы и котлеты. Серьезно. Это… странно. Но я ловлю себя на том, что жду вечер только ради этого.

В животе у меня расцветает целое поле одуванчиков — вот так сходу.

А еще через пару дней, когда я уже вовсю готовлюсь к предстоящей первосентябрьской линейке, Валерий присылает видео — первое за почти что два месяца наших переписок. Так он мне шлет красивые виды с гор, или на небо ночью — я это потом ставлю на заставку в телефоне, до следующей фотографии. Но сегодня прислал целое видео — и даже почти что с собой!

— Нашел на склоне, — это он про маленький пронзительно-синий цветок, лежащий как будто на камнях, где и трава не растет. Рядом кладет свою раскрытую ладонь, чтобы показать, насколько цветок на самом деле крохотный. А я все смотрю и смотрю на эту его руку — в складках грязь собралась, мозоли натертые, а все равно — так и тянет щекой потереться. Дура ты, Наташа! — Названия не знаю. Но он такой же упрямый, как твои спасенные кактусы. Вырос прямо из камня. Подумал, тебе понравится.

А мне так понравилось, что в носу щиплет.

Никто никогда не дарил мне цветы вот так — не дежурный букет на Первое сентября от благодарных родителей, а «подумал, тебе понравится» за пятьсот километров отсюда. И главное — Валерий его не сорвал! Сохранил маленькую упрямую жизнь на этих серых камнях.

Город встречает меня шумом, от которого закладывает уши. После двух месяцев в горах, где самые громкие звуки — это крики орлов или треск костра, столица кажется раскаленной духовкой, несмотря на нетипичные плюс шестнадцать в первый день весны. Обычно у нас до конца октября плюс тридцать — не меньше.

Я выхожу из вагона, вдыхая запах креозота и пыли, и, несмотря ни на что, уже начинаю снова скучать за горами. Возможно, сказывается уже сформировавшаяся привычка — сначала работал как проклятый, чтобы обеспечить себе нормальную жизнь, потом — втянулся и «нормальная жизнь» доме перестала так сильно впирать, потом — уже просто на автомате стал отмечать, что в квартире бываю реже, чем на выезде. Хотя моя сестра и пара друзей считают, что все дело в том, что я уже в том возрасте (тридцать пять лет, это какой такой возраст, блин?!), когда домой хочется возвращаться, когда там уют и пироги, а не доставка из ресторана. Хотя в чем проблема ресторанной еды — не понимаю. Не все же женщине у плиты убиваться, в самом деле. А мне после того, что готовят десять мужиков на высоте километра над уровнем моря, даже жареные камни в радость.

В башке у меня, если честно, туман — билетов не было, пришлось уговаривать проводника и трястись всю ночь в тамбуре. На плече сорокакилограммовый рюкзак, во рту еще ощущается пыль. По-хорошему, мне надо бы сначала поехать домой, залезть под ледяной душ, побриться и проспать сутки.

Но сегодня ведь первое сентября и трясся я в тамбуре только ради того, чтобы успеть.

Хотя все равно не успел — на часах уже почти девять, линейка, наверное, закончилась.

Белочка в одном из подкастов рассказала, что начало в восемь, что она волнуется, что это уже седьмое ее первое сентября, а ощущается как первое.

— С ума сошел, Валера, — бормочу себе под нос, проталкиваясь сквозь толпу на перроне. — Ты посмотри на себя — ты же людей пугаешь.

Я не брился два месяца. Моя футболка видела много чего, но вот чего она точно не видела, так это стирального порошка. Ботинки покрыты слоем рыжей глины, которую не возьмет ни одна щетка. Я похож на… да на кого угодно, но точно не на человека, который собирается врезаться всей своей тушей в маленькую жизнь одной рыжей училки.

Но ждать я правда не могу. Ковырялся в себе, пытаясь найти причину, почему не нужно переться к ней на линейку — и не придумал. И только вот сейчас, пока ношусь от одного цветочного к другому, пытаясь купить цветы, которых просто, блин, НЕТ, потому что родители раскупили все под чистую, до меня доходит, что я как бы не в курсе — а Наташу там случайно никакой мужик поздравлять не заявится? Никаких мужских имен в нашей переписке не проскальзывало ни разу, но мало ли… Я все время вспоминал ее лицо и с каждым днем она казалась мне какой-то неземной (несколько раз хотел обнаглеть и попросить фото, но так и не решился — первый раз в жизни так с женщиной спасовал, кстати). Так что, какое-то мужицкое тело, заинтересованное в ее внимании, у белочки вполне может быть. Но тогда это очень хреновое тело, раз даже не справилось с краном ее доме.

Хотя, кого я лечу? Сейчас же женщины любят этих… криптомилионеров всяких, те не сильно с гайками дружат.

Рядом с троллейбусной остановкой, откуда до Наташиной школы пять минут пешком, бабулька с цветим — у нее остались только огромные, наглые подсолнухи, перевязанные грубой бечевкой.

— Давай все, мать, — я сую ей смятую купюру, не считая сдачи.

Верчу цветы в руке, мысленно еще раз оценивая свой вид.

А может, ну его…? Ну выспись ты как человек, переоденься, в парикмахерскую сходи, в конце концов…

Но нет, прусь все равно.

Потому что хочу, наконец, закрыть мучающий меня которую неделю вопрос — какого цвета у нее глаза? Смешно: я знаю номер ее квартиры, все про ее чокнутую белку, даже кое-что про учеников, но не могу определиться с цветом ее глаз — воображение делает их то зелеными, то голубыми.

Школа встречает меня неприступным высоким забором. Охрана говорит, что вход на территорию разрешен только родителям, персоналу или если меня вызовет кто-то из сотрудников. Безопасность — это хорошо.

Ладно, где наша не пропадала.

Сворачиваю за угол, иду вдоль забора, пытаясь сквозь прутья рассмотреть рыжую макушку. Мне кажется, что это не сложно — с таким цветом волос она наверняка единственная на планете. Но попробуй же ты, когда я даже издалека еле барахтаюсь в этом море цветов, белых рубашек и детского визга. Кто-то врубает бодрый марш — и вся эта «река» начинает стекать в сторону центрального входа, куда мне без особого приглашения никак не попасть.

Я уже начинаю планировать стратегический план Б, как вдруг, вот так неожиданно, вижу ее.

И у меня сразу как-то очень по-мальчишески перехватывает дух, потому что сейчас это — Белочка, но какая-то совсем другая. Наташа стоит в окружении стайки детей, облепивших ее как воробьи — кормушку. На ней ослепительно белая блузка с красивым кружевными манжетами и острым воротничком, строгая черная юбка в пол. И вот так, блин, очень даже отлично видно, что талия у нее — узкая, бедра — сочные, аппетитные, а ноги — длинные. И коса еще эта, такая толстая и аккуратная, что как будто из сказки.

И выглядит во всем этом она как учительница из, прости меня господи, самых грешных фантазий. Такая вся милая и строгая одновременно.

«Наталья Николаевна» — повторяю в голове ее имя. Фамилию не знаю, поэтому пристраиваю рядом свою — Градова. Вот зачем и почему — не знаю, не анализирую, но ей идет.

Пока я на нее пялюсь, чувствуя, что ноги вросли в тротуарную плитку намертво, она улыбается, поправляет сначала галстук какому-то пацану в пиджаке как будто размера на три больше, потом — бант мелкой девчонке.

Мой рот начинает растягиваться в дурацкой улыбке, но… не судьба, потому что возле моей Белочки материализуется мужик в синем костюме.

Я замираю, вцепившись в прутья забора так сильно, что даже металл начинает жалобно поскрипывать.

Этому хлыщу лет примерно столько же, сколько и мне, только в руках не подсолнухи как будто с грядки, а солидный такой веник из красных роз — такой огромный, что даже этот «синий костюм» с трудом держит его двумя руками. А может просто он хилый такой? Ростом чуть выше Наташи, но лыбится как король.

Пока я пытаюсь успокоить вылезшие откуда-то из жопы странные собственнические инстинкты, этот таракан наклоняется к ней совсем близко. Вот прям слишком близко, еще и за локоть ее трогает. Наташа улыбается в ответ — мне кажется, что мило, хотя, возможно, просто вежливо.

Ну все.

Я не думаю о том, как я выгляжу и что если посмотреть на меня через забор — видок у меня тот еще. Достаю телефон, и набираю номер загрубевшими от привычки к тяжелым инструментам пальцами. Еле-еле попадаю по кнопкам — перед глазами все аж красное, блин.

Когда в моем динамике раздаются гудки, вижу, как Белочка, что-то сказав «синему таракану», лезет в маленькую, висящую на плече сумочку. Достает телефон. Хлыщ все равно продолжает что-то трещать ей чуть ли не в лицо.

— Валерий? — Она подносит трубку к уху и голос в динамике звучит растерянно. — У вас связь пробилась? Все… хорошо?

— У меня — отлично. — Стараюсь говорить спокойно, но мой голос все равно хрустит. Мог бы — я бы этому моднику словами все кости поломал за то, что грабли свои к ней протягивает.

Да, Валера, совсем в горах одичал.

— Валерий, у нас тут линейка, мне не очень удобно гово…

— Кто этот тип в синем костюме, который лапает твой локоть, Белочка? — спрашиваю я, чувствуя, как от напряжения на лбу вздувается вена.

Наташа замирает. Медленно, очень медленно вертит головой по сторонам, пока ее взгляд не останавливается на заборе. Видит меня — и я даже с такого расстояния замечаю, как распахивает глаза.

Ну да — видок у меня… Небритый, лохматый, в футболке не первой свежести, с огромным рюкзаком и подсолнухами. Наверное, произвожу впечатление маньяка, который вышел к людям за солью. Еще и смотрю на нее через решетку, ага.

— Валерий… — выдыхает в трубку белочка, и я вижу, как ее губы произносят мое имя.

«Синий костюм» тоже поворачивается и тоже на меня смотрит. Губы свои кривит, как будто я какой-то мусор.

— Наталья Николаевна, у вас какие-то проблемы? — громко спрашивает он, делая шаг к ней, как бы закрывая ее собой. — Охрану вызвать?

Я прям чувствую, что у меня верхняя губа начинает дергаться как у бешеной собаки.

Охрану ты вызовешь, тараканище? Я тебя мизинцем перешибу до того, как рот еще раз откроешь.

— Наташа, — говорю в трубку, не сводя глаз с «синего костюма», — скажи этому таракану, что если он еще раз до тебя дотронется, я перелезу через забор и засуну его веник ему туда, где солнце не светит. Даже если мне за это дадут пожизненное.

Я вижу, как она сначала бледнеет, а потом вдруг… краснеет. До самых корней волос. Смотрит на меня — на дикого, злого, обросшего Валеру — и улыбается. Я не знаю, как она улыбается когда пишет мне подскасты для «радио», но ощущение — что именно вот так.

— Это… мой знакомый, Кирилл Андреевич, — говорит хлыщу, но смотрит только на меня. — Все в порядке. Идите к своему сыну, скоро начнется первый урок.

— Уверены, Наталья Николаевна? Этот тип опасно выглядит… — пытается возразить тараканище.

— Идите, — повторяет она тоном, которым, я уверен, останавливает драки в классе.

«Синий костюм» кривится, бросает в меня еще один пренебрежительный взгляд и уходит, все время оглядываясь, пока Наташа идет в мою сторону.

А она уже возле забора — такая маленькая по сравнению с прутьями. Блузка ее так красиво на солнце блестит, но волосы — еще лучше. Так и хочется пальцами эту косу растрепать, поискать там солнечных зайчиков.

Мда…

— Вы сумасшедший, — продолжает шептать в телефон, хотя я стою на расстоянии двух шагов. — И вы… приехали.

— Я приехал. — Опускаю телефон и смотрю на нее через решетку, чувствуя себя лесным чудовищем на фоне ее опрятного вида. — С вокзала. Прям так.

И молчу, как баран. Слова куда-то все подевались. Во мне почти два метра роста и килограмм сто тридцать, но вот чего во мне сейчас точно нет — так это правильных каких-то слов. Сказать ей, что она такая красивая, что у меня дух захватывает — банально как-то. А я с женщинами совсем разучился красиво разговаривать. Да и не умел никогда, если уж начистоту.

Пауза затягивается. Вижу, что за спиной Белочки собирается целый педсовет — и все на нас смотрят, и шепчутся. Вот я тупой, а? Позорю ее тут своим бомжацким видом.

— Красивые цветы, — говорит Наташа, краснея.

Отмерев, протягиваю подсолнухи сквозь прутья. Они застревают, лепестки немного мнутся, но я же упрямый — пихаю их силой.

— Это тебе. — И вот чё еще сказать? Совсем в башке пусто.

Она берет цветы и когда ее пальцы касаются моих — всего на секунду, коротко — меня так встряхивает, словно прошибло разрядом, которого не даст ни одна ЛЭП. А я их много перемерял всяких.

— Вы совсем заросли, Валерий, — тихо говорит Белочка, опуская нос к таким же рыжим, как и она сама, цветам. — И от вас пахнет… горами.

Знаю я, чем от меня пахнет.

— Я сейчас уйду. — Закидываю рюкзак поудобнее. — Извини, что приперся без спроса. Просто…

«Тебя увидеть хотел», — добавляю про себя, но вслух говорю, чтобы написала мне как освободиться, чтобы я приехал за котом.

Она кивает, продолжая смотреть на цветы. Это, наверное, чтобы не смотреть на «здравствуйте, я — Валера, смесь Йети и Лохнесского чудовища, и я плохо разговариваю».

Уже разворачиваюсь, чтобы уйти и не позорить ее еще больше. Когда слышу в спину короткое:

— Валерий, подождите.

Оглядываюсь — Наташа смотрит на меня и часто моргает.

— У нас вечером небольшой корпоратив. Учителя, родители, ничего такого, вы не подумайте. Небольшой круг. Может… придете?

И снова опускает нос в цветы, так низко, что я уже и не разберу — это у нее на только что новые веснушки появились или пыльца прилипла к коже?

— Если у вас, конечно, нет каких-то других планов! — тут же спохватывается и густо — на этот раз прям до самых ушей — краснеет. — Боже, простите, я не подумала, что…

— Нет у меня никаких планов, Белочка. Приду.

— Наталья Николаевна, ну вы серьезно? — Оксана Викторовна, учительница английского в начальных классах и по совместительству — главная сплетня школы — смотрит на меня так, словно я провалила аттестацию, ей-богу. — Нет, я, конечно, понимаю, что зов предков и все такое, но…

Вечернее солнце тонет в бокалах с полусладким киндзмараули, в воздухе пахнет шашлыком, специями и разогретым за день деревом летней террасы грузинского ресторана, где наш педколлектив традиционно отмечает все поводы для общих сборов. Я должна бы расслабиться — мы здесь уже полчаса, я даже немного выпила — но чувствую себя так, словно сижу на сломанном электрическом стуле и меня медленно на нем поджаривают.

Потому что я сегодня — звезда программы.

Все разговоры только о том, кто это приходил к Солнечной. Потому что для нашей школы это прям событие мирового масштаба — все знают, что у меня никого нет, что я сижу в школе до закрытия (и даже была пара очень несмешных ситуаций, когда сторож меня просто запер!) и что меня тут все уже хором выдали замуж за папу Мишеньки. Только потому что кроме папы Мишеньки за мной как будто больше и приударить некому, а я еще ломаюсь, цену себе набиваю.

Я расправляю изумрудный шелк платья, расправляю крохотную складку пока от нее не остается и следа. Долго сомневалась, не слишком ли оно открытое, не слишком ли «не-учительское» — очень тонкая ткань, открытая спина, шелк воблипку. И впервые с выпускного в университете, наделка каблуки — не маленький «цокалки», а серьезные, высоченные, на которых три метра до такси шла примерно двадцать минут.

Как бы случайно оглядываюсь вокруг, но конечно — на остановку напротив. Как раз только что отошел троллейбус, но среди пары десятков людей Валерия точно нет. Я бы его сразу заметила — он же такой высокий, как тополь в кустах.

Снова проверяю телефон — правильно ли написала ему время — правильно.

Хочется написать ему или позвонить, спросить, может быть, что-то случилось… но мне ужасно неловко. Два месяца ему всякую чушь писала, а сейчас — страшно даже в наш чат заглянуть лишний раз, как будто он узнает и подумает, что я слишком много себе позволяю.

— Прямо какой-то мужчина-гора, — хихикает Марина Павловна, учительница младших классов из параллельного «Б». — Слушайте, Наталья Николаевна, может, он охотится где-то?

Я бросаю взгляд в эту змею — и просто улыбаюсь.

Сегодня в учительской они все языки счесали, обсуждая «экстравагантный» вид моего «знакомого». Нет, я, конечно, знаю, что особой любви они ко мне не питают — сложно тепло относиться к коллеге, которую на каждом педсовете приводят в пример и у которой всегда — самые высокие показатели успеваемости и самые лучшие в мире ученики. Но Валерия обзывать-то зачем? И никакая он не гора, а человек, который делает очень-очень важную работу, руками между прочим, а не разными конкурсами в соцсетях!

— Если притащит кабана — я не против! — смеется Оксана Викторовна, — нам же тут пожарят?

И стреляет глазами в официанта, который как раз ставит в цент стола садж — огромную похожу на медный котелок касрюлину с тремя видами мяса и разными поджаренными овощами. Еды здесь столько, что запросто можно пригласить за стол соседнюю школу. И пахнет замечательно, но меня совсем не впечатляет.

Сердце не на месте.

Валерий же такой обязательный, если так опаздывает — может, что-то плохое случилось?

Наверное, только это беспокойство не дает полностью сосредоточиться на уколах коллег, и большинство шпилек проходят сквозь меня, даже не задев.

А может, он еще раз посмотрел на меня и понял, что посиделки с Синим чулком — не для него?

В конце концов, кто я такая? Передержка для кота. Сумасшедшее «Радио «Белочка».

— Я бы его по базам пробил, — говорит Кирилл Андреевич, выкладываю руку на край стола так, чтобы она лежала поближе ко мне. Мы сидим на маленьких диванчиках и его, конечно же, подсадили рядом, как будто того факта, что с нами сидит не член коллектива, недостаточно для доведения ситуации до абсурда.

Но Кирилл Андреевич — не просто родитель, но и типа спонсор средней руки, что-то там делал для школы, но что именно — я не знаю. В моем классе точно нет ни одной вещи, к которой бы он приложил руку, хоть сын его учится именно у меня.

— Нельзя же так сразу плохо думать о людях. — вступаюсь за своего Дровосека. Точнее — инженера. И становится вдруг ужасно стыдно, что я сама с него вытребовала документы.

— Ну не пришел — значит, так и надо, — заключает Кирилл Андреевич, пододвигаясь еще ближе.

Я в ответ сдвигаюсь к краю.

Еще пара сантиметров — и точно упаду.

Боже, точно что-то случилось, не мог же он просто так…

Мое внимание привлекает внезапное странное шелестение за столом — только что все с упоением обсуждали «звероподобного кавалера Солнцевой», а теперь все женские головы хором поворачиваются в стороны ресторана. Она как раз перед террасой — как на ладони.

Я потираю плечи — все-таки, надо было захватить кофту — и пытаюсь понять, что что чудо, наконец, отвлекло коллег от полоскания моих костей.

Первое, что бросается в глаза — на стоянке появляется черный большой внедорожник. Я в марках совершенно не разбираюсь, но этот выглядит массивно, и на его фоне стоящая рядом серая машина папы Мишеньки выглядит игрушечной.

Но, конечно, дело совсем не в машине, хотя ее глянцевая поверхность не может не восхищать безупречной чистотой. Мужчина, который вышел из нее секунду назад… высокий. В стильном темно-сером костюме, белоснежной рубашке, расстегнутой на пару верхних пуговиц. В том, как он одергивает манжеты, нет суеты. Он двигается как большая акула в водах, где у него нет и не может быть соперников.

Поправляет растрепанные каштановые волосы, обходит машину и достает с заднего пассажирского сиденья букет — красивый, из каких-то как будто воздушных розовых цветочков, собранных в облако широкой шелковой лентой в тон.

Ставит машину на сигнализацию — и только потом поднимает голову ровно в нашем направлении.

Мне кажется — прямо на меня.

И где-то между восторженным «Что за тигр?!» Оксаны Викторовны и «О, боже, какой мужчина!» Марины Павловны, до меня вдруг доходит, что я знаю эти серые глаза.

И разворот плеч — тоже.

И рост такой, что хочется попросить его достать что-то с самой-самой верхней полке в супермаркете, просто так — чтобы смотреть и осознавать, что такое в природе существует, да.

А еще ноги у него в этих брюках — просто бесконечные.

Воротничок рубашки отеняет бронзовый загар.

Бороды больше нет — вместо нее теперь аккуратная щетина, которая делает его челюсть просто неприлично мужественной.

И ты называла его Дровосеком, Наташа. Живи теперь с этим.

— Это что за голливудский красавчик, матерь божья? — Оксана Викторовна начинает энергично обмахиваться ладонью, пока Валерий поднимается к нам по маленькой лесенке сбоку.

Это точно Валерий, боже?!

Я хлопаю глазами, когда он подходит к нашему столу, осматривает всех сверху вниз — как будто с другой планеты, ей-богу, с его-то ростом!

— Добрый вечер, — здоровается сначала со всеми, а потом — со мной, протягивая цветы: — Прости, что опоздал — не знал, что железнодорожный мост перекрыли. Пришлось в объезд и засел в пробках — успел от них отвыкнуть. Еще и телефон сел.

Голос у него все тот же, что и в голосовых — такой же бархатный и низкий. Марина Павловна роняет вилку, таращась на него как на хлебушек.

Я беру цветы, все еще ощущаю тотальный внутренний ступор.

Может, это какой-то розыгрыш? И это просто его брат-близнец?

— Что? — Валерий, видя мое замешательство, проводит ладонью по щетине, а потом, когда я вздрагиваю от очередного прохладного сквозняка, накидывает мне на плечи свой здоровенный теплый как печка пиджак.

— Вспоминаю сказку про царевну-лягушку, — говорю первое, что приходит в голову.

— Вообще-то у нас за столом уже места нет, — вклинивается в наш разговор Кирилл Андреевич.

Валерий оценивает его каким-то очень… гмм… инженерским взглядом. Словно обмеряет сантиметровой лентой.

Но за столом и правда нет места, хотя на этом диванчике можно было бы сидеть и втроем, если бы папа Мишеньки не развалил свои ноги так, словно… планирует поступать в балетную школу! Поэтому я вскакиваю первой, чуть не завалив половину посуды со своей стороны.

— Вот, Валерий, присаживайтесь, я рядом… мне места хватит, я совсем не…

Договорить не успеваю, потому что он садится — выпихнув папу Мишеньки коленом так, что тому приходится сдвинуться на самый край — и притягивает меня за талию.

Прямо к себе на колено.

— Ничего? Не против? — спрашивает, чуть повернув голову к моему виску.

Я мотаю головой — нет, не против.

Отдаю цветы официанту, который предлагает поставить их в воду.

И завороженно разглядываю как Валерий закатывает рукава рубашки, обнажая мощные предплечья с четким рисунком вен. На левом запястье у него массивные серебристые часы — красивые, очень.

И только когда замечаю на ладонях знакомые следы от мозолей — потихоньку выдыхаю.

Ненадолго, правда, потому что он тут же притягивает меня к своей груди.

Ну вот, теперь я скомпрометирована.

Слава богу.

— Наташенька, ты нас не познакомишь? — Оксана Викторовна, даром что дважды в разводе, как раз в поиске кандидатуры на роль третьего мужа, так что в Валерия впивается как клещ. Взглядом правда, но все равно.

Да и Марина Павловна не отстает — ставит локти на стол, наклоняясь вперед так близко, что декольте ее платья «смотрит» на Валерия как будто он — заграничный грант, который нужно срочно освоить. И «маленькая деталь» в виде моего присутствия на его коленях, их обоих нисколько не смущает.

Кажется, привести его сюда было самой ужасной идеей в моей жизни.

Но в одном они правы — Валерия нужно представить, а то и правда как-то грубо и неприлично.

— Ой, да… конечно….

Я сглатываю нервозность от ощущения тепла тяжелой мужской ладони у меня на талии. Все еще осознаю этот момент, пока тепло от его груди, к которой я прижимаюсь плечом, просачивается мне под кожу. И еще глубже, в самый центр спокойствия, который тут же начинает щекотать, вызывая у меня два прямо противоположных желания — прижаться к Валерию сильнее или убежать, пока его присутствие не превратило меня в горстку пепла.

Я по очереди представляю их всех.

Валерий слегка кивает, на коллегах женского пола его взгляд не задерживается совсем — мне так кажется — но вот поворот головы в сторону Кирилла Андреевича я очень даже замечаю. И то, что задерживается он на пару секунд, а не просто на один вежливый кивок. Папа Мишеньки сидит, вцепившись в свой бокал, закинув ногу на ногу, потому что на крошечном островке диванчика, который ему оставил Валерий, сидеть как раньше в развалку у него вряд ли получится.

— Инженер, да? — Кирилл Андреевич все-таки не упускает случая вставить ехидное замечание, когда мои коллеги начинают расспрашивать Валерия о подробностях его работы.

— Инженер-геодезист, — поправляет Дровосек. Спокойно и совершено без агрессии, хотя мне кажется, что чтобы нокаутировать отца Мишеньки, ему достаточно и простого разговора. Потому что из интеллектуальные категории примерно как легкая и сверхтяжелая весовые категории в боксе.

— Это вы типа ходите с такой смешной треногой и ставите колышки? — Голос Кирилла Андреевича звучит неестественно бодро. — работа для тех, кому не нашлось места в приличном офисе.

Я чувствую, что пальцы на моей талии слегка сжимаются — чуть-чуть.

И зачем-то тут же укладываю ладонь поверх его руки, которую он держит на подлокотнике.

Не знаю, зачем это делаю — Валерий не происходит впечатление человека, который готов загрызть первого встречного за то, что у того слишком плоские шутки и лишенная деликатности ирония. Кожа у него горячая, и на мое касание он реагирует легким разворотом руки, так, что мои пальцы совершенно естественно переплетаются с его.

И теперь мы как будто держимся за руки.

Валерий медленно поворачивает голову на отца Мишеньки. В его повадках сейчас есть что-то очень звериное, но сытое — как будто прикидывает, стоит ли тратить время на такую мелкую добычу.

— Примерно так, — спокойно отвечает на дурацкое замечание Кирилла Андреевича, чуть плотнее, прижимая меня к себе. Я ерзаю, практически силой подавляя внезапно появившееся желание положить голову ему на плечо. Почему-то это место кажется самым подходящим и очень уютным. — Только мои «колышки» — это опоры для мостов и газопроводов, которые стоят десятилетиями. Ошибка в сантиметр — и чей-то офис, — Валерий делает паузу, выразительно глядя на Кирилла, — может очень эффектно сложиться внутрь себя.

Оксана издает восторженный вдох. Марина хихикает в кулак. Кирилл Андреевич бледнеет и утыкается в меню.

Официант приносит еще целый поднос с хинкали — воздух наполняет аромат специй и кинзы, но я совершенно не могу думать о еде. Только о том, что чувствую под своими ногами колени Валерия — твердые и мускулистые. Ткань моего платья настолько тонкая, что я чувствую шершавую ткань его брюк. И почему-то щекотка внутри становится совершенно невыносимой.

— Ты почему ничего не ешь? — Он наклоняется к самому моему уху. Дыхание щекочет кожу, заставляя по телу бежать целую стаю мурашек. — Хочешь в какой-то другой ресторан?

Ноль сомнений, что если я скажу «да», он просто выведет меня из-за стола, посадит в свою большую красивую машину и повезет… может даже и на край света?

Может хватит уже розовых единорогов разводить, Наташ?

— Нет, все хорошо… — шепчу, не глядя на него, потому что боюсь: если я посмотрю ему в глаза, то просто расплавлюсь прямо здесь, на глазах у педсовета.

Мои щеки пылают, когда он проводит кончиком носа по виску, там, где самая чувствительная кожа — и тут же отстраняется, отвечая на очередную порцию вопросов от моих обожаемых коллег. А я, чтобы скрыть смущение, делаю глоток вина — кажется, оно ударяет в голову с какой-то сказочной силой, потому что в том, как Валерий поглаживает большим пальцем центр моей ладони, ощущается что-то… обещающе-взрослое?

Оксана Викторовна в этот момент смотрит на меня так, будто в центре моего лба висит табло с обратным отсчетом: «До секса с первым встречным осталось…»

Вечер тянется, наполнясь легким шумом в моего голове и пустой болтовней коллег. Они расспрашивают Валерия о горах, о том, как прокладывать мосты, какая работа в его жизни была самой сложной. Марина Николаевна уже совершенно беззастенчиво флиртует, а я только то и делаю, что ёрзаю на его коленях каждый раз, когда она строит ему глазки. Вот же… кикимора!

Обычно я так не выражаюсь, но вино сделало свое грязное дело — барьеры морали рухнули, и я настолько осмелела, что все-таки положила голову Валерию на плечо. Хотя это и превращается в пытку, потому что то, как он двигается, как говорит, как усмехается — очень невероятно мужское и, одновременно, чувственное. В те пару раз, когда у меня был предлог повернуть голову, я натыкалась взглядом на его губы, обрамленные короткой щетиной, и так толком и не поняла, чего мне хотелось больше — потрогать ее пальцами или поцеловать его.

Охо-хо, кажется, Сириусу больше не наливать.

Я отчаянно качаю головой, когда кто-то за столом собирается подлить еще вина.

А когда приносят десерт, я понимаю, что больше не могу здесь находиться, потому что либо ткну в Оксану Викторовну вилкой, либо сойду с ума от того, что ладонь Валерия, которая все время лежала у меня на талии, теперь пришла в движение, и скользит от моей спины до самого копчика, прямо по голой коже.

Только как же уйти?

А что если он захочет остаться? Ну мало ли, вдруг это просто жест вежливости? Благотворительность для «Синего чулка» за то, что нянчилась с его котом?

Я, придерживаясь рукой за стол, поднимаюсь.

Валерий тут же вскидывает голову — смотрит на меня с немым вопросом.

— Мне, наверное, уже пора, — стараюсь говорить спокойно, как будто не происходит ничего такого, и если вдруг он считает чье-то декольте более аппетитным — я не буду наряжаться в костюм Отелло. — Завтра первый рабочий день и я…

Что именно «я» так и не заканчиваю, потому что Валерий тут же встает следом. Сейчас он кажется даже еще выше, чем раньше.

— Конечно. — Он достает из портмоне несколько купюр, кажется, достаточных чтобы оплатить вообще все застолье, оставляет их на столе, хотя счет никто еще не просил. Это не жест хвастовства, скорее, поведение человека, который не считает деньги, потому что знает им цену. — Дамы, Кирилл Андреевич… был рад знакомству.

Мы выходим с террасы, я плотнее кутаюсь в огромный и невероятно теплый мужской пиджак. Слышу, как Валерий достает ключи, черный внедорожник отзывается подмигиванием фар на пикающий звук.

Он открывает мне дверь и подает руку, чтобы было удобно забраться на высокое кожаное сиденье. Внутри пахнет дорогой кожей и легким ароматом мужчины. Того, который я чувствую, когда украдкой прижимаюсь носом к воротнику пиджака.

Пока я уговариваю себя не заснуть в слишком удобном кресле, Валерий обходит машину, садится за руль, но не спешит заводить мотор. В салоне воцаряется тишина, нарушаемая только отдаленным гулом города и грохотом моего сердца.

В тусклом свете от приборной панели его профиль кажется совершенно невероятным.

Он правда настоящий?

Я с трудом подавляю желание потыкать в него пальцем, чтобы убедиться, что он — всего лишь материализация моей разгулявшейся под двумя бокалами вина фантазии. Надо признать — слишком неприличной.

— Все хорошо, Белочка? — В том, как в его серых глазах пляшут искорки, есть что-то гипнотическое.

— Да. — Прислоняясь затылком к подголовнику, пытаясь понять, куда делось мое хваленое красноречие. — Оксана Викторовна теперь неделю будет пить валерьянку, а Кирилл Андреевич… думаю, переведет сына в другую школу.

— Ты сильно расстроишься? — Валера протягивает руку и медленно, костяшками пальцев проводит по моей скуле, убирая выбившуюся прядь за ухо.

Я хочу что-то ответить, какую-то педагогическую шутку, но слова застревают в горле. Поэтому просто мотаю головой — нет, наконец-то этот совершенно невоспитанный мальчишка перестанет трепать мне нервы.

— Хочешь поехать в какое-то другое место? — переспрашивает он.

Я снова «говорю» нет головой.

Пауза.

Мне тридцать лет, я не храню невинность и, хоть не веду активную половую жизнь — даже во сне! — не считаю себя зашоренной монашкой. И понимаю, что, наверное, если я приглашу его сейчас ко мне, может… случится всякое.

Почему-то эта мысль совсем не вызывает во мне отторжения.

Странно, наверное, что в такой момент в голове вдруг материализуется голос моей бабушки: «Ну дала и дала — господи, не сотрется там ничего!»

— Хотите чаю, Валерий? И кота посмотреть? А белку — хотите? — произносит мой рот, пока я сама любуюсь на его красивые губы, на руки на руле и на то, как он как будто бы с облегчением улыбается, когда это слышит.

Сначала заводит мотор — рев двигателя отзывается вибрацией где-то у меня в животе.

А потом, посмотрев на меня чуть пристальнее, чем до этого, говорит:

— Белку… очень хочу.

И это настолько чертовски многозначительно, что я понимаю — на этот случай у меня нет ни одной готовой методички.

Так что придется импровизировать.

Руль моего «Гранд Чироки» приятно холодит ладонь, возвращая слегка подзабытое ощущение управления большой колесной зверюгой. Люблю эту тачку, хоть она и не из «модных», и не самая дорогая — хотя у меня в максимальной комплектации — за то, что моим габаритам в ней не тесно, а задняя часть без проблем раскладывается чуть не в трехместный диван. Ну и за невероятное сцепление с дорогой, и если нужно выехать к черту на рога — я просто закидываю в салон сумку и вбиваю маршрут в навигатор, не заботясь о проходимости.

Я веду машину по ночному городу, изредка поглядывая на Наташу, все еще не веря, что это — она. И все еще не понимая, как вообще не оскотинился, пока она сидела у меня на коленях и так неловко ёрзала, что хотелось схватить ее, прижать бедрами к своему паху и сказать, что там ей самое место.

Реально стал чурбаном пока по горам лазил.

Я включаю музыку — какую-то радиоволну — чтобы заглушить свои, кажется, слишком громкие мысли на тему ее платья, шеи, пальцев и…

Ох.

Притормаживаю на светофоре, стараясь думать о чем-то приятном, что будет отвлекать от мыслей о том, показалось мне или нет, что под этим тонким шелком отсутствует как минимум один предмет белья.

После развода, с женщинами у меня, скажем так, на постоянке не клеилось. Первый год я просто тупо никого себе не искал — выдыхал, перестраивался, пересобирал жизнь под стандарт холостяка. Потом кто-то из приятелей (точнее, их жен) решил начать устраивать мне смотрины с одинокими сестрами, подружками и прочими родственницами — не срослось. Потом был еще год перерыва, после которого я совершил отчаянный шаг — нет, не прыгнул с резинкой с моста (это я делал раньше и по ощущениям — фигня) — а пошел на сайт знакомств. И после этого стало как-то совсем грустно. Почувствовал себя очень старым и дремучим, когда отказался отвечать на вопросы о моей недвижимости, зарплате, сбережениях и планах развития. Оказалось, их задают все — независимо от возраста и статуса. Когда сказал одной, что в целом я собой доволен и кто-то же должен помогать строить газопроводы и вести высоковольтные линии, она фыркнула и зарядила что-то там про «базовый минимум». Сумма, которая при этом была озвучена, вызвала у меня приступ адского ржача. На этом мы взаимно решили свиданку свернуть и я отвез ее домой — в общагу.

После этого вопросы отношений как-то потихоньку сошли на нет — секс, как оказалось, даже с моей небритой рожей можно найти. А если побриться — то еще и не на один раз.

Подскасты Белочки про цветущий кактус, летягу и моего кота, открыли для меня те двери, которые, как я думал, давно закрыл на все замки. Но больше всего, наверное, меня согрела мысль, что все это она делала для того обросшего угрюмого мужика в несвежей футболке. Я сам себя такого — не люблю, а она…

— О чем вы думаете? — тихо спрашивает Наташа, появляясь на пути моих мыслей как внезапное препятствие, моментально меняя их только-только выровнявшееся течение.

«О том, что пора бы тебе перестать мне «выкать», — думаю про себя, но вслух говорю:

— О том, что у тебя очень красивое платье. Я из-за него уже нарушил ПДД.

— На том светофоре вы проехали на моргающий зеленый, Валерий, — смеется она. Негромко и мягко, как колокольчик.

Метафоры у меня в башке, конечно.

И петь почему-то хочется, затянуть что-то такое, древнючее. Но если я вдруг затяну — она же из машины на всем ходу выбросится, так что просто откашливаюсь, закуриваю и по ее предложению сворачиваю на один поворот раньше, чем показывает навигатор. Там вроде как лучше объехать, чтобы потом нормально вырулить через арку из ее двора. Если честно, ни черта не понимаю, но просто делаю как говорит.

Живет она в обычной девятиэтажной панельке — во дворе уютно пахнет кленами и хризантемами на аккуратных клумбах.

Я помогаю ей выйти, и когда Наташа вкладывает пальцы мне в ладонь, в который раз фиксирую, какая она маленькая. Мой привыкший планировать как соединять между собой разные несовпадающие конструкции мозг, сразу подкидывает идеи, в какой позе ее лучше… чтобы не поломать…

СтопЭ, Валер, совсем сдурел?! Ты за котом приехал, вообще-то, дурень!

— Ну что, идемте сдаваться Вицыку? — улыбается Наташа.

Я киваю, запрещая себе открывать рот, чтоб не ляпнуть какую-то херню в духе: «Вы привлекательны, я чертовски привлекателен, чего зря время терять?» С ней нарушать ПДД — нельзя, даже если сильно хочется. Надо ждать уверений «зеленый свет».

В тесном пространстве лифта чувствую себя как слон в посудной лавке. Мои плечи почти задевают стенки, а Наташа стоит в углу, маленькая и хрупкая, и я кожей чувствую, как она волнуется. Ее дыхание стало чаще — наверное думает, что начну на пряники после чая напрашиваться.

Когда поворачивает ключ в замке, я ловлю себя на мысли, что волнуюсь не меньше, потому что уже давно не ходил в гости к женщинам. А в ее маленький уютный мир собираюсь вломиться сразу всем своим сорок восьмым растоптанным.

Когда заходим и Наташа нажимает на выключатель, первое, что я ощущаю — запах.

Пахнет… книгами, вот. Книгами, чистотой и пирогом с абрикосами.

— Мы дома! — неловко произносит она в пустоту коридора.

Обращаю внимание, что начинает легонько потопывать ногой по полу и через минуту из комнаты выплывает ленивое белое пятно. Вот же морда наглая — широкий какой стал, как пуфик! Виски смотрит сначала на Наташу — коротко, потом на меня — и медленно вертит пушистый зад ближе, замирая и вытягивая шею. Ведет носом, как сканером. Присаживаюсь на корточки, жду пока обнюхает мои туфли и штанину, и только потом протягиваю руку, слегка так переживая — меня не было два месяца, вдруг он себе надумал кошачью версию Хатико.

После небольшой заминки, Вицык, наконец, с силой толкает мою ладонь лбом. Раз, еще раз. И заводит свой тракторный мотор.

— Привет, морда, — довольно почесываю его за ухом. — Домой поедешь или продал душу за котлеты?

Честно говоря, я бы за них тоже отдался в ее хорошие руки, даром что не кот.

— Валерий, ну зачем вы так, — слегка журит меня Белочка. — Он скучал, правда. Иногда сидел у двери и просто смотрел на замок.

Я поднимаюсь, бросаю ключи от машины на тумбочку и сначала не понимаю, что случилось и почему Наташа теперь едва дотягивается до моего плеча. С опозданием доходит, что она сняла туфли и стала совсем крохотной. В нашу первую встречу у меня не было времени ее рассматривать, а сейчас четко доходит — она же кроха просто, с какой стороны тут подступиться?

И пока я прикидываю, что делать, происходит то, к чему меня жизнь не готовила.

Откуда-то сверху, с каким-то странным шелестящим звуком, над моей головой пролетает… ммм… серый пушистый носовой платок? Я помню, что у Наташи — летяга, но ее появление вот так сходу заставляет меня инстинктивно дернуться, чуть не снеся плечом какой-то шкафчик, пока это создание лавирует прямо у меня перед носом.

— Эй! — только и успеваю крикнуть я, когда это приземляется на тумбочку.

Секунда — и мелкая воровка хватает брелок зубами, и с невероятной скоростью взлетает обратно на шкаф.

— Стоять! — Пытаюсь дотянуться до верха, но там наверху какие-то тяжелые коробки и белка прячется где-то за ними.

— Торпеда, а ну верни немедленно! — Голос у Наташи строги, но она поджимает губы и я слышу в голосе еле сдерживаемый смех. — Валерий, простите, она… просто любит все блестящее.

— Это ключи от машины, Наташа. — Я оборачиваюсь к ней, пытаясь сохранить суровый вид, но, глядя на ее смеющееся лицо, сдаюсь. — Там сигнализация. Если она нажмет кнопку, весь твой двор решит, что началось инопланетное вторжение.

— Она не нажмет. — Подходит ближе, щедро поливая меня озорством во взгляде. — Просто припрячет их в свое гнездо. Она считает, что нашла очень красивую штуку.

— Словами не передать, как я тронут.

Снимаю с ее плеч свой пиджак и Наташа тут же развешивает его на плечиках и аккуратно вешает в шкаф. У нее тут везде все очень аккуратно — как будто она ориентируется даже в полной темноте, потому что точно знает где и что лежит.

— Домой я теперь, видимо, пойду пешком. — Поглядываю на шкаф, но оттуда ни звука. Кстати, про сигналку не шутил — у меня на «Чироки» стоит такой «караул», что ну нафиг. — Или останусь здесь жить на правах заложника.

— Я… сейчас поставлю чай, — резко начинает суетится Наташа.

До меня с ручника доходит двусмысленность сказанных слов. Хочу исправить ситуацию, сказать, что, конечно, это была просто не смешная шутка, но она уже сама переводит разговор, предлагая, если вдруг я хочу, вино — кажется, у нее есть, но только домашнее.

— Только чай, — отказываюсь, потому что даже в ресторане не пил — потому что за рулем. — Чтобы пережить налет авиации.

— Комната там, — кивает мне за спину, и быстро, почти с теми же повадками, что и у летяги, исчезает в кухне.

В комнате меня снова настигает ощущение тесноты. Эта однушка — квинтэссенция порядка. Все на своих местах: книги по корешкам, кактусы в ряд на подоконнике. И в центре этого хрупкого мира, я — медведь.

Сажусь на диван, и он жалобно скрипит под моим весом.

Вицык тут же запрыгивает на колени, устраиваясь так, будто его отсюда не сдвинуть и краном.

С кухни доносится шум воды и звон посуды. Наташа там суетится, гремит чайником, и я слышу, как она что-то напевает себе под нос — видимо, от нервов.

Да блин, не хочу я тут сидеть. Встаю — кот недовольно ворчит, но передислоцирует пушистую задницу на подушку. Коридор на кухню узкий — там едва разойдутся двое детей, не то что взрослый мужик и женщина. А я один иду за двух взрослых мужиков.

Наташа стоит у плиты спиной ко мне. Она все еще в этом платье, и подсветка над ящиками подчеркивает изгиб тонкой шеи, и выбившиеся из прически рыжие волнистые пряди.

Она оборачивается, делает шаг в мою стороны — наверное, хочет взять что-то из холодильника, который встроен в нишу в коридоре, потому что на такой маленькой кухне ему просто не нашлось месте. И только через секунда замечает меня, потому что я стою прямо в дверном проеме, перекрывая выход.

— Ой, Валерий… я… сейчас, уже почти… — Наташа краснеет, пятна румянца заливают ее щеки и шею. — Торпеда ключи не вернула?

— Неа.

Она пытается проскочить мимо меня, боком, втягивая живот. Но места слишком мало. Когда оказывается вплотную, вспоминаю, как сидела у меня на коленях в ресторане и как я чуть не ёхнулся, надеясь, что прям там она не зарядит что-то про «банан в штанах» (а Белочка производит впечатление вполне на такое способной женщины).

И, блин…

Ну что же ты, Валер, ну как не стыдно-то?

Я не даю ей пройти. Кладу руки на узкую талию, и шелк платья под моими пальцами кажется почти горячим. Наташа замирает, затаив дыхание. Смотрит снизу вверх, и в голубых глазах — такая смесь смущения, ожидания и согласия, что у меня срывает все предохранители.

— К черту чай, Наташ, — притягиваю к себе эту маленькую училку, лишая последнего сантиметра пространства между нами.

Она почти невесомо выдыхает мое имя, и я накрываю ее губы своими.

Когда я ее целую, в голове окончательно гаснет свет. Все, что было до этого — горы, отчеты, чертов мост — все схлопывается в одну точку. В это маленькое кухонное пространство, где пахнет чаем и абрикосовым пирогом.

Ее губы на вкус как этот какой-то сладким крем из детства — хочется целовать и пробовать, слизывать языком. И самое главное — отвечает Белочка мне так порывисто и нежно, что едва не рычу. Моя «тихая училка» оказывается тем еще маленьким вулканом: узкие теплые ладони тянутся к моему затылку, зарываются в волосы, и я чувствую, как она сама подается навстречу, прижимаясь всем телом к моей груди. Шелк платья под моими руками — просто издевательство, потому что слишком тонкий. Потому что через него я чувствую, как нагревается ее кожа и как двигаются и дрожит каждая мышца. И даже как будто мурашки по спине, когда проталкиваю язык в неумелый, но отзывчивый рот, тоже.

Подхватываю Наташу под бедра. Она легкая, как пушинка — я месяц таскал на спине рюкзак, вдвое больше ее веса. Прижимаю спиной к стене рядом с холодильником, и тот жалобно звякает.

— Валерий… — выдыхает мне в губы.

Я не отвечаю — просто не могу. Если сейчас открою рот, то из него вырвется только мат или рычание. Вместо этого спускаюсь поцелуями к тонкой шее, туда, где бьется жилка. Кожа у неё такая нежная, что страшно поранить своей щетиной. Но Наташа только сильнее откидывает голову, подставляясь под мои губы, давая понять, что все хорошо.

Дает мне “зеленый свет”.

Вопросы типа “а не рано ли” и “а вдруг нельзя?” стараюсь выталкивать из головы.

Возникнут — тогда и буду решать, а сейчас мне срочно нужно дотащить ее до кровати.

Разворачиваюсь, не выпуская Белочку из рук, и тут же впечатываюсь плечом в косяк.

Черт. В этой квартире реально невозможно маневрировать.

— Не больно?! — тут же начинает тревожиться.

— Вообще фигня, — снова закрываю ей рот поцелуем, на этот раз нахальнее проталкивая язык за край зубов.

Она, постанывая, пытается отвечать — совсем-совсем неловко, пока пальцы смелее поглаживают мою шею над воротником рубашки, взрывая мне мозг

Топаю через этот узкий коридор, задевая локтем какую-то полку. Слышу, как на пол летят какие-то книги. Пытаюсь развернуться — сбиваю с тумбочки вазу, в которую она поставила мой веник. Да блять!

Еще и Вицык бежит впереди, маяча задранным хвостом как белым флагом.

Как бы еще на него ненароком не наступить, потому что как будто нарочно лезет под ноги. Мохнатый свидетель, блин.

В комнате полумрак — свет падает только от старенького торшера, рисуя на полу размытое желтое пятно. Опускаю Наташу на диван, и он издает жалобный скрип о пощаде. Нависаю сверху, упираясь руками по обе стороны от ее головы, и отчетливо понимаю — дело дрянь. Этот диван мало того, что не очень крепкий, так еще и размером почти как игрушечный. Если я сейчас навалюсь всем весом, то просто разнесу его в щепки.

— Наташа, — с трудом отрываюсь от ее губ и заглядываю в испуганные внезапной остановкой глаза, — не могу гарантировать, что не разнесу сейчас весь дом. Но обещаю все починить и заменить.

— Можете ломать... Валерий, — она с облегчением выдыхает и снова смущенно, но уверено тянется целоваться, срывая мои последние тормоза.

Мы, не сговариваясь, делаем одно и тоже — я тяну с плеч ткань ее платья, она — расстегивают дрожащими пальцами пуговицы на моей рубашке. Ее решительность просто сводит с ума, но терпения ждать, пока справится со всеми, у меня нет. Дергаю рубашку с плеч, по фигу, что пуговицы разлетаются по сторонам. Пока она завороженно меня рассматривает, я спускаю платье до тали, и ткань соскальзывает так легко, как будто сама этого хотела.

Я на секунду замираю, любуясь тем, какая она красивая. Идеальная.

Хрупкая и как будто светится в этом полумраке. Если сожму ладони на ее талии, что почти наверняка смогу сомкнуть пальцы.

А еще я не ошибся и никакого лифчика на Наташе нет.

И ее красивая крайне аппетитная грудь идеально ложится в мои ладони.

Наташа вздрагивает, издавая странный всхлипывающий звук, когда сжимаю чуть сильнее. Мои ладони кажутся слишком грубыми и огромными, мозоли наверняка царапают, но она не отстраняется. Наоборот — тянется, ныряет лицом куда-то мне в ключицу, мягко покусывает, но тут же отодвигается. Смотри огромными глазищами, в которых плещется стыд за собственный порыв.

А мне так понравилось, что я чуть в штаны не кончил. Я взрослый мужик, у меня были женщины, но с ней ощущается как будто все впервые.

Потому что это не просто секс. Это — она, та, что слушала по спутнику мои хриплые бредни про камни горы и идиотские цветочки.

Я стягиваю с Наташи оставшееся белье — приподнимая ее одной рукой, держа на весу, пока скатываю по бедрам маленький клочок белья. Потом свои брюки вместе с боксерами.

Диван снова издает предупреждающий хруст. Да твою ж мать!

Осматриваюсь, прикидываю и выбираю место возле батареи — там по крайней мере лежит маленький пушистый ковер.

Сажусь, вытягиваю ноги.

— Спускайся, давай. — Перехватываю ее за талию и ссаживаю к себе на колени. Пока сам прислоняюсь спиной к прохладным, впивающимся между лопатками “ребрам” старого чугунного радиатора. Мне почти однохренственно — желание поскорее заняться с ней сексом жестко перекрывает весь дискомфорт. Главное, чтобы было удобно ей.

Она ерзает на мне — несмело, вздрагивая, краснея и упираясь пальцами в плечи, чуть-чуть запуская под кожу короткие ноготки.

Что не так?

Смотрю в ее лицо, слегка раскачивая на своем члене, по которому она скользит своей влагой. Хочу войти — сил нет. Но зачем-то же она меня царапает?

— Валерий, я... наверное, нам нужно... воспользоваться...

— Последние несколько месяцев я трахался только с работой, Белочка, — понимаю, куда клонит. Уже корю себя за то, что не взял презерватив. Если честно, как бы сильно меня от нее не переклинивало — четкого намерения уложить ее сегодня в постель у меня не было. — И до этого — тоже очень долго.

Она выдыхает с облегчением, но продолжает царапаться — правда, это почти не ощущается, но я даю ей высказать все, что хочет, хотя момент, мягко говоря, не самый подходящий.

— Тогда. Пожалуйста... если не очень... тяжело...

— Что? Жениться должен как порядочный? А пойдешь за меня? — Толкаюсь бедрами, находя некоторое облегчение в том, что член укладывает прямо между ее ногами, где уже горячо и мокро.

Наташа охает, ее глаза становятся круглыми-круглыми, точно как у той воровки, которая утащила ключи от тачки.

— Что?! Нет! В смысле, пойду, но... то есть, я хотела сказать, что совсем не про это! Я просто... — В ответ на еще одно мое движение, на этот раз опасно близкое к ее входу, закатывает глаза, и сама себя обрывает на полуслове.

— Не кончать в тебя?

— Да… да... — Наташа снова громко стонет, разводит колени шире, начиная подмахивать моим движениям.

Понял, внутрь — не кончать.

Слегка приподнимаю ее, одной рукой прижимая к своей груди. Другой — направляя член навстречу. Сажаю на себя — плавно, мягко, только в конце теряя терпение и продавливая до основания.

Она вскрикивает, дрожит и издает красивый длинный гортанный звук.

— Черт, — шиплю, перехватываю за талию и начинаю двигаться.

Медленно, глубоко, стараясь контролировать силу и темп, хоть это почти невозможно. Она обхватывает мои бедра ногами, очень чутко подстраиваясь под ритм, и каждый ее выдох, прицельно бьет по моим нервам. Внутри она просто с ума сойти, какая теплая и тугая.

Запредельно, уникально, невыносимо приятная.

Мы двигаемся друг к другу навстречу — быстрее и быстрее.

Наташа выгибается в моих руках, начиная вибрировать как струна. Внутренние мышцы сжимают мой член с такой силой, что темнеет в глазах, и желание двигаться жестче перевешивает здравый смысл и осторожность. Я буквально вламываюсь в нее, едва ли думая, насколько огромный для этой крохотной женщины. Но, к счастью, она отзывается и реагирует восхитительный мокрым оргазмом, который сочится даже по моим бедрам.

Успеваю выйти за несколько секунд до.

Хочется попросить, чтобы доделала ртом, но вместо этого сжимаю ствол в кулаке и довожу дело до конца несколькими резкими жесткими движениями, оставляя на ее бедрах и копчике горячие густые капли.

И тут же прижимаю к себе, укладываю на грудь, перебирая пальцами тонкие острые позвонки.

В тишине слышно только шум начавшегося дождя и то, как громко колотится ее сердце.

В шесть тридцать обычно меня будит будильник, но сегодня я просыпаюсь раньше, хотя это точно не потому, что выспалась. И не потому, что отчетливо слышу шум дождя за открытым на проветривание окном. И даже не потому — хотя это и странно — что откуда-то сверху на меня время от времени падаю очистки от орехов. Обычно в такое время Торпеда уже спит, но сегодня таким образом она явно выражает протест против того, что большой посторонний и незнакомо пахнущий для нее человек по-прежнему в доме.

Я просыпаюсь от ощущения легкой щекотки дыхания мне в шею.

Открываю глаза — и не сразу понимаю, почему потолок кажется таким высоким, а люстра — непривычно далекой. И опять с опозданием вспоминаю, что да... лежу на полу.

Собравшись с духом, осторожно поворачиваю голову — Валерий никуда не делся, не превратился в тыкву как карета Золушки. И да, это он сопит мне в макушку. Точнее — сопел, потому что я все-таки кое-как разворачиваюсь боком, чтобы получше рассмотреть его лицо. Сейчас оно кажется непривычно расслабленным, лишенным суровости, которая часто останавливала меня от внепланового выпуска подкаста, хотя, объективности ради, все это было исключительно из-за тараканов в моей голове — сам он ни разу не давал повода думать, что ему все это не интересно и через чур.

Мы лежим на брошенном на пол одеяле, укрытые пледом, который вообще-то слишком тонкий для такого сурового сентября, но от Валерия жар, как от печки, так что никакого дискомфорта. С тоской поглядываю на свой диван — он не то, чтобы совсем старый... хотя, в общем, да. Его давно пора было заменить, но когда живешь сама по себе, не планируешь устраивать личную жизнь — этот предмет мебели как-то естественно все время перекочевывает в список не первостепенных покупок. Хотя вчера мне было адски стыдно, что перебраться на него у нас так и не получилось. Валерий попытался было там устроиться, но и вторая попытка потерпела фиаско, потому что очень быстро оказалось, что нас он не выдержит. Точнее, не выдержит заданного Валерием... гммм... темпа (то, что он просто не поместился бы там ни своим ростом, ни разворотом плеч, я просто выношу за скобки).

Воспоминания о “темпе” заставляют меня густо-густо покраснеть.

Потому что это было... не раз. И даже не два.

И каждый из этих “разов” мое тело прекрасно помнит, и до сих пор отзывается приятной болью в мышцах.

Мой будильник все-таки начинает вибрировать — в маленькой квартирке его слышно даже в брошенной в прихожей сумке. В ответ на это откуда-то с нижнего края пледа поднимается белая кошачья голова. Сначала Вицык смотрит на меня, потом — на хозяина. Широко зевает, показывая клыкастый розовый рот — и снова заваливается спать.

Я на секундочку набираю в легкие побольше воздуха, готовясь выбраться наружу из-под большой тяжелой руки, до сих пор лежащей поперек моего живота. Уроки начинаются в восемь, я не могу опоздать в первый же рабочий день после каникул, я в принципе никогда не опаздываю!

Валерий что-то неразборчиво мычит во сне, пытается притянуть меня ближе. Его кожа пахнет приятным и совсем ненавязчивым мужским парфюмом, табаком и чем-то еще — почему-то, как будто родным. На секунду хочется махнуть рукой на школу, правила и приличия, и просто зарыться носом в его шею и проспать так до полудня. Но чувство долга и разные другие мысли, которые настойчиво вытесняю в угол, заставляют быть хорошей и правильной девочкой. Даром что тридцатилетней.

Аккуратно, сантиметр за сантиметром, выбираюсь из-под его руки. Заменяю себя подушкой, чтобы Валерий не почувствовал холода, и на цыпочках бегу чистить зубы, на ходу наводя порядок там, где Валерий вчера не смог развернуться.

В ванной стараюсь не смотреть в зеркало слишком долго, потому что вид у меня там — непривычный, странный. Волосы спутаны, губы припухли, на шее — отчетливое красное пятно от укуса, которое придется чем-то замазать. Но вот глаза... Они блестят так, будто я выиграла в лотерею.

На кухне тоже действую на автопилоте. Ставлю чайник, достаю сковородку. После вчерашнего даже это привычное пространство почему-то кажется непривычно маленьким. Завариваю кофе в турке — впервые за много лет на две чашки, и даже добавляю туда пару кристалликов гималайской соли и одно зернышко душистого перца. Не знаю, понравится ли Валерию, но я вот так стараюсь далеко не каждый день.

А вот когда разливаю кофе по чашкам, в голове начинают крутиться тревожные мысли.

Что теперь?

Для меня это не просто случайный эпизод, даже если случившееся вчера было совершенным откровением. Но вдруг он подумает, что я...

Попеременно прикладываю к щекам тыльную сторону ладони, пытаясь сбить ударивший под кожу жар, но ничего не получается.

Заглушаю пугающие мысли завтраком — делаю гренки, омлет с куриной грудкой и петрушкой, нарезаю и красиво выкладываю помидоры. Тоже на двоих, хотя совсем не уверена, что он в принципе ест такое по утрам. Стараюсь не думать не прислушиваться к посторонним звукам и не думать о том, что пока я тут готовлю, он уже одевается, забирает кота и перед тем, как уйти, в лучшем случае сухо поблагодарит меня за “гостеприимство”. От таких мыслей в груди становится больно.

Но шаги я все равно слышу, а вместе с ними — короткую очень мужскую перепалку, судя по звуку падающих книг, снова с моей книжной полкой.

Я замираю, сжимая в руке лопатку, когда слышу шаги совсем близко, а вслед за этим меня обнимают, смыкаясь на животе, две сильных руки. Валерий упирается подбородком мне в макушку. Он уже оделся — на нем только брюки и я чувствую спиной тепло его живота и легкую щекотку от аккуратной поросли на широкой и сильной груди.

— Доброе утро, — его голос после сна звучит еще более низко и хрипло.

Я выдыхаю. Напряжение, копившееся последние десять минут, лопается как мыльный пузырь. Кажется — если только я не сплю — он не ушел. Он здесь — и обнимает.

Сто лет вот так меня никто не обнимал.

— Доброе, — шепчу я, осмелев настолько, чтобы легко мазнуть по его красивым мускулистым предплечьям кончиками пальцев. — Валерий, вы как раз вовремя, завтрак почти готов.

— Давай уже на “ты”. Наташа. Мой язык был у тебя между ног — мне кажется, это достаточный повод для близкого знакомства.

Я жутко краснею, вспоминая, что да... был.

В общем, я не могу вспомнить, где его язык не был — и, кажется, вот-вот превращусь в горку золы.

Валерий втягивает носом запах моих волос, целует сначала висок, потом ниже — ту чувствительную точку на шее, где пульсирует вена.

— Пахнет потрясающе. И еда тоже, — он усмехается, а я теряю дар речи. — Не суетись. Тебе же к восьми — успеем, я подброшу тебя до школы.

— Откуда вы... ты знаешь? — Оборачиваюсь в его руках.

— Видел твое расписание на холодильнике под магнитом, — подмигивает.

За завтраком у меня буквально не закрывается рот — в том смысле, что я все время что-то ему рассказываю. А он быстро, по-мужски ест, внимательно слушает и втихаря скармливает Виски кусочки курицы.

Я чувствую странное умиротворение от того, что в такой лютый ливень мне не приходится нестись до остановки, толкаться в забитом транспорте и потом еще десять минут по лужам до школы, молясь на ходу всем богам, чтобы при этом не выглядеть как грязевое чудовище. Впервые за семь лет моей работы кто-то подвозит меня на работу. И не кто-то — а офигеть, какой красивый мужчина. С которым я занималась сексом, а утром — обнималась на кухне.

Наташа, ущипни себя.

Когда его черный внедорожник тормозит возле ворот школы, я потихоньку откашлявшись, хватаюсь за ремень сумки, стараясь поскорее вернуть себе образ “Натальи Николаевны, Синего чулка”.

Всю дорогу об этом думала и пришла к мысли, что все-таки Валерий — слишком хорошо воспитан, чтобы сбегать от женщины как тот пресловутый “мальчик” из мемов. И что он просто решил сделать напоследок приятное. Переноска с котом стоит на заднем сиденье, так что поводов со мной встречаться у него больше нет.

— Спасибо, что подвезли и...

— Подвез, — перебивает он.

— Да, спасибо. И ну... знаешь... — Тянусь к ручке двери. — За компанию за завтраком.

Вот так, Наташа, молодец. Ты сильная, независимая и не зашоренная разными социальными нормами женщина. Так держать!

Но выскользнуть из машины в туман горевания “сильной и независимой женщины”, не успеваю, потому что Валерий перехватывает мою руку. Останавливает меня и заставляет повернуться. Смотрит серьезно и пронзительно.

Какой же он все-таки красивый, ой мамочки.

Похож на того актера, который то Супермен, то охотник на монстров.

— Наташа, подожди.

Я замираю. Сердце падает куда-то в район желудка. Вот оно. Сейчас он скажет, что все было чудесно, но... но... но...

— Я освобожусь около шести, но ты вроде до четырех сегодня?

Киваю, не в силах произнести ни звука, потому что говорит Валерий немного не то, к чему я себя готовила. То есть — совсем не то.

— Я заеду к семи, заберу тебя ужинать.

Не похоже, что он спрашивает моего разрешения или ждет согласия, но я все равно опять киваю, забыв все слова на всех трех языках, которые знаю.

— Завтра у меня будет час времени с двух до трех, у тебя там вроде тоже окно? — продолжает свое загадочное “вежливое прощание”, которое на прощание похоже примерно... никак.

Я смотрю на свою руку, которой уверенно разрезаю очередное яблоко, выкладывая в “корзинку” из песочного теста. Смахиваю с золотого ободка остатки муки и увереннее орудую ножом, потому нужно успеть.

Сегодня у нас целая годовщина.

И еще один... маленький повод. Причем буквально во всех смыслах, кроме значимости.

Я немного волнуюсь, поглядываю то на часы, то на датчик аэрогриля, в котором запекается индюшиное бедро с базиликом и бататом, и еще в духовке мясо по-министерски на ананасах и... ох...

Приступ меня скручивает внезапно — как всю последнюю неделю.

Успеваю сдернуть передник и бросаюсь в ванну, совершать не очень эстетические действия, согнувшись над унитазом. Последние две недели Валерий снова был на выезде — на этот раз где-то очень близко к границе — помогал вымерять и чертить опоры для какого-то очень важного газопровода и я ужасно им горжусь. И хоть мы живем под одной крышей уже год, каждый раз ужасно скучаю, когда он уезжает. Хотя теперь у нас правило — мы пишем друг другу подкасты для “Радио “Белочка”. Оказалось, он в меня через них влюбился, потому что никто никогда ему не рассказывал столько всего про летающих белок, глухих котов (хоть это и был ЕГО кот) и младшеклассников.

А еще он иногда снимает красивые видео о дикой природе, которые я показываю своим ученикам. Даже сделала из них целый открытый урок о заботе об окружающей среде — даже целый заминистра приехал, присутствовал на уроке и вручил нашей школе какой-то очень важный грант. Валерий до сих пор каждую встречу с друзьями хвастается, какая я у него умница. А я каждый раз напоминаю, что видео, вообще-то, было его.

Ох, ну вот как я ему скажу, а?

Мы ведь ничего такого не обсуждали, хотя особо и не предохранялись последние пару месяцев.

Кое-как справившись с очередным приступом, поворачиваюсь к раковине — и замечаю сидящего рядом Вицыка. Кот смотрит на меня с хитрым прищуром — пока нет хозяина, он уже явно заподозрил неладное, потому что готовить ему его любимые печеночные тефтельки с овощами я пока не могу.

— Ну вот как мы ему скажем, а? — Смотрю в голубые глаза, слышу в ответ “мяу” и думаю, что это не такая уж плохая идея — просто “мяу, знаешь, нас теперь будет... мяу”.

Валерий совсем не преувеличивал когда позвал меня в ЗАГС на следующий день, потому что на следующий день мы туда пошли, подали заявление, а еще через три, в первый же выходной, Валерий перевез меня к себе, в эту квартиру.

Я вытираю рот ладонью, плеснув в лицо прохладной водой, и выхожу — Виски идет за мной, контролируя каждый шаг, потому что пока отсутствует Валерий, он тут за старшего.

На телефоне висит сообщение от мужа — он уже на вокзале, ждет такси.

Я пишу ему, что ужин почти готов и присылаю красное сердечко. До сих пор не могу переименовать его имя в контактах — там он у меня до сих пор “Дровосек”, и его это всегда очень веселит.

Быстро расправляюсь с шарлоткой и ставлю ее в духовку, вытащив мясо и быстро завернув его в фольгу — чтобы не остыло.

Мне до сих пор бывает немного не по себе, что на кухне, оказывается, можно не просто готовить и собирать синяки, но и просто готовить, танцевать, спокойно ужинать вдвоем и просто валяться на маленьком диванчике возле большого панорамного окна.

Валерий сказал, что моя однушка — это, конечно, прекрасно для романтических встреч на полу, но для нормальной жизни нам нужно место, где он не будет биться головой о люстру, а я — спотыкаться о его ботинки сорокового-последнего размера. И наделил меня полноценным правом менять в его квартире все, как захочу, хотя я почти ничего не трогала. Только книги свои привезла, и еще ковер, и полки заказала новые в гардеробную, и... ох, ладно, я много чего переделала тут за год, да. Здесь даже есть специальный уголок, в котором на декоративной коряге висит гнездо Торпеды — белка до сих пор считает своим священным долгом каждый раз воровать у моего мужа ключи.

Мне нравится, как тут у нас все — под нас обоих. И вещи в гардеробной, как не старайся, а все равно вперемешку на полках — мое, его, мое, его, наше.

Я успеваю достать индюшатину как раз за минуту до того, как хлопает входная дверь. Вицык сразу срывается с места, задрав хвост, а я снова ловлю сладкий сбивчивый “тук-тук” сердца, ровно так же, как и год назад, когда он впервые зашел в мою квартиру.

— Я дома! — Любимый басовитый голос заполняет пространство квартиры.

Я выскакиваю в коридор, смотрю на него — бородатого и в огромной куртке цвета хаки.

С огромным букетом подсолнухов. Переживала, что из-за работы может забыть о нашей годовщине, но это же Валерий Градов — он никогда ничего не забывает.

— С годовщиной нашего «шока», — он чуть усмехается, и в уголках его глаз собираются те самые морщинки, которые я так люблю целовать.

— Привет, — говорю как обычно шепотом, когда у меня совсем нет смелости, потому что сердце начинает колотиться где-то в горле. — А я без цветов, прости.

Он врезывается хохотом, притягивает меня к себе, и как только мой нос втягивает его особенный запах с нотками свежего ветра и костра, бунтующий целый день желудок чудесным образом успокаивается.

— Спасибо, что ты тогда сошел с ума и взял меня замуж, — говорю куда-то ему в грудь.

— Спасибо, что свела с ума, Белочка.

Это тоже наш маленький ритуал — каждый раз при встрече напоминать друг другу, какие мы “скороспелые” и счастливые.

Когда в школе узнали, что я выхожу замуж — разговоров было много. Потом начались сплетни о том, что где я — а где такой мужчина, он точно ее бросит. Теперь остались только злые завистливые взгляды в спину, когда я приезжаю на работу на подарке Валеры — красивой белой машине, кажется, “БМВ”.

— Раздевайся, или в душ, а я пока накрою на стол, — целую его в колючую щеку, но муж как всегда ловит меня за секунду до побега и целует в губы — жадно, с голодом, от которого у меня подкашиваются ноги. Все говорят, что медовый месяц в семье заканчивается примерно через пару месяцев совместного проживания, но у нас как-то все равно наоборот — интимная жизнь стала такой активной, что... гмм...

Ну вот как ты ему скажешь, а, Наташ?!

Пока я вожусь на кухне, накрывая на стол, разбуженная шумом Торпеда прилетает навести свои порядки. Она до сих пор “крошит” в тарелки Валеры ореховые очистки, и мы пришли к выводу, что это проявление ее беличьей любви. Она его подкармливает. Хотя у мужа есть теория о том, что она просто считает его большим деревом и таким образом “удобряет”. Мы с ней не воюем — мы просто меняем тарелку.

Когда слышу, как из ванной хлопнула входная дверь, еще раз репетирую речь и...

— Наташ? — Валера появляется на пороге кухни в домашних штанах и с выражением глубокой задумчивости на лице, потому что держит в руках маленькие плюшевые пинетки.

Мне хочется треснуть себя лопаткой по лбу.

Ну вот что ты за рассеянная, а?!

Я так долго их выбирала — чтобы желтенькие, с помпонами, чтобы красивенькие, и даже коробочку для них сама сделала, положила внутрь открытку с аистом — и забыла все это спрятать!

Краска густо заливает лицо, когда муж чуть склоняет голову к плечу, разглядывая то меня — то снова пинетки.

Надо что-то сказать, да.

— А это чье? — Валера выглядит странно растерянным.

— Третьего члена семьи, — выдаю почти без пауз на одном дыхании — и тут же натыкаюсь на осуждающий взгляд кота. — Ну, то есть, формально — пятого, но если отсортировать по размеру, то...

— Наташ? — Валерий хлопает глазами.

— Вот так, — произношу на выдохе.

Мы не планировали детей чтобы вот так — сели и спланировали, как положено, с датой и выбором знака зодиака.

— Эммм... — Издает вот этот странный звук муж — и делает шаг ко мне. Становится так близко, что вижу капельки воды, стекающие по его широкой груди, которые сейчас немного вибрируют — так сильно бьется его сердце. Так же, как и мое собственное. — Мы ребенка ждем, жена?

Приподнимает мое лицо к своему. Смотрит тем самым взглядом, в который я влюбилась еще в самую первую нашу встречу — серым, внимательным... очень-очень теплым. Я еще не знаю, что он в итоге скажет, но почему что уверена, что он будет самым лучшим в мире отцом — будет учить сына постоять за себя и защищать тех, кто сам не может, а дочку — носить на руках и баловать.

— Ждем, да, — отвечаю, набравшись смелости.

— Ух-ты!

— Ты не против? — закусываю губу.

Он сгребает меня в охапку, поднимает на руки, кружит — как хорошо, что теперь такие его маневры не грозят рухнувшими стенами.

— Так, ну что, надо строить дом! — Тащит меня не на кухню, а в спальню. Я до сих пор иногда краснею, когда он вот так — порывисто и без предупреждения. — Дерево я точно садил, сына сделал, так что...

— Я еще не знаю, кто там, — смеюсь, когда бросает на кровать и опускается сверху. Так приятно царапает щетиной щеки, что я невольно тянусь ближе, потираюсь, балдея от этой невероятной мужественности.

— Пацан будет, — уверенно говорит Валерий. — И дочка, через пару лет.

Мы вместе всего год — кто-то скажет, что совсем маленький срок.

Это правда.

Но я успела выучить главное — у моего мужа слова с действиями никогда не расходятся.