Руны врали. Снова. Они опять предвещали мор, чуму, разорение и скорую гибель всему.

Я смела гадание и вздрогнула: на меня в упор смотрела баба-яга. Седые волосы, не прибранные ни в косу, ни под кичку, укрывали ее до пят. Половина лица — старуха, вторая половина скалилась черепом. То, что на живой половине выглядело сочувствующей улыбкой, на мертвой пугало вдвойне. Может быть, когда-нибудь я и смогу привыкнуть к ее облику.

— Гадай не гадай, а от судьбы не убежишь, — проскрипела она. — Сегодня я проводила в Навь водяницу.

— Погоди, так она и без того…

Старуха скрипуче рассмеялась.

— Она и без того была мертва, да. Но оставалась здесь. А сегодня ушла туда. Для души, наверное, и хорошо, а для нас ничего хорошего.

Я вздохнула, растеряв все слова.

— Страшно, — кивнула она. — Мне тоже страшно.

Старуха исчезла. Я подпрыгнула снова: слишком уж неожиданно было увидеть на ее месте мужчину. Городской. Богатый — об этом кричало все, от белых холеных рук до вышитого жилета. Черные волосы рассыпались по плечам. Черный, нездешний взгляд, под которым мне сразу захотелось нащупать оберег от сглаза.

Он улыбнулся — той улыбкой, что должна была растопить любое девичье сердечко и силу которой он, судя по всему, прекрасно знал. Навидалась я таких в городе, век бы их не вспоминать.

— Здравствуй, красавица. Не скажешь, кто здесь на постой пускает? Готов полушку в день платить.

Зубы сами стиснулись так, что заныли челюсти.

— Не подаю, — буркнула я.

За спиной скрипнула дверь.

— Алеся, как ты гостей привечаешь? — Кой леший вынес мать на порог дома именно сейчас? — Можете у нас и остановиться, — залебезила она. — Живем небедно, кровать я вам уступлю, и занавеска найдется, чтобы ваш покой не смущать.

— Матушка!

— Вот в свою избу уйдешь, в ней и станешь распоряжаться.

Эти слова были хуже удара под дых. Пока я пыталась протащить воздух в грудь, матушка уже скрылась в избе вместе с чужаком. Вернулась с ведрами.

— Замуж тебя все одно никто не возьмет, а так, может, хоть внуков на руках покачаю. На вот, за водой сходи.

Я медленно выдохнула, глотая готовую вырваться ругань. И с родительницей так говорить грех, и хозяева срамную брань не выносят. Сквернослову непременно все его слова отольются.

Едва я вышла с ведрами за калитку, как пришлось проворно отскочить. По улице летела свинья, на которой восседал, вцепившись ей в уши, пятилетний малец. Следом неслась стайка детишек мал мала меньше, все в только неподпоясанных рубашонках. Верещали они, пожалуй, даже громче свиньи. Наконец «лошадь» все же сбросила всадника и умчалась за угол. Мальчишка, ничуть не огорчившись, отряхнул подол и, подбежав ко мне, обнял.

Полгода назад я отливала ему заикание на воск. Удивительно, как за какие-то несколько месяцев угрюмый и боязливый ребенок превратился в маленький ураганчик, заводилу всех игр среди сверстников.

— Алеся, ты чего к нам не заходишь?

Я потрепала его по белобрысой макушке. Не говорить же, что его бабка едва не протянула меня клюкой. «Неча тут выглядывать, я еще тебя, ведьму, переживу!»

— Зайду, непременно. А лучше ты сам заходи. Я почти всегда дома.

— Так мамка не велит к вам на двор соваться, — простодушно признался он.

— Матушку слушать надо.

Он кивнул и побежал к остальным. Я двинулась к колодцу. В Светлый день грех работать — в смысле по-настоящему работать, в поле — и на улицах деревни хватало людей. Кто-то, завидев меня, кланялся, пряча глаза, кто-то тайком творил охранные знаки, иные отворачивались, будто от пустого места. Матушка была права: замуж меня не возьмут. Кому нужна жена, которая за недоброе слово может в Навь отправить?

Бабы, болтавшие у колодца, при виде меня притихли. Я не остановилась, пошла к роднику у реки — там и вода чище, и нет чужих взглядов, сверлящих спину. Наверное, когда-нибудь привыкну, но пока еще слишком мало времени прошло.

За спиной раздались шаги, оглядываться я не стала. Кто-то цапнул меня за локоть, я обернулась — резко, так что висящие на коромысле ведра качнулись вместе с ним и от души врезали под ложечку схватившему. Так и есть, этот, городской. Свои бы нипочем не осмелились исподтишка хватать — а ну как прокляну прежде, чем пойму, что мне не желают вреда… точнее, не хотят его причинить.

Он сложился, но быстро выровнял дыхание. Улыбнулся, будто вовсе не испытывал боли.

— Что ж ты такая неласковая, красавица?

— Али мало тебе ласки показалось? — хмыкнула я, поправляя коромысло. — Добавки надобно?

— К такой-то ласке я хоть и непривычен, но второй раз не попадусь. От настоящей не откажусь.

Я молча зашагала дальше. Он не отставал.

— Может, тебе мало полушки, что я твоей матери обещал?

— Матери ты за постой обещал, я к кровати не прилагаюсь.

— Да ладно тебе ломаться. Я парень щедрый, сговоримся. Хочешь — ленту в косу, а хочешь — и жемчуга на шею. Такой красоте достойная оправа нужна.

Он попытался поймать меня за руку я отодвинулась так что его пальцы ухватили воздух.

— Для такой щедрости у меня лавки нет. Бери с торгу там, где привык, — может, и на жемчуга разоряться не придется.

Он усмехнулся, пошел следом — поодаль, и на том спасибо. Что руки распустит, я не боялась. Русалки в перелеске у речки очень не любили таких, которые не умеют члены свои держать при себе. Я выудила из родника ведро, не удержалась, отпила — студеную, аж зубы заломило, и удивительно вкусную воду, куда вкуснее, чем в деревенском колодце. И едва не опрокинула ведро, когда от реки долетел бабий вой.

И ведь случиться-то нечему было. До Купалы в воду никто в здравом уме не полезет. С мостков кто в воду свалился? Так у мостков неглубоко, и водяной там не озорует — конечно, если почтить его как полагается.

— Ведьму, ведьму зовите! — закричал кто-то.

Забыв о ведрах, я помчалась к реке.

К берегу шла лодка, двое крепких парней отчаянно работали веслами — так, словно от скорости зависела чья-то жизнь. Еще двое застыли истуканами на берегу. Стайка девушек сбилась вокруг одной, закрывшей лицо руками и голосившей во все горло.

Неужто кто-то с лодки в воду упал?

Река взбугрилась, выпуская хозяина. Я мысленно поморщилась. Водяной мог явиться холеной выдрой или жирной уткой, в погоне за которой охотник сам рванет в омут, а то и вовсе красивым парнем, чтобы заманить к себе девку или бабу, или справным мужиком, балагуром и весельчаком, способным заболтать до полной потери бдительности. Но сейчас он, будто специально, выбрал свой самый отталкивающий облик. Синее опухшее лицо утопленника, раздутое тело, торчащий живот, мужское достоинство чуть ли не до колен.

— Мой он, — сказал хозяин. Голос его звучал странно. Про человека я сказала бы: хрипло, как с простуды, но хозяева — духи от духа этого мира. — Удаль хотел показать, на спор решил реку переплыть.

— Козьма? — поняла я. — Дурак городской!

Когда-то родители отдали парня рядчику, собиравшему детей для работы в городе. Козьма попал в лавку. Вернулся с месяц назад, сказал — невесту выбирать. Девки, конечно, как мухи на мед послетелись. И то поглядеть: сапоги гармошкой, рубаха фабричная, жилет атласный, а кушак под ним и вовсе шелковый. Да нашлась одна, которая стала нос воротить. Как водится, к ней-то он и прикипел.

Дуня-то и выла сейчас в голос, закрыв лицо ладонями. Подружки, похоже, сказали, что я здесь, потому что она вскинулась и, растолкав их, рухнула передо мной на колени.

— Если нужно, отдай меня вместо него! Это я во всем виновата!

Водяной ухмыльнулся и закивал. Водяницу, значит, яга проводила…

Я еле удержалась, чтобы не показать ему кукиш: старые привычки быстро не забываются. Однако такими жестами, по-хорошему, вообще разбрасываться нельзя, а уж совать кукиш в лицо Хозяину — тем более. Все равно что мужскими причиндалами перед ним потрясти.

— Ты-то чем виновата? — вздохнула я.

— Он спросил: «А если реку переплыву — пойдешь за меня?», а я, дура, возьми да и скажи, мол, переплыви сперва.

Я вздохнула.

— Его никто за язык не тянул и в реку не толкал. Где его одежда?

— Вон лежит, — оглянулась Дуня.

Я подошла к брошенным на берегу вещам — люди расступились, давая дорогу.

Со стуком врезался в берег нос лодки. Двое парней вытащили утопленника. Одного взгляда на синее лицо хватило, чтобы понять: бесполезно и пульс щупать, и полированную монетку к носу подносить. Я взяла его нож, отхватила с пояса кисточки. Срезала у Козьмы прядь волос. Парни смотрели на меня одновременно со страхом и надеждой.

— Добрая ты, — проскрипел водяной. — Ради дурака… Я-то от силы не откажусь, а тебе сутки отлеживаться.

— На том свете отлежусь, — фыркнула я, волосами утопленника превращая кисточку с его пояса в куколку. Две руки, две ноги, перевязь пояса. Хорошо, когда сила есть, — волосы будто сами оборачивались вокруг нитяных прядей.

— Да что ж вы стоите, как будто нелюди какие! — завопил городской и рванулся к нам.

— Не лезь! — огрызнулась я. Вот же, приперся на наши головы!

Парни молча сдвинулись, отгораживая друга от чужака.

Я сдернула с шеи узелок с солью — оберег от порчи, такой многие носят. Только в моем еще была завернута иголка. Стиснула в кулаке узелок вместе с куколкой — заменой покойника.

— Дать даю, взять прошу, — зашептала я, глядя в глаза водяному. — Кровь моя за душу его, соль моя…

За спиной закричали. Что-то толкнуло меня в спину — падая, я разжала руки. Откуда ни возьмись сиганула с ветки русалка, подхватила окровавленный узелок и исчезла — только смех рассыпался по ветвям ивы.

— Жульничать вздумали? — прорычал водяной. Река потемнела, пошла рябью.

Я приподнялась на локте. Четверых крепких парней разбросало по лугу. Кто-то казался бесчувственным, кто-то тряс головой, пытаясь очухаться. Городской склонился над Козьмой, и вокруг обоих свивалась магия. Не ведьмовская сила — а магия, я такой вдоволь насмотрелась в городской больнице. Магия вынимала воду из легких, подстегивала сердце, заставляя кровь бежать по сосудам.

Может быть, это бы и помогло, имей чужак дело с младенцем, выскользнувшим в лохань из рук уставшей матери, или пьяницей, свалившимся в реку. Но не сейчас.

— Не смей! — закричала я. — Отойди от него!

Он вскинул руку, отмахнулся от меня, будто от комара. Меня отшвырнуло, удар о землю вышиб воздух из легких. Утопленник сипло вздохнул. Счет шел на мгновения.

Не знаю, откуда у меня взялись силы встать. Я подскочила к Дуне. Схватила ее за локоть, указала на реку, где рядом с водяным стоял Козьма, ошарашенно глядя на суету на берегу.

Она увидела, хоть и неоткуда было взяться в ней силе, позволяющей видеть. Похоже, действительно небезразличен ей был этот балбес. Поклонилась мне, низко, до земли, и шагнула к реке.

Тот Козьма, что стоял рядом с хозяином, беззвучно закричал. Девушка покачала головой. Потянула из косы ленту, распуская волосы.

— Что ты творишь, дура? — заорал городской.

Шаг, еще шаг.

— Уйдите, красны девки, да не ждите, — затянула Дуня. — Ох, я себе сильного роя выловила…

Одна из ее подруг отмерла, подняла из травы ленту.

— Не плачь, Дуня, не кручинься…

Очнулись и остальные.

— В чужом дому пригодишься, — понеслись над рекой девичьи голоса.

Городской подскочил. Посмотрел на Козьму. Шагнул к «дуре». Снова потянулся магией к утопленнику.

Водяной улыбнулся, тряхнул головой. Исчезла одутловатость с лица, показались скулы, волосы завились густыми кудрями, как и борода. Раздались плечи, подтянулся живот.

Когда вода дошла девушке до пояса, городской все же бросил почти ожившего покойника, метнулся к ней. Но водяной уже протянул перепончатую лапу. Дуня, не дрогнув, вложила в нее ладонь, и оба исчезли.

Лента рассыпалась водяными каплями, потекла по траве ручьем.

Исчез из воды Козьма — а тот, что на берегу, рывком сел и закашлялся.

Я от души врезала городскому по щеке.

— Какого лешего ты влез! Убирайся из нашей деревни, и чтобы духу твоего здесь больше не было!

Ярослав

Кажется, наука мчится вперед — куда там новомодным поездам! Газовые фонари прогнали с улиц тьму, а вместе с ней — татей и убийц. Водопроводы удалили из городов убийц невидимых, которые раньше выкашивали целые кварталы. Пароходы везут людей и грузы, не оглядываясь на течение рек, вакцины против бешенства и черной язвы спасли тысячи людей от неминуемой смерти.

Но стоит отъехать от столицы на несчастную сотню верст и проваливаешься в какое-то глухое, дремучее прошлое. Где люди до сих пор верят в девять сестер-трясавиц и Моровую Деву, а знахари пользуются этой наивной верой, чтобы обманывать людей. Хуже того — в этом глухом, дремучем мире, который кажется вовсе не соприкасается с цивилизацией до сих пор живет воплощенное зло. Ведьмы, которые отреклись от истинных богов, поклоняясь темным духам. Ведьмы, сила которых — у меня язык не поворачивался назвать эту мерзкую сущность магией — должна быть истреблена.

Ради этого можно и потрястись в телеге, рискуя быть раздавленным вонючей бочкой с керосином, приземлиться после очередного прыжка на ухабе на мешок с точильными камнями а то и вовсе напороться на лезвие косы.

— А ты, барин, чего в наших краях потерял?

Возчику было скучно, ему в кои-то веки достался попутчик появилась возможность не затыкаться всю дорогу. Я ему не мешал — отличный повод многое разузнать не задавая прямых вопросов, лишь подталкивая словоохотливого рассказчика. Жаль, что его болтовня не могла прогнать гнетущее чувство внутри. Словно я уже видел очертания этих поросших лесом холмов, сиреневые от кипрея перелески, вдыхал густой аромат цветущих трав и смолы, но не с радостным предвкушением нового, а с каким-то обреченным отчаяньем.

Я прогнал эти мысли. Ничего сверхъестественного в этом «уже видел» я не находил — после смерти мамы и новой женитьбы отца пришлось покататься по стране от одних родственников, согласных меня приютить, к другим. Да после того как вступил в орден, наездился вдоволь. А предчувствий, как известно, не существует.

— Бытописец я. Чем глуше деревня, тем мне больше пользы.

— Это от чего же?

— Я записываю, где как люди живут, какие песни поют, во что верят.

— Дык в то же, что и все. Велеса почитаем — как без его пригляда скотинка-то? А я особо, раз он и за дорогами и торговлей приглядывает. Рожаниц чтим. Перуна, само собой, не забываем, да и остальных…

Я кивнул. Ни разу за время своих странствий я не встречал места, где люди не полагали бы, будто по-настоящему чтят истинных богов. Да только почитание это порой принимало такие формы, что хотелось сжечь деревню под корень. Как в той, где во время засухи выбирали самого красивого и здорового ребенка, убивали и под радостное пение разрубали на части и закапывали в четырех углах полей. Конечно, и там не обошлось без ведьмы. Тогда-то я и понял, что выбрал верный путь, и горько пожалел, что клялся свято блюсти устав Братства Оберегающих. Пришлось дождаться очищающих, чтобы свершилось правосудие — но не справедливость. Я видел потом ту ведьму — санитаркой в больнице и, конечно же, она не помнила ничего из того, что творила. Моя бы воля — заставил бы и вспомнить и заплатить.

— Поди и домовым блюдце с молоком не забываете поставить? — не удержался я.

— Как же дедушке-то не поставить? А ну как забидится, да ночью душить начнет?

— Это называется «сонный паралич» — не удержался я. — Болезнь такая, а домовой тут вовсе ни при чем.

— Все-то вы городские знаете, да ничего не понимаете. Еще скажи, что желтею не трясовица насылает

Я не стал спорить — бесполезно. Попытался вытянуться на дне телеги, спина уже ныла не хуже чем у древнего старика — но в бок впился точильный камень. Я выругался. Возчик оглянулся.

— Ты бы язык попридержал. Оно, конечно, крепкое словцо душу облегчает, да Купала скоро.

— И что? — не понял я.

— Сейчас все Хозяева в особой силе, а они таких слов очень не любят.

— А говоришь, богов истинных чтите.

— Все-то вы, городские, знаете, да ничего не понимаете, — повторил он. — Боги — они как цари, за всем миром присматривают, им в каждую избу да в каждый колодец соваться недосуг. На то хозяева и приставлены. Ты же к царю из-за каждой пропавшей овцы с челобитной не пойдешь, верно?

Я фыркнул.

— Интересная теория. А пожаловаться на местного хозяина, как на глупого или жадного барина, который своих людей поедом ест, можно?

Мужик покачал головой, глядя на меня как на неразумного младенца.

— Это люди бывают глупые, или жадные, или несправедливые. А Хозяева по законам самого мира живут. Они не добрые и не злые, они такие, какие есть и другими быть не могут.

Он выпалил это будто давно заученную молитву, и я не выдержал, полюбопытствовал.

— Это кто так говорит? Жрецы здешние?

— Нет. Жрецы богов славят, как им и полагается. Алеся так говорит.

— А кто она?

— А это, мил человек, наше дело. Захочет — она тебе откроется, а не захочет, значит, оно тебе и не надобно.

Что ж, открываться мне она не захотела. Но я и без того увидел достаточно, чтобы понять — пора звать очищающих. А ведь ни за что бы не подумал, что за этим прекрасным лицом прячется воплощенное зло. Но то, как она убедила несчастную девчонку утопиться, говорило само за себя.

Как бы ни сжималось что-то у меня внутри при мысли, что эти глубокие серые глаза потеряют разум, что с губ — этих пухлых губ, которые меня так и тянуло поцеловать — исчезнет ироничная усмешка, что перестанут с них срываться едкие слова и останутся только «да» и «как прикажете».

Оплеуха обожгла лицо. Я невольно дернулся, в последний момент остановив уже начавший подниматься кулак — не дело бить женщину, даже если она очень нарывается. Ведьма не отшатнулась. Осела в траву у моих ног, так что я даже опешил прежде чем понял — не покорностью это было, просто свалилась, будто последняя вспышка отняла у нее все силы. Лицо даже не побелело — стало серым как неотбеленый холст, разом заострился нос, посинели губы и мочки ушей.

Я потянулся к магии еще до того как осознал, что собираюсь спасать от острой сердечной недостаточности ведьму. Ведьму! А за ее спиной возникла седовласая неприбранная старуха.

С голым черепом вместо половины лица.

Я выпустил нити. Не знаю, каким чудом не заорал, как заорал пятнадцать лет назад, увидев эту старуху рядом с постелью матери. Как орал, просыпаясь посреди ночи, когда эта ухмылка являлась в кошмарах.

Ведьма оглянулась, будто проследив за моим взглядом. Жаль, теперь я не мог видеть ее лица, чтобы понять, не схожу ли с ума. Вздрогнул, когда кто-то все же заорал в голос. С силой заставил себя отвести взгляд от жуткого лика.

Парень, что едва не утонул держал в руках обручье, какими девки перехватывают рукава и выл. Остальные переминались вокруг него, и никто не пытался даже сказать, что такое поведение недостойно мужчины.

Что-то — кто-то — шевельнулся в траве. Я повернулся, стискивая кулаки так что ногти впились в ладони — не закричать, не испугаться. Но галлюцинация развеялась, как и положено галлюцинации, а ведьма пыталась подняться. Я протянул ей руку — невыносимо было смотреть на эту беспомощность. Но она не приняла ее. Еще и глянула так, будто я был последним отребьем. Гнев обжег грудь. Целитель не должен желать благодарности — но, в конце-то концов, это я спас дуралея, который на спор попытался переплыть широченную реку, полную водоворотов, даже отсюда видно. И что за это получил? По морде?

Ведьма шатаясь, будто вот-вот снова свалится, подошла к воющему, и люди расступались перед ней. Присела, точнее, упала рядом, обняла парня, что-то зашептала. Я напрягся, готовый, если что, отшвырнуть ее и удержать его. Но он никуда не рвался. Вытер лицо рукой в «гусиной коже» — уже бы одел его кто-нибудь, что ли, после утопления и так пневмонии нередкое дело, так еще и простынет сейчас!

Парень высвободился из объятий ведьмы, положил ладонь на грудь.

— Она здесь. Она всегда будет здесь.

Та снова сказала что-то, что я не услышал. Парень начал одеваться — наконец-то. Двигался он, будто деревянный, но все же двигался, и непохоже было, что случившееся на нем отразилось. Все-таки не зря преподаватели говорили, что из меня получится хороший целитель.

Друзья подхватили его под руки и увели, неприязненно косясь на меня. Сами дураки, нечего было на мага с кулаками кидаться. Осталась только ведьма, так и сидящая в траве. Синева с губ и ушей ушла, но выглядела она все равно паршиво. Я начал собирать диагностическое заклинание.

Она вскинула голову.

— Не лезь! И без того уже наворотил дел.

— Я?! Я его спас, вообще-то!

Она расхохоталась, и от этого смеха у меня озноб пробежал по хребту. Она безумна. Совершенно безумна.

— Спас? Да ты, считай, своими руками Дуню утопил!

— Я?! Да это ты ее заворожила! Что она тебе сделала, что ты ей так отомстила? Парня увела? Этого, который реку ради нее переплыть собирался?

— А ты всех встречных-поперечных по себе судишь, или только я такой чести удостоилась? — голос ее звучал еле слышно, но яд в нем обжигал не хуже крапивы.

— А зачем тогда?

— А за тем, что ты чуть было упыря не поднял! Душу водяной забрал, а тело без души — упырь и есть! Ты чуть всю деревню нашу не угробил, спаситель этакий! Если бы не Дуня, тебе бы первому конец пришел!

Я не выдержал, все же вздернул ее за грудки и заорал в лицо.

— Что за бред ты несешь? Вы здесь все вконец ох… — она зыркнула на меня так, что я прикусил язык и поправился. — Ополоумели?

Разозлился еще пуще, теперь уже на себя — я что, поверил в эту чушь насчет хозяев? Или испугался полумертвой — с чего бы, кстати? — ведьмы? Завернул в четыре этажа такое, что даже при мужиках говорить-то не стоило, не то что девчонке в лицо.

Она не испугалась и не смутилась. Как ни вглядывался я в серые прозрачные глаза, ничего в них не было, кроме презрения. Разве что бесконечная усталость.

— Уходи, — повторила она. — Здесь тебе не место. Возвращайся в свой город, он для тебя простой и понятный. Исцеляй своей магией и не суйся туда, где ты ни на что не годишься.

— Раскомандовалась! — процедил я.

Выпустил ее ворот — девка снова осела в траву — и зашагал в деревню.

У дома ведьмы меня ждали. Да не четверо парней, а десяток дюжих мужиков. Хозяйка дома стояла у калитки. Протянула мне монету, что я оставил за первый день постоя.

— Не обессудь, барин. Хоть ты и гость, но против мира я не пойду. Ты приехал и уехал, а нам здесь жить. Ступай себе с богом.

Наверное, я бы мог справиться и с этими — против магии с кулаками выходить, все равно что с ножом против пулемета. Но чем бы я тогда отличался от ведьмы? Да и не было смысла оставаться в этой деревне. Все, что мне нужно было я уже разузнал, оставалось только дождаться очищающих.

— Позволь вещи забрать.

Мешать мне не стали. Как не стали и провожать до околицы — но откуда-то я знал, что не стоит испытывать терпение местных. Ничего, заночую в лесу. Не впервой.

Алеся

Было так тихо, что поверхность лесного озера выглядела гладкой, будто стекло, а по лунной дорожке, казалось, можно было пройти прямо до того берега. И по этой зеркальной глади — как раз по лунной дорожке — плыли четыре венка.

Я улыбнулась. На Купалу девчонки всегда гадают: пускают венки по воде и смотрят, куда их понесет течение. Если венок поплывет к противоположному берегу, быть замужем в этом году. Если закружится на месте — еще год ждать. А утонет — беда.

Но улыбка тут же увяла. Кто будет пускать венки в стоячее озеро? Как они могут плыть, когда ни единого ветерка. Да и слишком медленно-торжественно плыли они, и почему-то напоминали не девичьи уборы, а погребальные лодки.

Я поднесла к глазам пятый венок. Не знаю, откуда он возник в моих руках. Белая пышная кашка и ландыши, белые же маки и белые водяные лилии. Меня совершенно не удивило, что они никак не могли встретиться в одном венке, зато очень заинтересовало, почему в нем не было ни единого цветного пятнышка.

— Бросай! — окликнул меня звонкий девичий голос. — Бросай!

Я замешкалась, не понимая, ко мне ли обращаются. В следующий миг цветы в моих руках безжизненно повисли, чтобы еще через несколько мгновений рассыпаться пеплом. Ветер пронесся над озером. Луна стала алой. И под зловещий мужской хохот из воды полезли черные тени, сдвигаясь вокруг меня.

Я вскрикнула. И проснулась.

На меня в упор смотрело наполовину костяное лицо Яги.

— Что, пора? — спросила я ее.

Она усмехнулась живой половиной лица.

— А что, торопишься?

Я пожала плечами.

— Не тороплюсь, но не просто же так ты тут сидишь?

— И не боишься?

— Боюсь, — призналась я. — Да только есть ли на этой земле хоть один человек, за которым ты никогда не придешь?

— Человека нет, — согласилась она. — Существа — есть. Хотя совсем недавно я бы тебе сказала, что за водяницей никогда не приду. А вот поди ты.

Она помолчала, качая головой. Я тоже молчала. Если сама Яга, которая была вечно и будет вечно, не понимает, то где ж мне понять. Только при мысли об этом по спине пробежал озноб.

Что, если руны не врали?

— Нет, тебе не пора, — сказала она наконец. — Не понимаю, что тянет меня к тебе. Но провожать тебя я пойду не сегодня.

«А когда?» — завертелось на языке, и я прикусила его. Не то это знание, что под силу обычному человеку. Мне так точно не под силу.

— Ты — и не знаешь, зачем пришла? — приподняла бровь я.

— Даже боги всего не знают, а куда уж скромным проводникам вроде меня. Твое время не сегодня. И не завтра. Отсыпайся. Ритуал тебя здорово измотал, после него хорошо бы сразу в постель, а ты еще кулаками махать…

Я поморщилась, вспомнив городского. И правда, стоило держать себя в руках. Все равно он ничего не понял. И не поймет.

Яга исчезла, как водится, без предупреждения. Я уставилась в потолок. Приснится же такое! И забывать никак не хочется. Хотя я прекрасно осознавала, что сон — это всего лишь сон и кошмары, явившиеся в нем, не обязательно должны воплотиться в яви. Конечно, бывают и вещие сны, но сегодня не тот день, чтобы им приходить. Потому этот — просто пустой.

Но успокоиться не получалось.

Я слезла с лавки и сунулась в стоящий под ней сундучок. На самом дне лежали пухлые тетради в кожаном переплете — записки моей предшественницы. Хоть и говорят, что у каждой уважающей себя ведьмы должна быть своя книга заклинаний, на самом деле большинство из нас неграмотны. Моя предшественница была исключением. Как и я.

Записок она оставила много, и, когда выдавалась свободная минута, я перелистывала их. Часть — то, что касалось хозяев, примет, заговоров и ритуалов, — старательно переписывала себе. Остальное никому знать не надо. Эти тетради были скорее ее дневниками — все равно прочесть некому — чем рабочими инструментами. Когда я закончу их переписывать, спрячу подальше, чтобы не тревожить память старой женщины.

Что-то я такое помнила… А, вот оно:

«Говорят, наша сила идет от самой Морены. Некогда она сплела из собственных волос, луговых и лесных трав пять венков, чтобы одарить ими пять человеческих дочерей. Так они и обрели способность видеть изнанку мира и разговаривать с хозяевами. Чтобы потом передать свой дар по наследству.

Легенды на то и легенды, чтобы быть лишь красивой выдумкой. Иначе не пришлось бы мне всю жизнь бояться внезапной гибели, как теперь я боюсь, что не найдется в деревне подходящей души, которой я бы могла передать свою силу. Не просыпалась бы в холодном поту оттого, что мне снится, будто я не успела этого сделать и брожу неупокоенной душой, обреченная скитаться до скончания веков».

Я убрала тетради обратно. Что такого нашла во мне старуха, с которой я за всю жизнь не перемолвилась ни словом?

Снова, как наяву, вспомнился тот день, когда я вернулась из города. Раздавленная, опозоренная, с клеймом пусть и невольной, но убийцы. Хотя я совершенно точно знала, что не ошиблась и ничего не перепутала, но кто мне поверит?

Вдоволь нарыдавшись на плече у матери, я пошла за водой. У колодца, как всегда, стояли девчонки.

— Ой, городская выскочка наша вернулась! — пропела одна.

— Видать, несытно там жилось да несладко спалось, раз обратно прискакала, поджав хвост, — заметила другая.

В детстве я не раз поколачивала обеих — за ядовитый язык. И сейчас бы поколотила, если бы рот разинули. Но в тот раз рана была слишком уж свежа. Я уезжала, чтобы стать целителем. Все пошло прахом, и моя жизнь, как мне тогда казалось, тоже. Я прошла мимо них, как сегодня, решив набрать воду в роднике у реки.

Я склонилась с одним ведром, со вторым, а когда распрямилась, рядом со мной стояла старая ведьма. Не знаю, как она успела подобраться так тихо — совсем дряхлая, сгорбленная. Кажется, уже и видела плохо, судя по тому, как подслеповато она щурилась на меня.

— Алеся наша вернулась, — проскрипела она.

Будь я такая же, как прежде, я бы шарахнулась от нее, как сейчас шарахались от меня на улице люди. Но я-то знала, каково быть оклеветанной. И тогда мне подумалось: может быть, и на ведьму нашу люди зря возводят напраслину.

А старуха с неожиданной прытью цапнула меня за запястье. Я попыталась вырваться и не смогла. Бабка, которая, кажется, едва стояла на ногах, росточком мне до пояса — потому, что большую часть ее роста скрывал выросший от дряхлости горб, — держала меня так, что я с места не могла сдвинуться.

А старуха сорвала с пояса нож и полоснула мне по запястью.

— Макошь, пряха-нить, переплети! — забормотала она.

Вернув нож на пояс, она сжала мою руку поверх раны, уставилась мне в глаза. Я увидела, что взгляд у старухи, который только что был водянистым, бесцветным, обрел молодую голубизну и остроту.

— Что было моим, теперь станет твоим. — И голос ее не дребезжал, звучал сильно и ровно. — Кому я служила, тому и ты будешь служить.

Окровавленной рукой она снова схватила нож, вложила мне в ладонь, своими пальцами сомкнув на скользкой от крови рукояти мои. И рухнула замертво.

Рядом с телом старухи появилась еще одна. Левая половина лица скалилась черепом, левая рука высовывалась из рукавов голыми костями.

— Ну, здравствуй, — сказала она мне.

Я сомлела прямо там, у родника.

Дверь, распахнувшись, шарахнула об угол лавки, прерывая мои воспоминания. В избу влетела старуха — бабка Матвея, того мальца, которого я заговаривала от заикания. Взмахнув клюкой, она с руганью бросилась на меня.

Я не пошевелилась. Старуха споткнулась на ровном месте, не дотянувшись до меня. Дедушка-домовой — за порядком приглядывал исправно и своих в обиду никому не давал.

Распластавшись на полу, бабка не успокоилась. Завыла, заколотила клюкой по полу. В бессвязных воплях слышались проклятья. В мой адрес. Я уже собиралась встать, отобрать у нее клюшку, а саму вытолкать за порог: даже старость не оправдывает того, кто оскорбляет хозяйку в ее собственном доме. Но тут в дверь вбежала ее невестка и, не обращая внимания на бабку, рухнула передо мной на колени.

Что-то случилось, что-то совсем из ряда вон. Каковы бы ни были отношения между свекровью и невесткой, при людях младшая к старшей всегда почтительна. А тут — не подняла, не спросила, что случилось, а едва ли не перешагнула через нее.

— Матвей мой пропал! — всхлипнула женщина. — Вчера вечером домой не вернулся. Парни везде искали, да не нашли. Помоги!

Как вчера не вернулся, если я с ним говорила? Ах да. То, что для них «вчера», для меня сегодня. То время, что я провела в беспамятстве, восстанавливая силы, выпало из жизни. Я даже как до дома добиралась, толком не могла вспомнить.

— Кого ты просишь?! — заорала старуха. — Она же его украла для своих дел черных! Наверняка от Матвеюшки-то нашего давно одни косточки остались. Говорила я тебе — не води мальца к ведьме! Тихий был да смирный, а как ведьма над ним пошептала, так и не узнать. Сперва душу украла, а теперь и тело…

— А не ты ли, дура старая, сынка моего прокляла? — взвилась женщина. — Не ты ли кричала: «Чтоб тебя русалка забрала»?

— Не было такого! Врешь!

— Было, мальчишки соседские слышали!

— Тихо! — гаркнула я. Обе женщины заткнулись, и я добавила: — А то немоту нашлю.

Обе, как по команде, закрыли ладонями рты.

Я поколебалась немножко, но все же решила уважить старшую и обратилась к ней первой:

— Рассказывай, что случилось.

Вместо рассказа на меня полился поток брани и проклятий. Если эта женщина и в своем доме так же несдержанна, как в моем, неудивительно, что дела у ее семьи идут все хуже и хуже. Удивительно, как род ее мужа до сих пор не пресекся окончательно. Хотя… Сын у нее единственный. Матвей, пятилетка, у невестки первенец, остальные дети вовсе на этом свете не задерживались.

Я хотела приказать старухе замолкнуть, но слова извергались из нее будто рвота — и остановить их было не проще. Вздохнув, я вынула из-под лавки сундучок с рукоделием, достала оттуда иголку с ниткой и лоскут. Молодая ойкнула, старуха не отреагировала. Начинает выживать из ума или привыкла к безнаказанности?

— То не нитка по ткани, то чары по рту шьют, зашивают рот, замыкают, — пробормотала я.

Бабка осеклась на полуслове, замычала, глядя на меня вытаращенными глазами. Ее невестка осенила себя священным знамением.

— Говори теперь ты, — велела ей я.

— Матвей… Матвейка вчера домой не пришел. Уж и ребятишки его кликали, и парни искали — ни следа. А потом рассказали мне… — Женщина всхлипнула. — Что он из курятника два яйца стащил. Свекровь моя, как узнала, так на него и напустилась, поленом отходила. А что кричала при этом — так и повторять боязно.

— Понятно, — вздохнула я. — Получается, она сама, своим языком, внука и сгубила. Русалкам отдала.

Старуха замотала головой. Мать мальчика, охнув, замахнулась на нее. Я жестом остановила женщину.

— Оставь. Хозяева уже от нее отвернулись. Домовой ушел, и дворовый больше скотину холить не будет. Она и так наказана.

Молодуха охнула.

— Так и мы вместе с ней, получается! Надо мужу в ноги падать, просить от матери отделиться, да хозяев заново привечать! А мир-то что рассудит?

— А с миром уж ты сама, я не в нем теперь. Лучше вот что скажи. Твое слово, материнское, бабкиного главнее. Ты своего сына русалкам отдаешь?

— Да никогда и ни за что! — возмутилась она. — Вырастет мой Матвеюшка, женится, утешением мне в старости станет.

— Значит, так тому и быть, — заключила я.

Я вынула из сундука серебряное блюдце и засушенное целиком яблоко. Глаза женщины округлились, когда в моей руке кожура разгладилась, налилась, кажется, укуси — и брызнет сок.

Я пристроила его на край блюдца, яблоко покатилось, и вместо серебристого донца появилась лесная поляна. Матвей весело смеялся, о чем-то разговаривая с совершенно голой девицей.

Молодуха ахнула.

— Русалка, — подняла я глаза. — Как я и сказала.

— А я сказала, что не отдам моего сыночка голой девке! — Мать всхлипнула. — Можно его еще домой привести?

— Три дня, — сказала я женщинам. — Три дня уведенного русалками ребенка еще можно вернуть, если найти его.

— Так день уже прошел!

— Дадут боги силы — приведу вам Матвея.

Женщина поклонилась мне до земли. Старуха замычала, указывая на рот. Я покачала головой:

— Нет уж. Ты уже и без того много чего наговорила. Седмицу молчать будешь. Как седмица пройдет — заговор сниму. А если и впредь не станешь за языком следить, я об этом узнаю — до конца жизни тебе рот зашью. Поняла?

Я повернулась к матери Матвея.

— Сходи и принеси его рубашку. Да не новенькую, которую только на праздники, а ношеную. Непременно ношеную, иначе не найти мне Матвейку в лесу. И скажи мужу, что до вечера занята будешь: клубочек родной человек должен смотать.

— Клубочек? — переспросила она.

— Вернешься, научу. Ступайте.

Помянув про себя недобрым словом глупость людскую, я достала прялку и кудель. Поставила на печь томиться бузинный отвар и успела сбегать к дороге за полынью до того, как вернулась мать Матвея.

Едва переступив порог, она протянула мне рубашонку с залатанными локтями. Судя по размеру, Матвей из нее вырос и рубашка хранилась для младших — да носить оказалось некому.

— Стираная. Сгодится ли такая? — спросила она.

— Сгодится, — кивнула я. — А теперь пойдем в баню.

Ее глаза округлились.

— Так банник же…

— Банник знает, что не ради своей прихоти его побеспокоим. Пойдем.

Она села на полок так осторожно, будто боялась обжечься. Я поставила светец: света из волокового оконца явно не хватало для рукоделия. К тому же солнце уже клонилось к закату. Не успеем до вечера. Плохо. Сейчас ночью в лес лучше не соваться. Однако выбора у меня не было. Русалки — мертвые, им не нужны ни питье, ни пища. Живому ребенку они необходимы. Напиться он сможет из ручья или родника, но добыть еду самостоятельно — нет. И даже пытаться не станет: нечисть лишит его чувства голода.

— Рубашку раздергивай на ниточки, свивай в клубок, — велела я. — Все время, пока работаешь, молчи и о сыночке своем думай: какой он маленький был, когда ты его на руках качала, какой сейчас, как любишь ты его.

На ее глазах показались слезы, она часто-часто закивала, открыла было рот, но я прижала палец к губам.

У меня тоже была работа — спрясть нити да сплести шнурок для оберега. Отвар бузины даст ему красный цвет, а отвар полыни, которым я пропитаю его после, отгонит нечисть.

Наконец был готов и мой шнурок, и клубочек, который женщина с поклоном отдала мне. Со двора она почти бежала, то и дело оглядываясь. Я не была уверена, что она не жалеет о том, что пришла за помощью к ведьме.

Мне оставалось только зайти к кузнецу, попросить у него железное кольцо, чтобы подвесить его на шнурок. Кузнец не стал ворчать, что побеспокоила его в неурочный час. Не просто так его изба и кузня стояли за околицей. Все знают, что у кузнеца свои договоры и с богами, и с хозяевами.

— Полынь на венок припасла? — спросил он, протягивая мне кольцо. — Русальная неделя.

— К тебе тоже приходили?

— Приходили. — он покачал головой. — Не по силам мне тягаться с родственным проклятьем. Удивляюсь, что ты взялась.

— Была бы мать, а не бабка, и я бы не взялась. А так нашлась другая сила.

Он кивнул.

— Попрошу огонь за тебя.

— Спасибо. — Я поклонилась ему.

Брошенный клубочек тут же исчез в траве, растворился в сумерках, но это было неважно: моя сила позволяла его чувствовать. Через несколько шагов над головой сомкнулись деревья, стало темно хоть глаз выколи. Хоть где-то наверху и светила полная луна, пришлось зажечь на конце посоха ведьмин огонек.

И я едва не споткнулась, увидев сквозь деревья где-то в лесу отблески костра. Нечисть не жжет костры, как и звери, значит, это человек. Но какой безумец полезет в лес в русальную неделю? Других ведьм рядом не было: до соседней деревни от нашей десять верст.

Однако любопытствовать было некогда. Я шла за клубочком все дальше и дальше — до реки, потом вдоль нее, в такую глушь, куда разве что охотники заходят.

Наконец передо мной раскрылась поляна, на середине которой рядом с русалкой, разумеется, совершенно голой, сидел Матвей.

Увидев меня, он подскочил.

— Олеся! — радостно закричал он и тут же замер.

Лицо расслабилось, глаза закрылись. Усыпила, зараза! Впрочем, оно и к лучшему: незачем мальцу слышать, что собственная бабка его прокляла.

— Он мой.

Я узнала голос: та самая русалка, которая утащила мой дар для водяного. Если что-то пойдет не так, сладить будет непросто — она напиталась моей силой.

Значит, придется договариваться.

— Он мой, — повторила она.

— Нет, — покачала я головой. — Мать против.

Вытащила из-за пазухи кусок бересты, призвав магию — не свою ведьмину силу, а городскую магию, которую там называют наукой. Подпалила бересту, дым и треск сами сложились в слова: «А я сказала, что не отдам моего сыночка голой девке!»

Хорошо, что, когда женщина это говорила, у печи нашлось березовое полено, а у меня хватило сил для чар.

— Бабка старше, — фыркнула русалка.

— Над ребенком главнее матери да отца никого нет. Мать отдать не согласна.

Русалка расхохоталась. Оборвала ветку с ивы, несколько раз переломила этот прутик и бросила в ребенка. Там, где только что стоял один малец, появилось шестеро — совершенно одинаковых.

— Забирай любого. — Она снова рассмеялась. — Коли угадаешь с первого раза, значит, настоящего заберешь. А коли нет — так и мать родная подменыша не отличит.

А настоящий мальчишка умрет в лесу, и душа его навсегда останется с русалками.

Все-таки боги ничего не делают зря. Сколько раз я жалела, что поехала тогда в город учиться! Как обрадовалась этому теперь.

Обычный человек и даже сильная ведьма не могли бы быстро отличить настоящего ребенка от подменыша. Нет, конечно, способы известны. Можно было бы приложить каждому ко лбу холодное железо вроде того кольца, что дал мне кузнец как оберег. Или посыпать заговоренной солью, от которой нечисть начнет корежить. Но у меня была только одна попытка.

Свилась магия.

— Нечестно! — завизжала русалка.

— А способы мы не оговаривали.

Расправив в руках шнурок, я надела амулет на мальчишку, пропустив железное кольцо в ворот рубахи. Оно повисло как раз напротив сердца. Человеческого сердца, биение которого помогла распознать магия целителя.

Подменыши исчезли. Русалка завопила так, что Матвей разрыдался и рухнул на землю. Я присела, обнимая его. Жаль, что уши заткнуть нечем — от нечеловеческого визга меня всю выворачивало. Но наконец он стих, русалка сиганула на ветку и растворилась среди зелени.

Я тихонько качала мальца, пока он не перестал рыдать.

— Мы пойдем домой? — всхлипнул он.

— Да, — кивнула я. — Но сперва поешь немного.

Я вынула из узелка горбушку хлеба. Матвей вгрызся в нее.

— Я такой голодный! Я и не думал, что я такой голодный!

— Конечно, пойдем домой. — Я протянула ему руку. — Мама без тебя соскучилась.

— Я тоже соскучился, — сказал он.

Клубочек исчез, рассыпался, сделав свое дело, но это уже было неважно. В какой стороне деревня, я знала.

— Пойдем домой, — повторила я.

Ярослав

Кажется, никогда в жизни я не спал так отвратительно, как в эти две ночи в лесу у деревни. Как любой образованный человек, я знал, что нечисть — лишь плод невежества и страха перед огромным миром. Но сейчас я ощущал себя суеверным крестьянином. Сколько я ни убеждал себя, что жуткий вой — всего лишь крики ночных птиц, вздохи — шелест ветра, а тихий смех — лишь плод моей фантазии, взбудораженной бессонницей и вызванной ею усталостью, ничего не помогало.

Вот и сейчас — откуда взяться в ночи детскому плачу? Я специально ушел подальше от деревни, чтобы не попадаться на глаза местным, и звуки оттуда до меня не доносились. Но сейчас я готов был поклясться — в лесу плакал ребенок. Отчаянно и горько.

— У меня ножки устали…

Ребенку ответил голос, от которого я похолодел.

— Знаю, милый. Но ты уже такой большой, и я не могу долго тебя нести.

Я подскочил, едва не угодив в костер. Похоже, это не было галлюцинацией. В лесу действительно плакал ребенок. И отвечала ему ведьма. Какой черный ритуал должен был свершиться на этот раз?

Я выхватил ветку из костра.

— Я хочу домой, к маме!

— Мы и идем домой, к маме. Если хочешь, немножко отдохнем. Посидим?

Столько сочувствия и тепла было в ее голосе, что я почти поверил: она в самом деле ведет заблудившегося малыша домой. Да только никто не выпускает детей из дома ночью. И нечего им обоим делать так далеко от деревни.

И насколько же черную душу надо иметь, чтобы так изощренно лицедействовать?

Под ногу подвернулся корень, я растянулся. Ветка выпала из рук, огонь погас.

— Кто здесь? — донеслось из темноты.

Я не ответил. Замер, чтобы глаза привыкли к сумраку: незачем выдавать себя магическим огоньком. И увидел впереди свет.

За спиной захихикали, но я уже не обращал внимания на шутки моего разума. Свет был совсем рядом. Пара десятков шагов — и передо мной стояла деревенская ведьма. Навершие посоха в ее руке сияло холодным, гнилым светом — таким же холодным и гнилым, как она сама. Одета ведьма была явно как для какого-то ритуала: в белую, без единого вышитого стежка рубаху. В такие рубахи деревенские до сих пор одевают умерших прежде чем положить в погребальные лодки. И так же, как и покойники, она была неподпоясана, а на голове — венок из полыни, в котором не видно было ни одного цветка. Венки из трав, без цветов сплетают невестам, не дожившим до свадьбы.

За руку она держала мальца лет пяти. И при виде того, как доверчиво мальчонка жался к ней, потемнело в глазах. Я не буду ждать очищающих. Я сам ее убью, а что придется встать под плети за нарушение устава — плевать.

— Ты? — удивилась она. Без страха, несмотря на то что в моих руках уже свивалось заклинание.

— Отпусти ребенка, — потребовал я.

— Вы там в городе совсем все рехнулись, что ли, или ты один такой одаренный? — выдохнула она.

— Отпусти ребенка, ведьма!

Вместо ответа она задвинула мальца за спину. Что ж, так даже лучше — не надо бояться, что мое заклинание зацепит мальчишку.

— Вот же горюшко луковое, земля, поди, от стыда горит, что такое носить приходится. Видать, когда боги людям разум раздавали, твои предки в очередь за гонором выстроились. Или повитуха тебя уронила, что разум из башки вывалился, а мамка твоя на него наступила? Надо ума иметь меньше, чем у поганки грибной…

Я швырнул заклинание. Ведьма резко вскинула руки, выстраивая щиты. Четко, как на занятиях по боевой магии. Мое заклинание, отразившись, улетело в небо, рассыпалось безобидными искрами.

— …чтобы потащиться в лес в русальную неделю, — закончила она. Будто ничего и не произошло.

Похоже, ведьма далеко не так проста, как кажется.

— Не заговаривай зубы, — прошипел я, чтобы выиграть время на размышления. — Русалок не существует.

— Правда? — очень нехорошо улыбнулась она, глядя куда-то мне за спину.

Я хотел сказать, что не совсем уж дурак, чтобы попасться в такую примитивную ловушку, но тут кто-то обнял меня со спины. Тело обдало промозглым холодом — будто из могилы.

Я вывернулся, швырнув на землю того, кто осмелился меня хватать, и оторопел. На земле передо мной обиженно кривила губки нагая простоволосая девка.

— Не существует? — ухмыльнулась ведьма.

— Фу, какой грубиян, — сказала голая девка. Голос ее журчал, будто ручей на солнце, и я потянулся к ней, как тянется к лесному ручью уставший от долгой дороги путник.

Опомнился, уже склонившись, чтобы поднять. Отдернул руку.

— Что ты такое?

— То, чего не существует, — усмехнулась ведьма.

Голая девка поднялась, снова попыталась обнять меня. Я перехватил ее запястья, но пальцы сжали пустоту. А девка уже смеялась рядом.

— Одну забаву ты у меня забрала, но этот лучше. — Она обошла нас кругом, разглядывая меня. — Красавчик какой. И силен, наверное. Во всех смыслах.

Ведьма посмотрела на меня. Несмотря на полумрак, я видел ее глаза так же ясно, будто стоял белый день. И в них отражалась… жалость.

Голая рассмеялась.

— Себе, что ли, хочешь? Так я не против, не сотрется же у него. Могу мальца усыпить, а то вы, люди, такие стеснительные.

Две бесстыжие девки обсуждали меня, будто кусок мяса на прилавке. Я снова потянулся к магии, но ведьма оборвала нити заклинания. Я задохнулся от боли.

— Они уже мертвые, лапоть ты дырявый! — воскликнула она. — Нельзя убить то, что уже мертво! Давай разозли ее, а заодно и лешего выбеси окончательно!

Да она издевается?!

— Еще я голых девок не пугался!

— Ну тогда вперед, храбрец. Может, тебя и правда на всех хватит. Тогда, глядишь, до утра доживешь. — Она потянула мальчишку в сторону. — Пойдем, Матвеюшка. Нечего тебе на это смотреть.

— Русалки защекочут его до смерти? — спросил мальчонка.

Ведьма рассмеялась.

У меня в глазах потемнело от гнева. С чего они взяли, будто мужчина — это животное, готовое кинуться на любые голые сиськи!

Горькому смеху ведьмы отозвался другой. Чистый, журчащий. Я неровно вздохнул, застыв, будто юнец, впервые увидевший обнаженную женскую плоть. Желание обожгло. Растеклось жаром по венам, собралось внизу живота, и был только один способ утишить его пламя. Почувствовать шелк этой кожи, что светилась в темноте, сжать эту пышную грудь, забыться в первобытном, зверином соитии. Шаг. Еще шаг.

— Вот так, милый, — промурлыкала русалка. — Иди ко мне.

Туман перед глазами, размывший все, кроме очертаний манящего тела.

Медленно, очень медленно, будто на запястье повесили трехпудовую гирю, я поднял руку. Впился зубами в ладонь. Боль и вкус крови во рту на миг отрезвили, и я вцепился в эту боль, в этот металлический вкус, словно в последнюю соломинку, способную меня удержать. Вдох. Выдох. Вдох. Ментальной магии не существует. Однако сегодня я уже увидел то, чего не существует. Выдох. Вдох.

Выровнять дыхание не получалось, будто я только что пробежал десяток верст. В паху сводило.

— Ну что же ты, милый? Нам обоим будет хорошо…

Выдох. Это не я. Не мое желание. Это наваждение. Это не женщина. Это труп. Холодный, гниющий труп.

— Жалко дядю, — прорезал темноту чистый мальчишеский голос.

В лицо будто плеснули ледяной водой.

— Это. Не. Я. — Каждое слово приходилось выдавливать из груди. — Не дамся.

Вдох. Выдох. Меня зовут Ярослав. Я целитель. Я — ищущий братства Оберегающих. Вокруг лес. Под ногами земля. Напротив меня — тварь, которой не должно существовать и которую я желаю. И я знаю, что это наваждение, а не мои настоящие чувства. Не дамся.

Между мной и голой выступила тонкая фигура в белой неподпоясанной рубашке.

— Хватит. Он тебя не хочет.

Русалка притопнула, будто капризная девчонка.

— Опять ты лезешь! Зачем ты все портишь! Он сам пришел в лес, он мой!

Ведьма фыркнула.

— «Пришел!» Ума у него, как у кота под хвостом, вот и пришел.

— Мне не ум его надобен. А если ты сама на него глаз положила, так, повторю, я не жадная.

— Да я с этим городским под куст в одном лесу не присяду!

— Заткнулись, обе! — взорвался я. Задвинул себе за спину ведьму и ткнул в лицо нечисти кукиш, сопроводив его длинной и красочной тирадой об ее происхождении и привычках.

— Ой, дура-а-ак, — протянули за спиной.

Русалка завизжала. Против воли я присел от этого визга, зажимая ладонями уши, в которые будто загнали раскаленные спицы. Исчезла юная прекрасная дева: передо мной возникла черная сморщенная старуха с грудями, свисавшими до самой земли. Меня передернуло — и с этим я чуть было не…

«Не о том думаешь», — напомнили о себе остатки здравого смысла.

Чудовище одним прыжком взлетело на березу. Ветки хлестнули меня по лицу — я едва успел присесть, уворачиваясь.

Ведьма толкнула на меня ребенка.

— Матвей, держи дядю за пояс! — закричала она. — Ты, полоумный, ставь щит!

Я послушался прежде, чем осознал, что делаю. В какой-то миг чувство противоречия подтолкнуло под локоть: а не послать ли ее, не поступить ли наперекор?

Язвительный смех врезался в уши, и я осознал, что это были не мои мысли. Нечисть. Я разозлил опасную нечисть, которой якобы не существует.

И очевидно было, что ведьма, так ее и разэтак, куда лучше меня знает, что делать.

Она выхватила с моего пояса нож, склонилась, вычерчивая на земле круг, огораживающий нас троих.

Волосы русалки удлинились, поплыли по воздуху, будто влекомые водным течением, обвились вокруг запястья ведьмы. Я бросил огненное лезвие, отсекая прядь. Чудовище рассмеялось.

Щекотка скользнула по животу, пробралась под мышки, в ступни — хотя я твердо стоял на ногах. Проникла под кожу, будто растекаясь вместе с кровью по телу. Я дернулся раз, другой и все же не выдержал — расхохотался. Ведьма застонала, неловко дергаясь, будто волшебная щекотка достала и ее. И только малец закричал:

— Мамочки!

Смех рвался из груди помимо воли — вместе с воздухом.

— Не… могу… дышать…

Дергаясь, будто на ниточках, хихикая, ведьма все же сумела замкнуть круг. Рухнула на колени у моих ног, тяжело дыша. Малец тут же выпустил меня, повис у нее на шее, прижимаясь всем телом.

— Алеся, мне страшно!

Лес вокруг будто сошел с ума. Деревья хлестали по невидимой стене. Волосы снова потянулись, оплетая ее жуткой паутиной. Все выше. Все плотнее.

— До утра мы не продержимся, — сказала ведьма, и голос ее прозвучал пугающе спокойно.

Я зажег светильник. Огляделся. По левую руку темнела прогалина, а там…

Я тронул ведьму за плечо, указывая туда.

— Я слышал, нечисть под дубом слабеет.

Она с непроницаемым лицом посмотрела на дуб. Тоже огляделась.

— Посвети-ка там.

И опять я послушался прежде, чем понял, что подчиняюсь. Осина. Совсем молодая, стволик толщиной в половину моего запястья.

— Ты тоже посещал факультатив по боевой магии? — хмыкнула она.

— Как, ты… — задохнулся я.

— Не доучилась, но кое-что помню.

Она смотрела мне в глаза прямо и настойчиво, так, словно пыталась что-то сказать. Закрутила руку в воздухе, будто создавая водоворот, указала на дуб. Резко рубанула ребром ладони, переведя взгляд на осинку.

— Факультатив по боевой магии… — медленно повторил я. Дошло!

«Аркан». Невидимые веревки сдернули русалку с ветвей, бросили под дуб. Меня снова скрутило от дикого воя. Разревелся мальчишка. Ведьма метнула огненный резак, осинка накренилась. Не давая ей упасть, я потянул деревце к себе магией, а ведьма короткими точными заклинаниями обрубала ветки, так что через пару мгновений в моих руках был осиновый кол.

— В сердце! — крикнула ведьма.

Я метнулся к чудовищу, занес кол…

— Ярик…

Передо мной на земле лежала мать. Такой, какой она была в последние дни: осунувшееся желтоватое лицо, в вырезе рубашки под халатом торчат заострившиеся ключицы. Я замер.

— Ярик, сынок… Неужели ты хочешь убить маму?

Я забыл, как дышать. Этот голос, эти слова жгли душу каленым железом.

— Она не твоя мать! — закричала ведьма.

— Ярик, мне больно… Помоги мне.

Сам не сознавая, что делаю, я потянулся к ней. Помочь встать, обнять, увезти домой.

Что-то коснулось моего колена, обвивая ногу. Я вздрогнул, будто просыпаясь.

Зажмурился. С силой опустил руки. Захрустела плоть. Я застыл, боясь открыть глаза.

— Матвей! — Крик ведьмы хлестнул точно плеть по обнаженным нервам. — Матвей, стой!

Я оглянулся только для того, чтобы увидеть, как белая рубашонка исчезает между деревьями.

Алеся

— Матвей! — я рванулась за ним. Догнать. Успеть!

Ветки березы, словно живые, опустились к моему лицу, преграждая дорогу. Я отмахнулась от них. Ветер взметнул мои волосы, перепутывая их с ветками. Я рванулась, не обращая внимания на боль. Но лес не собирался меня пускать — под ногу подвернулся корень и я со всего маха прилетела виском о березовый ствол. Искры из глаз. Темнота — кажется, всего на миг.

Бледное пятно, обрамленное темным ореолом, нависало надо мной. Я вскрикнула, шарахнувшись.

— Тихо ты! — окрикнул меня голос городского.

Я выдохнула. Не сущность с той стороны. Просто темнота стерло лицо.

— Дай, залечу.

Висок ныл, будто в него воткнули толстенный сук.

— Обойдусь, — отмахнулась я. — Матвей?

— Тихо, я сказал! С сотрясением шутки плохи.

Горячие пальцы легли мне на виски, тупой сук превратился в огонь, я прокусила губу, чтобы не заорать, но стона сдержать не удалось.

— Все. — городской отстранился.

Я слизнула с губ кровь.

— Спасибо.

— Обойдусь я без твоего спасибо! — взорвался он. — Какого леш…

Я закрыла его рот ладонью, не давая договорить.

Он мотнул головой, высвобождаясь. Повторил.

— Какого…

Осекся. Сообразил, надо же.

— Зачем ты потащила ребенка в лес посреди ночи?

— Зажарить и съесть! — огрызнулась я. — Сам хорош, здоровый мужик пятилетку не догнал!

— Да ты… — он замахнулся, но не ударил. Устало опустил руку и отвернулся. — Не догнал. Он как будто раздвоился. Я схватил воздух.

Я медленно выдохнула, и с выдохом из груди словно ушла вся злость. Осталась только мертвенная пустота. Все было зря.

Хозяева не тронут Матвея — теперь, когда на нем мой оберег. Но и кроме них есть кому обидеть пятилетку в ночном лесу.

— Матвей! — закричала я. — Ау!

Тишина.

То ли слишком напуган.

То ли отозваться уже некому.

— Он не кричал?

Городской покачал головой. Тоже крикнул:

— Матвей!

— …яяя, — отозвалось из леса.

Я дернулась на звук, но городской схватил меня за руку.

— Ты куда? Он там!

Его палец показывал в сторону, противоположную той, куда смотрела я.

— Я слышала крик оттуда.

— Но…

В темноте по-прежнему не было видно лица — лишь белое пятно с провалами глаз, но мне показалось, будто от него повеяло страхом.

— Это… снова та нечисть?

— Нет. С той покончено. — очень не хотелось это добавлять, но справедливость требовала. — Благодаря тебе.

Даже в темноте было заметно, как его передернуло.

— Не напоминай. Если не она, тогда что происходит?

Я поежилась. По всему выходило, что леший гневается за обиду, учиненную русалке. Если так — мальца нам не найти.

«Нам». Я что, уже заодно с этим городским хлыщом? Из-за которого все и случилось?

— Разводи костер. — сухо приказала я. — Может, увидит свет и сам выйдет.

— Раскомандовалась! Что теперь, просто сидеть и ждать? А если не…

Он не договорил, снова махнув рукой.

— Да, тебе — сидеть и ждать! И без того натворил!

— Я? — взвился он. — Это ты притащила ребенка в лес посреди ночи, а я — натворил?! Нех… Незачем на меня всех собак вешать!

— А кто русалку разозлил! Я ее почти уговорила, а ты… Еще бы штаны снял и причиндалы ей в лицо сунул!

— Так вроде ей именно это и надо было!

Мне захотелось взять полено и постучать по его дурной башке.

— А для тебя все бабы одинаковые? Живые, мертвые? Всем только одно от тебя и надо?

— Живым — еще денег. Или подарков, что одно и то же, — ухмыльнулся он.

— Ох, да что с тобой говорить! — но вопреки собственным словам я добавила. — Согреться ей надо было. О живое, горячее. Душу ей твою надо было, игрушку, чтобы вечность скоротать. А это… — я хлопнула кулаком о согнутую ладонь, городской поморщился так брезгливо, будто я перед ним в кусты присела. — Так… Забава. А ты ей, вместо забавы… — я сложила кукиш и покрутила перед его лицом.

Городской застыл. А потом заржал.

— Ну да, надо было не в морду, а… — снова зашелся хохотом.

Он смеялся и смеялся, как будто снова его щекотала русалка. Медленно осел на землю, продолжая хохотать.

Мне уже доводилось слышать такой смех. Следом рванутся слезы.

Но мне совершенно некогда было возиться с рыдающим мужиком, когда в лесу где-то бродит пропавший малец. И поэтому я снова потянулась к магии — не силе, а магии.

Над головой городского собрался шар воды — небольшой, с мой кулак — рухнул на ему на макушку. Смех оборвался. Городской сипло, сквозь зубы, вздохнул. Вскочил, сжимая кулаки.

Я приготовилась собирать щит, но он застыл. Провел рукавом по лицу и выдохнул.

— Спасибо.

— Обойдусь я без твоего спасибо, — буркнула я. — Разводи костер.

— Алеся! — донеслось из леса.

Мы оба подпрыгнули и опять оба посмотрели в разных направлениях.

— Хорошо, — неожиданно спокойно сказал городской. — А ты что собираешься делать?

— А я попробую нить завязать.

Я выдернула из подпушки рубашки протянутую на всякий случай нитку — отрезок от той, что я спряла для амулета Матвея. Потянулась к березовой ветке — та отдернулась от моей руки, будто живая. А когда магия чиркнула по дереву, обрубая ее, лес возмущенно зашумел.

За спиной загорелся огонь.

— Надо веток набрать, — сказал городской.

— Далеко не уходи, — сказала я — Леший недоволен. Закружит.

— А тебе не все равно? — ухмыльнулся он.

— Не все равно. Хотя должно бы.

Ярослав

Я подчинился не потому, что готов был подчиняться, а чтобы хоть чем-то занять себя и не сорваться в позорную бабскую истерику. То, что я всю жизнь считал досужим вымыслом, плодом невежества и темноты, обрело плоть.

Я покосился под дуб, где должно было лежать тело. Разумеется, ничего не увидел в ночном мраке. Да и не желал видеть, честно говоря: руки до сих пор помнили ощущения от упругого сопротивления тела. Я обтер ладони о штаны, еще раз и еще. Хотел ругнуться, но ругань застряла в зубах, когда само собой вскочило в голову предупреждение возчика: «Хозяева этого не любят».

Вроде бы пара дней прошла.

Кажется — полжизни. Я чувствовал себя как в ночном кошмаре, когда вроде бы и осознаешь, что спишь, но никак не получается проснуться и кажется, что это будет длиться вечно.

Ветер прошелся по мокрой рубахе. Меня затрясло. И все же холод немного отрезвил.

Пожалуй, я был благодарен ведьме, она успела меня остановить до того, как я окончательно потерял лицо. А если не врать самому себе, я должен быть благодарен ей дважды. Потому что, если бы не она, сейчас я бы корчился в противоестественном совокуплении с мертвечиной, а к утру лишился бы не только жизни, но и души. Если, конечно, ведьма не соврала. Если все происходящее не было ее игрой.

Я стиснул зубы, сдерживая нервный смех. Разум, столкнувшись с неведомым, пытался цепляться за привычные объяснения. Ложь, морок, какой-нибудь хитрый порошок, подсыпанный в костер.

Вот только на самом деле я знал, что все это — правда.

Костер! Нужно развести костер, чтобы у ребенка был ориентир. Надо нарубить веток.

Я потянулся к поясу за ножом и обнаружил пустые ножны. Попытался вспомнить, когда мог выронить нож из рук — когда растянулся, споткнувшись о корень, или на поляне во время драки с нечистью. Вспомнить не получилось. Я зажег огневик и едва не выпустил магию. Сплошная стена деревьев отрезала меня — или теперь надо говорить «нас?» — от остального мира. Я готов был поклясться, что еще четверть часа назад этой стены здесь не было.

Я хотел сказать об этом ведьме и понял, что не знаю, как ее зовут. Кричать же «эй, ты!» после всего, что только что произошло…

«Алеся», — снова припомнил я возчика.

— Алеся, — окликнул я.

Тишина.

Я оглянулся, готовый к тому, что и ведьма исчезнет. Но она никуда не делась. Сидела на земле, скрестив ноги, и вглядывалась во что-то лежащее у нее на коленях.

— Ты Алеся? Я — Ярослав.

— Не мешай, — огрызнулась она.

Я стиснул зубы. Перенес огневик ближе к ней, склонился через плечо.

И обнаружил, что, кроме рубахи, на ведьме ничего нет. Домотканый лен не так уж тонок, но огневик все же сумел сделать его полупрозрачным, к тому же свободная рубаха при наклоне открывала то, чего мне не следовало бы видеть.

Нужно было отвести взгляд, но тот словно приклеился к изгибу шеи, тонким ключицам. Ниже… Кровь бросилась мне в голову.

Да они издеваются! И мертвые, и живые.

Я втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Заставил себя вспомнить нечисть с грудью, висящей до самой земли. Но вместо этого воображение нарисовало аккуратные холмики, и…

Проклятье!

— Что ты делаешь? — спросил я. Голос прозвучал сипло.

— Погоди, — отмахнулась она.

Кажется, она ничего не заметила. Хоть бы она ничего не заметила.

Но почему меня это так злило?

Я заставил себя сосредоточиться на тонких пальцах, сплетающих красную нить в хитрые узлы. Попытался вслушаться в слова, что она шептала, но этот тихий шепот сливался с шорохом ветвей на ветру. А может, наоборот, в шорохе ветвей мне слышался девичий шепот, пугающий и будоражащий одновременно.

— Я же просила развести костер, а не огневик, — проворчала она, и сварливые нотки в ее голосе привели меня в чувство. — Надолго тебя хватит, если станешь магию впустую тратить?

— Дольше, чем ты думаешь, — огрызнулся я.

Ведьма подняла перед собой нечто вроде удочки, которой играют совсем малые ребятишки. Прутик, на конце — бечева. Та самая нить, из которой она только что плела узлы.

Но смех застрял у меня в горле, когда я увидел, как один из узлов потемнел, словно от огня.

Лицо ведьмы помрачнело.

— Плохо дело. Леший не хочет, чтобы мы нашли Матвея.

— С чего ты взяла? — спросил я.

— Это его узел.

Как будто это что-то объясняло.

Она поколебалась немного, но все же вынула из сапожка нож. Проколов себе палец, выдавила кровь на нить.

— Отдаю память о его улыбке, — прошептала она.

Лицо ее на миг разгладилось, словно у очищенной, я даже успел испугаться. Но вскоре оно снова стало сосредоточенным.

Интересно, чью улыбку она хотела бы забыть? И почему у меня каменеют плечи при этой мысли?

Додумать я не успел: нитка дернулась против ветра, будто леса с крючком, зацепившая рыбу.

— Туда, — сказала ведьма.

Алеся

Легко сказать «туда» — деревья стояли частоколом, переплетаясь с кустами боярышника и шиповника. За спиной загорелся свет. Я обернулась — городской… Ярослав держал на ладони огневик, выразительно глядя на куст.

Я потянулась к магии — сбить заклинание. Остановилась в последний миг. По всему выходило, что городской сильнее меня и второй раз застать себя врасплох не позволит. Как бы мне потом не корчиться в откате от разрушенной магии.

— С ума сошел! Сушь стоит которую неделю, полыхнет — весь лес сгорит, и мы вместе с ним. Убери!

Огневик уменьшился до свечного пламени.

— Сушь, говоришь, стоит? — нехорошо ощерился Ярослав. — Ты затем мальца искала? Убить и по четырем полям закопать?

Я всплеснула руками.

— Конечно! В деревне же детишек мало! Надо именно этого полночи у русалки отбивать, чтобы потом зарезать! У вас, городских, магия да электричество совсем мозги высушили?

— Ты сама городская, если факультатив по боевой брала!

— Я — деревенская. Здесь родилась, здесь и помру.

— С чего бы тебе умирать? — фыркнул он.

Я усмехнулась.

— А ты, никак, вечно жить собрался.

Он поморщился, на лице промелькнуло что-то вроде раскаяния.

— Я тебе обязан.

— Ничем ты мне не обязан. Я себя спасала. И Матвея. Поэтому хватит лясы точить, — огрызнулась я. Посмотрела на центр поляны, где жалкой кучкой лежал хворост. — Я же тебе велела костер развести, чтобы Матвей к нему мог выйти!

Ярослав дернул щекой.

— Нашлась командирша. Не буду я, мужчина и маг, у костра сидеть, пока ты по лесу бродишь. Вместе пойдем. Нитка твоя наверняка быстрее на мальца выведет, чем он сам к костру выйдет.

— А не боишься, что злая ведьма тебя зажарит да сожрет? — не удержалась я.

— Я старый, жесткий и вонючий, потому что не холощеный. Подавишься.

Щеки зарделись.

— Старый — это точно, — буркнула я. — Насчет остального поверю на слово.

Он снял куртку и накинул мне на плечи. Запахнул, прежде чем я успела возмутиться, и сказал:

— После боярышника от твоей рубашки одни лоскуты останутся.

Парусина пахла дымом, хвоей и каким-то городским одеколоном. Этот запах окутал меня, почему-то успокоив. И ничего не вонючий. Захотелось завернуться в куртку поплотнее, но я покачала головой и стянула ее с плеч.

— Выверни и надень наизнанку.

А сама села переобувать башмаки с правой ноги на левую.

— Зачем? — спросил Ярослав, держа куртку в руке и старательно глядя куда-то поверх моей головы.

— Леший путает тех, кто одет как обычно. А неправильное путает его самого.

Он послушался.

Не знаю зачем, я добавила:

— А от суши мы реку третьего дня опахали. Должно помочь.

— А если не поможет? Сколько времени прошло?!

— Должно помочь, — повторила я. — Ты же городской, знаешь, что с чистого неба дождь не прольется. Пока Перун тучи соберет, пока Стрибог их пригонит… По всему видно было — утром ветер поднимется.

— А если нет? — зачем-то уперся он.

— Вот тогда и думать будем, — проворчала я. — А сейчас дела поважнее есть.

Ярослав надел куртку наизнанку и ахнул: куст боярышника расступился, словно живой, открывая проход.

— Действует!

Я кивнула, не торопясь радоваться. Слишком просто все получалось. А городской вдруг обнял меня со спины. Я вскрикнула, дернулась.

— Тише ты. — Он обернул вокруг меня полы своей куртки. — Мало ли…

Я ругнулась про себя, но он крепко держал меня под грудью — не вырвешься.

И то ли чутье мое было право, то ли городской накаркал, но едва мы ступили в проход между расступившимся боярышником, ветви хлестнули. Ярослав успел выставить локоть, закрывая мое лицо, выругался. Я охнула: колючая плеть впилась в ногу.

— Не дергайся, — приказал он. — Щит.

Полупрозрачное сияние окутало нас, отсеченные ветки рухнули, разорвав мне подол. Мелкими шагами мы пробрались сквозь кусты. Ярослав оглянулся. Проглотил ругательство. Я тоже обернулась, воспользовавшись тем, что он меня выпустил, и тоже едва сдержала брань. Исчезла сплошная стена. Деревья и кусты вокруг поляны вернулись на свои места. Как будто ничего и не было.

— Он играет с нами, — прошептала я.

Городской кивнул. На его скуле темнела глубокая царапина. Он стер кровь, посмотрел на пальцы.

— Хорошо, что не в глаз. — Поднял взгляд на меня. — Это ему нужно? Кровь?

Я пожала плечами. Расцарапанную лодыжку саднило.

— Ты добавила своей крови на нить, — продолжал расспрашивать Ярослав. — Может быть, и мне нужно?

— Нет, это моя ворожба и моя жертва.

— Жертва, значит. И память о «его» улыбке тоже?

В груди стало пусто.

Память о его улыбке.

Я знала, что пытаться вспоминать бессмысленно: жертва принесена, обратно не вернуть. Но разум — нет, даже не разум, душа старалась вспомнить. Там, где был вечный мой укор, теперь зияла пустота. Я помнила светлые кудри. Серые глаза — ставшие стальными, когда он смотрел на меня в последний раз. Ввалившиеся щеки, которые сделали лицо куда суровей — хотя куда уж суровей? Жесткую линию губ.

Но как они складывались, когда он улыбался? Какими были его глаза, когда я увидела его в первый раз? Увидела и задохнулась, когда его взгляд на миг остановился на мне. Каким он был?

Ничего.

— Да, — выдавила я.

Хозяева на мелочи не размениваются. И эта жертва далась мне куда тяжелее, чем растраченные силы, когда я пыталась вытащить Козьму.

— А кто «он»? — полюбопытствовал городской.

— Не твое дело.

— Да похоже, мое, раз я в этом увяз по уши.

— Нет. Хочешь помочь — помогай. А в душу мне не лезь, все равно не пущу.

Но как же мне теперь самой не пытаться вспомнить?

Ярослав

Этот путь по лесу будет являться мне в ночных кошмарах. Казалось бы, чего страшного — шагай себе за ведьмой, которая в свою очередь идет по нити ровненько, как по компасу, да успевай отрубать ветки, которые тянутся к ее лицу. Маг я или кто?

Только всей моей магии не хватало, чтобы защитить не то что нас двоих, но хотя бы себя. Корни внезапно вылезали из-под земли, ставя подножки. Ветви, вроде бы пропустив, вцеплялись в волосы. Колючие побеги хватали за ноги. Мне, в высоких сапогах, они особо навредить не могли, но подол рубашки ведьмы превратился в лохмотья. Правда, пялиться на ее ноги я не мог — не потому, что вдруг одолело целомудрие, а жутко было смотреть на глубокие раны и кровь на щиколотках.

Она не жаловалась. Она вообще ни слова не произнесла после того, как велела мне не лезть в душу. Топала вперед, будто меня вовсе рядом нет, да шипела, когда очередная дрянь впивалась ей в лодыжки.

Наконец я не выдержал.

— Постой-ка.

Она оглянулась.

— Дай заживлю.

— Толку, — вздохнула она.

— Я целитель все-таки. И не самый пропащий. — Я готов был обидеться, но она улыбнулась. Совсем не ехидно, и я на миг потерял дар речи от этой улыбки, светлой и чистой.

— Верю. Голова не болит, и спасибо тебе за это. Но… — Она пожала плечами. — Заживишь ты, а потом снова какая-нибудь дрянь вылезет. Только зря силы потратишь, а как знать, не пригодятся ли они. Да ты на себя посмотри!

Она была права: и у меня к саднящей царапине на скуле добавилась парочка на шее и в прорехе на рукаве. Но это сущая ерунда рядом с ногами ведьмы.

— Значит, еще раз заживлю, — уперся я.

Сам понимал, что веду себя глупо: кто мне эта девчонка, в конце концов, чтобы тратить на нее силы? И вряд ли эти колючки шли в сравнение с водой, заливающей легкие, как той девушке, что утопилась по приказу ведьмы, и сознанием собственной смерти — ведь разум гибнет не сразу.

Она заглянула мне в глаза. Одним богам ведомо, что ведьма там разглядела, но тихо шепнула «спасибо» и опустилась на мох. А я вдруг понял, как она вымотана. Ведь мы встретились довольно далеко от деревни, и шла она из леса.

Я присел рядом.

— Мама! — донесся из леса детский крик. — Алеся!

Она подскочила, но я удержал ее запястье.

— Минута ничего не решит.

Ведьма вырвала руку.

— Рубашка!

В самом деле, между деревьев над землей мелькнуло белое пятно. Я дернулся было вслед за ведьмой — поймать мальчишку, пока не сбежал снова! Опомнился.

— Стой!

Я еле успел ухватить ее за шиворот. Затрещала ткань. Ведьма остановилась, обернулась ко мне, и я едва не попятился.

— Ты! — Она замахнулась, но я поймал ее запястье.

— Один раз дала мне по морде — и будет.

Она зашипела разъяренной кошкой, вскинула вторую руку, в которой все еще сжимала свою детскую удочку с красной нитью, и застыла, удивленно расширив глаза.

Нить указывала в сторону, куда мы шли все это время, а вовсе не туда, где мелькало белое пятно, которое мы оба приняли за рубашку мальчонки.

Ведьма выдохнула, сгорбилась, будто позвоночник отказался ее держать. Остановив ругательство на полуслове, стянула на груди разорванную рубаху.

— Мог бы и за косу схватить, — буркнула она.

— Волосы не жалко, а одежду жалко? — фыркнул я.

— Волосы бы не оторвал. А как мне теперь по лесу сиськами сверкать?

— Что я, сисек не видел?

Вопреки моим словам глаза будто сами устремились туда, где под тканью рубашки, собранной в кулаке, слишком уж ясно выделялись упругие холмики. Ведьма ругнулась, кажется, забыв, что нечисть не любит брани.

— Какого… Почему ты вообще поперлась в лес полуголая? — взорвался я, разозлившись и на свою неуместную — как будто и в самом деле никогда не видел! — реакцию, и на ее глупость. — Совсем дура, что ли?

— Сам дурак! — огрызнулась она. — Русальная неделя!

— И что?

Она вздохнула. Медленно, будто разговаривает с несмышленышем, произнесла:

— Русалки — мертвые. И это их время. Значит, надо, чтобы они приняли меня за мертвую.

До меня наконец дошло, почему она была одета как для погребения. Неужели самой не жутко?

— Ладно. — Я стянул с себя куртку и снова набросил на ее плечи. — Вот. Так будет лучше.

Она замерла, будто испугавшись. Прошептала, потупившись:

— Спасибо.

— Не стоит.

Почему-то я тоже смутился. Уставился на носки своих сапог. А когда поднял глаза, обнаружил, что ведьма натянула мою куртку как-то не по-людски. Застежка переехала на спину, ворот оказался над грудью. Но прежде, чем я спросил, что она творит, Алеся обвязала рукава куртки вокруг пояса — и стала одета почти пристойно. По крайней мере подол моей куртки доходил до середины голени, а рубаха над воротом, превратившимся в край верхнего платья, открывала не больше, чем обычная рубашка под сарафаном. Удивительно, как женщины даже в лесу из совершенно неподходящей тряпки умудряются сотворить что-то приличное!

Она улыбнулась, довольная произведенным эффектом.

— Садись, заживлю, — велел я.

Положил ладонь на окровавленную щиколотку. Выругался про себя. Целитель не должен испытывать никаких личных чувств к исцеляемому, но мое тело явно было с этим не согласно. Я заставил себя сосредоточиться на магии, успокаиваясь.

— Вот и все.

— Спасибо, — повторила она. Показалось мне или на ее щеках заиграл румянец?

— Не за что, — проворчал я и начал расстегивать ремешки наручей, стягивающие рукава моей рубахи у запястья. Широкие, мне — до середины предплечья. А ей как раз закроет ноги, будто щитки у древних воинов.

Она открыла рот, наверняка чтобы возразить, но я не дал ей сказать ни слова.

— Это чтобы мне не пришлось больше силы на тебя тратить. Надевай на ноги и не спорь.

Алеся

Не знаю, сколько мы шли. Над макушками леса поднялся ветер, пригнал тучи, и даже когда мы выбирались на прогалины, невозможно было ни разобрать стороны света, ни понять время по звездам. После того как Ярослав отдал мне куртку, оставшись в расшитом жилете поверх рубахи, и сделал кожаные поножи, стало чуть легче, но все равно я еле переставляла ноги. Казалось, эта ночь длится месяц. А может, и год. И если я, взрослая, так устала, то что должно твориться с ребенком?

Идем ли мы за живым или это уже его неупокоенный дух блуждает по лесу?

— Светает, — сказал Ярослав.

Я посмотрела наверх. В полумраке за пределами светлячка деревья больше не сливались с чернотой неба, а сами темнели на его фоне.

— Твоя ворожба не может ошибаться? — спросил он.

— Не знаю, — призналась я. — Я уже ни в чем не уверена.

Он кивнул. Я ожидала насмешек и упреков, но Ярослав промолчал. Мы продолжали идти.

— Что-то изменилось, — снова подал голос он. — Понял! Нам перестали мешать.

В самом деле, лес стал… обычным. Нет, он не превратился в безопасный — лес не бывает безопасным даже там, где девчонки собирают ягоды. Но эти опасности привычные. Знакомые.

— Он играет нами, — повторила я. — Хозяин не спит, и ему не нужен отдых. Он не устал. Просто у него что-то на уме.

— Что-то? Ты не знаешь?

— У человека-то не всегда ясно, что на уме, а у того, кто никогда не был человеком… — Я махнула рукой. Но Ярослав, кажется, понял, потому что расспрашивать перестал. А может, тоже слишком устал, чтобы болтать.

Деревья поредели, мы выбрались на поляну, и я узнала место.

Лес расступался вокруг высокого холма, поросшего травой. На склонах тут и там виднелись белые валуны, словно лестница для великанов. На макушке холма рос одинокий дуб. Никто не знал, сколько ему лет, — но трое крепких парней, взявшись за руки, не могли его обхватить.

Одни говорили, что место святое. Другие — что проклятое. Сейчас я была уверена: проклятое.

Ноги у меня подкосились, ослабев, и я опустилась на землю. Слезы сами потекли по лицу.

— Алеся? — испуганно переспросил городской.

Смешной, перед русалкой страха не показал, а девичьих слез испугался.

— Сволочь, — вырвалось у меня.

— Вот спасибо!

— Не ты, прости. — Я мазнула рукавом по лицу. — Это Белогоров курган. И от него до деревни четверть дня пути. Нас всю ночь водило кругами.

— Ты уверена?

Я криво улыбнулась.

— Разве такое место можно с чем-то перепутать?

— Его зовут Белогоровым из-за камней? — полюбопытствовал городской, внимательно глядя на дуб.

— Нет. Одни говорят, будто был такой князь, Белогор, и это его могила, полная драгоценного оружия и золота. Другие — что это имя лихого разбойника, а здесь он припрятал награбленные сокровища. Как Купала, от народа здесь не продохнуть. Все за цветком папоротника охотятся, надеются, что тот ход в горе откроет да сокровища покажет.

Ярослав снова оглядел холм.

— Странно. В одинокий дуб на возвышенности посреди пустого места молнии должны попадать постоянно. А никаких следов.

— Говорят, будто этот дуб — хранитель сокровищ и Перун его бережет, пока дерево не откроет проход достойному. Еще говорят, что на тех сокровищах столько крови, что даже сам громовержец отвернулся от этого места.

— А ты во что веришь?

— Я не знаю.

— Алеся! — донеслось с холма. — Дядя! Помогите, у меня между камней ножка застряла!

Мы переглянулись. Я подняла нить — она указывала на курган, но я уже не могла ничему верить. Ни нити. Ни светлой фигурке на склоне холма.

— Алеся!

Не сговариваясь, мы пошли вперед. Ярослав прибавил шагу и задвинул меня за спину.

— Если это нечисть…

— То ты с ней все равно не справишься.

— А ты?

— И я, скорее всего, тоже.

Он усмехнулся.

— По крайней мере никто не скажет, что я за девчонку спрятался.

— Алеся!

Я была готова поклясться, что это плачет настоящий Матвей. Кажется, у городского тоже сдали нервы.

— Перед смертью не надышишься, — буркнул он. — Стой здесь, я проверю.

— Захочет нас хозяин убить — убьет, и неважно, где я буду стоять, — ответила я, тоже прибавляя шагу.

Подниматься по склону было сложно: под густой травой тут и там скрывались камни поменьше, неверный шаг грозил в лучшем случае подвернутой ногой, в худшем — укатишься, и хорошо, если шею не свернешь. Вот стало видно перемазанное мальчишечье лицо со светлыми дорожками слез. Еще несколько шагов. В вороте рубашонки, давно потерявшей белизну, показался красный шнурок.

Я выдохнула и рванулась к Матвею, обнимая.

— Живой.

Мальчонка заревел еще пуще, да я и сама разревелась — от усталости и облегчения.

— Это точно он? Не нечисть? — спросил городской.

Вместо ответа я потянула за шнурок, чтобы из-под рубашки стало видно железное кольцо.

— Это холодное железо, у кузнеца сегодня… то есть вчера взяла, когда шла Матвея искать.

— А оно не может быть, ну… иллюзией?

— Проверь. Ты же целитель.

Ярослав положил ладонь на лоб мальчика.

— Живой, — сказал он через пару мгновений. — Ослабевший, испуганный, но живой.

Он присел рядом.

— Давай посмотрим, что с твоей ножкой.

И в этот миг земля под нами провалилась.

Ярослав

Земля ушла из-под ног, краткий миг — или вечность — падения, удар, искры из глаз.

Я снова ехал по дороге среди лесов — только деревья сейчас казались выше, темнота между ними — жутче, а цветы кипрея — ярче. Я снова трясся — но не лежа на жестких досках телеги, а сидя на мягкой подушке кареты. Рядом сидела мама. Я помнил ее цветущей женщиной. Помнил желтой старухой, в которую она превратилась слишком быстро. Но не такой, как видел сейчас, когда болезнь уже коснулась ее. Вроде и изменилось не многое. Разве что чуть у́же стало лицо, чуть бледнее щеки, да во взгляде нет-нет да и мелькало что-то, мне тогдашнему непонятное. Я-сегодняшний сказал бы, что такой взгляд бывает у человека, когда тот сознает, что совсем рядом — вечность, и само сознание этого невыносимо страшно.

А может быть, я-сегодняшний все это придумал. Сейчас уже не понять. Зато я слишком хорошо понял, почему эти холмы и эта дорога казались мне знакомыми. Я уже проезжал здесь. Много лет назад.

— Мама, а какая она — ведьма? Страшная? — в который раз спросил я.

— Не знаю, Ярик, — в который же раз повторила она. — Увидим. Только папе не говори, чтобы его не сердить. Помни, мы гостили у тети Ланы.

— Помню, — кивнул я. — Она скучная.

Мама рассмеялась и взъерошила мне волосы.

Карета остановилась на околице деревни. Кучер спросил о чем-то пробегающую девчонку в одной неподпоясанной рубашке. Девчонка махнула куда-то рукой и умчалась. Карета проехала сквозь деревню, сопровождаемая стайкой ребятишек. Мне захотелось выпрыгнуть и побегать вместе с ними, но следовало помнить, что деревенщины нам не чета.

Дом ведьмы стоял на отшибе, в лесу. Я ожидал увидеть землянку, как на картинках в страшных сказках, но изба выглядела крепкой, застекленные окна обрамляли кружевные наличники, с конька свисал хвост из мочала. И ведьма была какая-то совсем не страшная — щуплая, так сгорбленная от старости, что ее макушка была даже ниже моей.

— Ты, малой, во дворе посиди, пока мы с твоей мамкой поговорим, — велела она мне. — Нечего тебе взрослые разговоры слушать.

Я возмущенно посмотрел на маму, но она кивнула и погладила меня по голове.

— В чужом доме слушают хозяев. Побудь во дворе.

Пришлось сесть на крыльцо. Какое-то время я наблюдал за курами, копошащимися среди грядок, но этого было мало, чтобы развеять скуку. Путешествие к злой страшной ведьме, о которой нельзя говорить, оказалось немногим лучше, чем поездка к сестре матери, старой деве.

Из-за двери донесся возмущенный возглас мамы. Я прислушался, но не смог разобрать ни слова. Воровато огляделся — но меня некому было видеть. Осторожно поднявшись по ступеням — не скрипнут ли — я приложил ухо к доскам.

— Жизнь… — услышал я. — Дорого…

Неразборчивый голос мамы.

— …выбирай…

— А подслушивать нехорошо, — рассмеялись неподалеку.

Я отскочил от двери. У плетня стояла стайка девчонок, старшая, наверное, на пару лет младше меня. Самой маленькой — лет пять, если не меньше, но и она держала плетеный туесок с ягодами.

Меня обожгло стыдом, и, чтобы скрыть его, я задрал нос.

— Будут меня какие-то деревенщины поучать! Что хочу, то и делаю!

Самая младшая девчонка посмотрела на меня ясными серыми глазами, и почему-то от этого стало еще паршивей.

— Пошли отсюда! — заорал я и подхватил ком земли.

Кинуть не успел. За спиной открылась дверь, и девчонки порскнули прочь. Мама поймала мое запястье.

— Ты ведешь себя как простолюдин, — сказала она мне, и я потупился.

Молча мы сели в карету и так же молча поехали. Я пытался уловить взгляд мамы — сердится ли она еще на меня за неподобающее поведение — но не мог. Она смотрела в окошко кареты, будто меня и не было.

— Мама, — не выдержал я наконец. — Я больше не буду.

— А? — Она вздрогнула, будто проснувшись.

— Я больше не буду, — повторил я.

— Я не сержусь. — Она улыбнулась.

Я перебрался на сиденье рядом с ней, прислонился к ее плечу.

— Что сказала ведьма?

Мама ответила не сразу.

— Сказала, все будет хорошо.

Мама сгорела за полгода. Целитель, который осматривал ее, много позже стал моим наставником. Он рассказал, что мою мать можно было бы спасти, если бы она сразу согласилась отнять грудь. Но она испугалась, что муж, который и без того к ней охладел, вовсе перестанет с ней считаться, и поехала к ведьме, одним богам ведомо как прознав о ней.

Ведьма обманула.

…Вдох дался не сразу: грудь придавила непонятная тяжесть. Неужели я свалился в какую-то промоину, а сверху меня привалило землей, похоронив заживо? Сердце на миг сбилось от этой мысли, я распахнул глаза и обнаружил над собой чумазое личико.

— Дядя очнулся!

А за его плечом маячило старушечье лицо с костлявой улыбкой вместо одной половины.

Алеся

Он шел ко мне. В русых кудрях запутались лучи солнца. Высокий, косая сажень в плечах, любовь в сером взгляде и улыбка, которую я — или не я? — почему-то совсем недавно — или не понять, когда? — пыталась вспомнить.

«Игорь» — хотела выдохнуть я, но губы сами шепнули:

— Егор.

Целитель, с даром, равный которому не могли припомнить и старейшие наставники. Нет. Волхв, сила которого, несмотря на молодость, сравнилась с силой богов. Другого бы я не смогла полюбить.

— Морена, — шепнул он, притягивая меня к себе.

Я — или снова не я — закрыла глаза, а когда снова открыла, откуда-то знала, что прошли годы. Мы сидели на том же холме над старым озером. Я — не изменилась. Он — пожалуй, тоже, лишь внимательный взгляд мог увидеть едва заметные складки у рта, между бровей, а проседь в русых волосах и вовсе терялась.

— Ты не понимаешь, — в его голосе было слишком много горечи. — Для тебя годы значат меньше, чем рябь воды вон на том озере. А каково тем, кто с каждым днем приближается к смерти? Я — целитель, и мне горько, когда я не могу удержать человека на этом свете, а каково его родным? Тем, кто его любит?

— В Нави все живы. — я повела рукой, указывая на лес вокруг. — Как вырасти молодым листьям, если старые не опадут? Чтобы взошла молодая поросль, надо, чтобы высохли и упали старые деревья, дав путь солнцу. Без смерти нет жизни.

— Ты не понимаешь, — повторил он.

Я понимала слишком хорошо. Даже богиня не всесильна. Я могла отдалить его старость, но не остановить ее. Придержать его смерть, но не избавить от нее навсегда.

— Ничего не бывает вечным. Даже боги. Когда-нибудь люди забудут меня, и меня не станет.

Снова все изменилось.

Он стоял напротив. Волосы белые как снег. В ввалившихся глазах — безумие. А за его спиной маячили неупокоенные.

— Я все же смог сравниться с тобой в могуществе, — рассмеялся он. — Я знаю, как получить власть над мертвыми. А теперь заберу у тебя власть над самой смертью. И люди забудут тебя. Как забудут о смерти. Навсегда.

Я плакала, обрезая себе волосы. Плакала, перевивая ими сухие цветы — зима впервые пришла в этот мир, и негде было взять свежие посреди снегов. Плакала, сплетая венки один за другим. Пять венков, хранящих мою силу. Пять венков с моими воспоминаниями — теми, которые я хотела забыть навсегда.

Пять сестер одна за другой приняли венки из моих рук. Пять замков, удерживающих в заточении того, кого стали звать Чума-царь.

Ничего не бывает вечным. Раз в тысячу лет, когда свет кровавой луны падет на землю в ночь Купалы, он сможет освободиться. Если не обновить ключи.

Вспомнят ли они?

Сумеют ли?

Я села, потерла руками лицо. Что это было? Сон? Видение? Галлюцинация?

— Галлюцинация, — прохрипел Ярослав, глядя через плечо примостившегося на нем мальчонки. — Опять.

— Сам ты галлюцинация, — проворчала Баба-яга.

— Бабушка, а почему у тебя лицо наполовину костяное? — полюбопытствовал Матвей, слезая с Ярослава. Кажется, мальчишка вовсе не пострадал.

Даже в бледном свете еще не наступившего дня стало видно, как переменился в лице городоской.

— А потому, внучек, что я одной половиной в Яви, а другой в Нави. — Баба-яга протянула ему здоровую руку, помогая встать. Ухмыльнулась.

— А ты чего на меня глаза вылупил? Не в первый раз встречаемся.

— Ты — галлюцинация. — уверенно заявил Ярослав.

Мне захотелось стукнуть его чем-нибудь потяжелее, чтобы мозги встали на место.

— Скажи еще, сестры-трясовицы — галлюцинации. — усмехнулась старуха.

— Их не существует!

— Кого ты тогда видишь с завидной регулярностью?

Я невольно посочувствовала ему. Мне тоже никто не верил, когда я говорила, что видела домового, или как овинник подрался с дворовым. Так что я очень быстро перестала рассказывать. А Ярослав, наверное, даже и не пытался. Сам себе не верил.

— Так ты, значит, вся наполовину костяная? — не унимался Матвей. Яга подняла перед лицом левую руку, пошевелила костяшками. — Ух ты! А ты добрая или злая?

— А это смотря с кем. Как аукнется, так и откликнется, слыхал?

Мальчонка кивнул, не слишком, впрочем, уверенно.

Я огляделась. Похоже правы были городские умники. Те, кто говорил, будто этот курган, как и другие холмы вокруг деревни — когда-то были хребтом с ледниками и озерами. Время стерло величественные вершины, а на месте древних озер под холмами остались пещеры.

По крайней мере, вокруг нас расстилалась пещера, края которой терялись в кромешном мраке.

Ярослав посмотрел наверх. Я тоже. Чудо, что мы насмерть не разбились, упав с такой высоты. Или все же разбились? Не зря же пришла Яга?

— Опять ты прежде смерти помирать собралась. — проворчала она. — Проводник я. Леший попросил мальчонку в деревню вернуть. Проведу сквозь пещеру, лес, да у околицы отпущу. Рано ему еще в Навь.

— А нам? — прямо спросил Ярослав.

— А вам — как получится. Пройдете пещеру да живы останетесь — долгая жизнь обоих ждет. Не осилите — и миру конец.

— Ну, здрасьте, — взвился городской. — Мало мне галлюцинаций, еще и мания величия!

— Напридумывали словечек всяких басурманских, — фыркнула Баба-Яга. — Так бы и сказал — «привиделось» да «гордыня обуяла». Только я не привиделась, сколько объяснять.

— А нас ты можешь провести, как Матвея? — полюбопытствовала я, хотя заранее знала ответ.

Она покачала головой.

— Дитя невинно, да и не его это испытание.

— А что там, в пещере? — спросил Ярослав.

— То, что вы принесете с собой, — пожала плечами она. Погладила Матвея по голове костлявой рукой. — Пойдем, малый, там поди мамка твоя вся извелась.

Они отошли совсем ненамного, когда городской опомнился. Дернул меня за руку.

— Чего застыла! За ними, может, проскочим!

Баба-Яга развернулась. Укоризненно покачала пальцем. Я попятилась, подчиняясь непонятному страху. Между нами и ней вспыхнуло пламя, заслоняя, загудело так, что заглушило все звуки. Я шарахнулась, а когда опомнилась, проморгавшись, дно пещеры пересекала огненная река. Не такая уж широкая — сажени три[1]. Но и не перепрыгнешь. Ни с места, ни с разбега. Да я и не стала бы пытаться, нутром чуя, что даже будь у меня крылья, не смогла бы одолеть преграду так просто.

Ярослав ругнулся, откинул со лба опаленную прядь. Посмотрел вверх.

— Если попробовать вырубить магией уступы, чтобы взобраться…

Будто услышав его, стена загудела. Я дернула Ярослава за руку. Он отскочил. Там где он только что стоял, красовался булыжник, размером с его голову. Гул усилился. Ярослав толкнул меня, навалился сверху и все исчезло в грохоте падающих камней.

— Цела? — услышала я, когда снова смогла слышать. Ответить сразу не вышло — пыль забила горло.

— Вроде, — просипела я.

Ярослав медленно встал — с волос посыпались камешки. Там, где только что зияла дыра, через которую мы провалились, высилось нагромождение обломков. Пути наверх не было.

Я тоже встала.

— Пойдем.

— Погоди. Может, получится засыпать. — он подобрал камень размером с кулак, швырнул в реку. Но едва тот миновал берег, река выпустила язык пламени — камень осыпался пеплом.

— Так не бывает, — выдохнул городской. — Породы плавятся, но…

— Русалок тоже не бывает, — не удержалась я от издевки. — Ежу понятно, что не так просто леший загнал нас сюда.

— Я не еж, мне непонятно, — буркнул он. — И вообще, я человек со свободной волей, а не игрушка какого-то там лешего.

Я пожала плечами.

— Хозяевам все равно, что ты думаешь о них. Как и о себе. Хочешь — пошли вместе, хочешь — сиди здесь, пока не помрешь с голоду. Или, что вероятней, пока еще один обвал не заставит тебя сдвинуться. Было бы с кем поспорить, я бы поспорила, что тебя подпихнут.

— Спорим? — тут же взвился он.

Я рассмеялась.

— С тобой спорить неинтересно. Если я выиграю, тебе нечего отдать в качестве выигрыша. Если я проиграю — тебе нечего будет с меня взять.

— Н-ну-у…

Он медленно оглядел меня с ног до головы и под этим взглядом мне показалось, будто моя одежда становится совершенно прозрачной. Я даже опустила глаза, чтобы проверить — нет, его куртка осталась на месте. Да и рубашка под ней — хоть и изрядно потрепанная — тоже.

— Скажем, поцелуй. — его голос, низкий, бархатный, будто осязаемый скользнул по коже, пробуждая мурашки. Взгляд будто сам устремился на его губы, сложенные в ехидную полуулыбку.

— Хитрый какой, — голос сел, не иначе как от пыли, все еще висевшей в воздухе. — Ты так и так останешься в выигрыше.

Ярослав тоже прочистил горло.

— Почему же? Думаю, ты тоже не пожалеешь.

Я разозлилась — на себя, на свою глупую и совершенно неуместную реакцию. На него с его глупостями.

— Нашел время! Правду говорят, у мужиков все мысли об одном, даже на смертном одре!

Он фыркнул.

— Не знаю, как ты, а я умирать не собираюсь. А если бы и собирался — тем более не стал бы упускать упускать поцелуй красивой девушки.

— Охальник!

Ярослав расхохотался. И я вдруг поняла, что ему так же жутко, как и мне — а может быть даже хуже, если он всю жизнь прожил, считая что мир прост и материален, а свои видения — безумными. И дразнит он не то меня, не то себя самого, не давая раскваситься нам обоим.

— Если мы выберемся, я тебя и так расцелую. — усмехнулась я.

— Когда, — с нажимом поправил меня он. — Заметано.

Он протянул мне руку и я вложила пальцы в его теплую ладонь. Несмотря ни на что, стало легче. Так мы и пошли вдоль огненной реки, взявшись за руки будто дети, которые боятся заблудиться в лесу.

Не знаю, сколько мы шли в безвременьи, освещаемом лишь пламенем реки. Телесно я чувствовала себя на удивление хорошо, даже если не вспоминать о том, что ночь пробродила по лесу а потом здорово приложилась головой. То ли отдохнула, то ли чары этого места давали силы. Разве что есть хотелось, но по сравнению с настоящим голодом, унесшим моих младших братишек — это ерунда.

— Почему ты решила, будто нам не дадут остаться на месте? — спросил Ярослав.

Я поколебалась. Стоит ли пересказывать свое видение, которое вполне могло оказаться бредом?

— Говорят, когда-то Морена заточила в царстве мертвых своего обезумевшего возлюбленного, Чума-царя. — решилась я, наконец. — Из своих волос она сплела пять венков, подарив свою силу пяти сестрам. Так появились ведьмы.

Я ожидала, что городской фыркнет и поднимет меня на смех, но он слушал молча и серьезно.

— Еще… говорят, будто раз в тысячу лет, когда в ночь на Купалу кровавая луна озарит мир, Чума-царь может освободится. Нужно обновить ключи.

— Как?

— Я не знаю.

И снова он не стал смеяться. Сказал — негромко, но так, что у меня мороз пробежал по коже.

— Астрономы обещали лунное затмение завтра. В ночь на Купалу. Вот тебе и кровавая луна.

Ярослав

То, что она рассказывала, не укладывалось в голове. Но слишком много произошло такого, что в голове не укладывалось, и мне следовало признать, что либо я свихнулся окончательно и бесповоротно, либо в мире все же есть нечто недоступное холодному скальпелю науки. Сойти с ума было моим вечным страхом еще с тех пор, когда я впервые увидел рядом с матерью… Бабу-ягу. Поэтому я и сейчас проявил малодушие и не стал размышлять о собственном безумии. Вот посадят на цепь да обольют холодной водой — может, и очнусь.

А может, и нет.

Мы брели и брели, и когда мне начало казаться, будто на самом деле я не сошел с ума, а умер в лесу и это — мое посмертие, в котором я буду бродить вечно, не имея возможности переродиться в потомках, ведь детей оставить я не успел, впереди появился… мост. Круто выгнутый над огненной рекой.

Металлический.

Раскаленный добела.

Мы замерли, глядя на него.

— Да они издеваются! — не выдержал я. Потянулся к магии, чтобы призвать воду — вдруг получится охладить его хотя бы настолько, чтобы перебежать в сапогах, и охнул.

Магии не было.

— Алеся, — хрипло позвал я. — Твоя сила при тебе?

Она кивнула, и мне захотелось заорать, швырнуть что-нибудь в эту реку, а может, сигануть туда самому. Целитель без магии — так, лекарь. Мальчик на побегушках у тех, кто может по-настоящему исцелять.

— Не ведьмовская, — на всякий случай уточнил я. — Магия.

Даже в алых огненных отблесках стало видно, как она побелела. Медленно покачала головой.

Я выдохнул — и рассердился на себя за это облегчение. Будто меня порадовало, что я не один попал в беду.

А Алеся сжала губы и, прежде чем я успел ее удержать, шагнула и положила ладонь на раскаленные перила моста.

Я ожидал запаха паленого, крика и слез, но ничего не произошло. Ведьма стояла и держалась за металл, от жара которого у меня начали потрескивать волосы, и лицо ее оставалось безмятежным.

Слишком безмятежным.

В следующий миг мое сознание будто раздвоилось.

Один я остался в пещере, с ужасом осознавая, что не могу пошевелиться. Держал в руке ладошку ведьмы и смотрел на ее безмятежное лицо.

А второй я оказался в университете. В паре саженей от меня стояла Алеся. В городском платье. Стояла и смотрела на какого-то белобрысого хлыща, и мне сразу захотелось набить ему смазливую морду за то, что на меня она так не смотрела никогда.

— Чего рот разинула, лапотница, — рассмеялась хорошо одетая девушка. — Ворона залетит.

Алеся вздрогнула, будто просыпаясь, зарделась.

— Не про тебя такие парни, — продолжала издеваться вторая. — Ему лучшие невесты города готовы ноги мыть и ту воду пить, а на тебя он если и посмотрит, так только чтобы… — Она выплюнула словечко, которое барышням знать не подобает.

Я узнал парня. Сын державного воеводы. В отличие от многих знатных отпрысков, он был не просто балбесом, которому боги не дали ничего, кроме хорошего происхождения и родительских денег. Дар целителя — такой силы, что его отец, поначалу прочивший ему военную карьеру, передумал и отправил его в университет. Правда, на факультет боевых целителей, но все же. Учился он играючи — отчасти благодаря покровительству отца, отчасти потому, что ему достаточно было прослушать лекцию, чтобы все запомнить. Он будто не заучивал, а вспоминал.

Алеся усмехнулась, сжав губы так же упрямо, как пару мгновений назад — или сколько-то лет вперед, когда потянулась к раскаленному мосту.

А я с непонятным мне самому ужасом смотрел, как она пишет на листке два имени — свое и его, вкладывает между двумя половинками яблока и завязывает ниткой. Шепчет какие-то дурацкие слова, подвешивая яблоко за эту нить, а потом с той же упрямой усмешкой добавляет:

— А вот и поглядим, на кого он посмотрит и зачем, курица ты разряженная!

По лицу той Алеси, что все еще стояла у огненной реки, потекли слезы.

Я вспоминал, как по столице поползли слухи, будто сын воеводы пустился во все тяжкие. Пьянство, кутежи, непотребные девки — и одновременно связи с замужними дамами, без оглядки на их положение и сплетни. Дуэль, которую не удалось замять, — после нее даже его отец едва не лишился своего поста, а уж о карьере сына можно было забыть навсегда. Впрочем, поговаривали, будто пьянки и гульба сгубили его дар гораздо раньше.

Один я продолжал стоять столбом. Перед вторым, словно в калейдоскопе, мелькали картины. Вот Игорь — кажется, его звали Игорь — на коленях перед Алесей. Вот он же целует посреди улицы какую-то девку, краем глаза косясь на остолбеневшую Алесю, — и даже мне очевидно, что он специально подстроил так, чтобы его застали. Вот он рыдает ей в юбки: «Прости, жить без тебя не могу» — а вот пьяный непотребно костерит ее у нее под окнами.

— Он предал меня, — прошептала та Алеся, что плакала рядом со мной. — Он это заслужил…

Другой я наблюдал за судом. Алеся, бледная и исхудавшая, распахнув глаза смотрела на Игоря, который сухо и бесстрастно докладывал судье, что велел медсестре набрать в шприц хлорид кальция, а она перепутала склянки с раствором и набрала хлорид калия, что вызвало мгновенную остановку сердца у пациента.

— Неправда! — закричала она. — Ты сам готовил шприц!

Но ей, разумеется, никто не поверил.

Ее приговорили к каторге за непредумышленное убийство и помиловали в зале суда «в связи с юностью и искренним раскаянием».

Я смотрел на их последнюю встречу. Он — постаревший на десяток лет, совсем не похожий на блестящего красавца-наследника — и она — худая и осунувшаяся после тюрьмы.

— За что ты так со мной? — прошептала она.

— Чтобы наконец избавиться от тебя. — Он рухнул на колени и завыл: — Отпусти! Без тебя жизни нет, и с тобой не мила. На кого ни посмотрю, всё тебя вижу. Не могу я на деревенской девке жениться!

Та Алеся, что стояла рядом со мной, выдохнула:

— Я думала, это просто шутка, а приворот оказался всерьез. Я его сломала. Я.

Та, что смотрела на рыдающего мужчину, сказала:

— Возьми соли фунт, поди в баню, натри все тело, приговаривая: «Соль чиста-бела, очисти меня».

Он расхохотался — безнадежно и горько.

Я моргнул, обнаружив, что тело снова подчиняется мне.

А мост через пылающую реку стал обычным чугунным мостом.

Алеся

Я плакала, переходя через мост. Плакала, бездумно перебирая ногами. Не видя, куда ступаю — и если бы на пути попалась пропасть, я бы ухнула туда, не глядя. И, наверное, была бы рада провалиться сквозь землю. Но камень оставался твердым, как всегда.

— Алеся, — окликнул меня Ярослав.

Я замотала головой, не желая оборачиваться, и тогда он просто притянул меня за руку и обнял. Я разрыдалась еще пуще, а он гладил меня по волосам и молчал.

— Я думала, это просто шутка, — всхлипнула я. — Думала, не выйдет. А все оказалось всерьез.

Он не ответил. Я вывернулась из его рук, заглянула в лицо.

— Ты теперь меня презираешь?

Он пожал плечами.

— Наверное, мог бы… если бы сам был без греха.

— В смысле?

Он снова передернул плечами.

— Как ты понимаешь, у меня были женщины. Далеко не со всеми я расстался без взаимных обид. Наверняка к кому-то был несправедлив, а кому-то не смог ответить любовью на любовь. Не мне судить.

Он вздохнул и вытер мне слезы, как малышке. Мне захотелось прижаться щекой к его руке, потереться, будто кошке. Но Ярослав отстранился и протянул мне руку, увлекая дальше.

Какое-то время мы прошли молча.

— Ты любила его? — спросил он вдруг.

— Тогда я считала, что да. Сейчас — думаю, это называлось как-то по-другому. Не знаю.

Я снова замолчала, так и не сумев подобрать слова к тому сумбуру, что творился в душе.

— Когда я вернулась домой, долго болела. Долго и тяжело, говорили, что уже и не поднимусь. Тогда я решила — это потому, что душа не хочет принимать силу старой ведьмы. А теперь надеюсь, что он все же послушался и снял приворот, а меня накрыло откатом.

— Полагаю, снял, — сказал Ярослав. — В последний раз, когда я о нем слышал — я не особый знаток светских сплетен — говорили, что воеводин сын одумался, ведет себя как полагается благородному мужу.

— Надеюсь, — повторила я.

— Погоди. — Он будто сообразил что-то. — Так когда ты создавала приворот, ты еще не была ведьмой?

— Нет.

— Но…

— Чтобы стать ведьмой или колдуном, надо, чтобы старая ведьма или колдун передали тебе свою силу, — объяснила я. — По доброй воле или без спросу, но нужен ритуал. Я стала ведьмой, только когда вернулась домой.

— Но тогда почему получился приворот?

А в самом деле, почему?

Ведь это же… Ну вообще непонятно, если подумать. Сила есть в словах, когда их произносит ведьма, но обычный человек может повторять их сколько угодно — о, как я смеялась, когда узнала в одном из записанных моей предшественницей заговоров детскую считалку! Яблоко, накарябанные на листе бумаги два имени — и готов приворот?

— Если в легенде про венки Морены хоть сколько-то правды, ты была ведьмой с самого начала. Просто не знала об этом. Как я видел… — Он осекся. — Я в самом деле иногда вижу рядом с больными… будто тени уродливых женщин. И не в первый раз встречаю Бабу-ягу.

— Но тогда как он снял приворот? Обычный человек не может разрушить то, что создала ведьма!

— Может, он не обычный человек, только не знает об этом, как ты.

— Или ты.

— Или я, — кивнул Ярослав, хотя было заметно, что он до сих пор не до конца верит себе. — Или ты действительно отпустила его. А почему ты захотела стать ведьмой?

— Меня никто не спрашивал, — хмыкнула я и, сама не зная зачем, рассказала ему все с самого начала.

Ярослав

Как истинный, верный член братства Оберегающих я должен был ненавидеть ее. Ведьму, ведь я ненавидел их всю свою сознательную жизнь. Едва не погубившую своим колдовством сына воеводы. Заставившую утопиться девушку — я своими глазами видел это.

Но внутри все разрывалось от жалости к девчонке, на которую, не спросив, навесили непосильную ношу. От жалости и сомнений — я сам искал с ней Матвея, и если это не была какая-то хитрая игра, не могла девушка, которая так переживает за судьбу пропавшего в лесу ребенка, бестрепетно утопить человека.

Или могла, а я просто хочу верить ей?

Пещера сузилась до хода, где мы могли поместиться только гуськом, но я все еще не выпускал ее ладошки, хоть это было глупо. Ход извивался, будто взбесившийся червяк. Первое время я высовывал голову за торчащие камни, исследуя, что там, за поворотом, но ничего не происходило, и я расслабился.

Как оказалось, зря, потому что, когда я завернул за очередной поворот, камень ушел из-под ног. Я взмахнул руками, выпустил ладошку Алеси.

И ухнул в болото.

Которому совершенно нечего было делать в пещере. Как и палящему солнцу.

Не знаю, каким чудом я сумел выползти на ближайшую кочку. Не знаю, сколько брел по лесу — редкому и чахлому, каким он бывает там, где вода слишком близко к корням. Похоже, тут тоже должно было быть болото, но сейчас солнце высушило его. А когда я наконец выбрался из леса, узнал место.

Как и тогда, земля растрескалась от суши. Как и тогда, трава больше походила на сено. Как и тогда, из деревни доносилось пение.

Я прибавил шагу, потом побежал, надеясь, что в этот раз успею.

Миновал ряды столбов, на которых под крышей стояли горшки с прахом умерших, охранявших деревню. Плохо охраняли, если допустили, чтобы в ней творилось такое непотребство.

Как и тогда, местные не обращали на меня внимания: им было не до того. Из дома вывели мальчика — возраста Матвея, наверное. Он доверчиво шел за женщиной, очень на него похожей, видимо, матерью, и у меня на миг потемнело в глазах. А потом я побежал. Та деревня долго снилась мне в кошмарах, так что дом ведьмы я нашел быстро. И, не тратя время на разговоры, сделал то, о чем мечтал все это время.

Зарезал ее ее же жертвенным ножом.

Толпа остановилась, когда я вырос в воротах.

— Расходитесь по домам, — велел я. — Жертвы сегодня не будет.

Оставалось только достать зеркало да вызвать братьев по ордену. А порку я как-нибудь переживу.

Казалось, я только моргнул — но снова стоял на краю деревни.

Точнее, деревни не было.

Были обугленные печи, торчавшие из обломков. Рядом с мертвым же лесом, вспыхнувшим, как сухая солома. Отчего — кто сейчас скажет.

Я бродил между обгоревших домов, пытаясь найти хоть один уцелевший. Ничего. Пахло гарью — но не той сырой, затхлой гарью, которая бывает, когда пожар заливают водой или потом на пепелище проливается дождь. Засуха не ушла из этого места. Засуха превратила деревню в пепел. Уцелел ли хоть кто-то, и что с ним сталось?

Я моргнул.

Не было пепелища. Дома стояли как раньше. Только не слышно было ни мычания коров, ни кудахтанья кур. Ни детских голосов. Я шел по пустой улице, и местным не было до меня дела. Им вообще ни до чего не было дела — шатающимся скелетам, лишь отдаленно напоминающим людей. Пустые колодцы. И дом ведьмы пустой. У штакетника в землю уходил осиновый кол. Известно же, что ведьм, даже после сожжения, следует не оставлять среди других пращуров охранять живых, а, закопав в землю, проткнуть прах колом. Чтобы после смерти не вредила.

Я выругался. Нет! Не может быть оправдания убийству ребенка! Должен быть выход!

Моргнул. А когда снова открыл глаза, все вокруг показалось выше, чем обычно. И мир будто выцвел. Я долго глядел на свои — теперь уже не свои руки. Руки женщины, привыкшей копаться в земле. Ныла поясница и колени. Попытался вспомнить, сколько лет было ведьме, и не смог. Солнце и ветер быстро старят крестьянские лица, но, когда они выдубят кожу до черноты, те словно застывают до самой смерти. Ведьме могло быть и тридцать, и шестьдесят.

Скрипнула дверь. Кряжистый мужик низко поклонился мне.

Староста — подсказала не моя память.

— Что делать, матушка? — спросил он. — Реку опахали, как ты велела. Черную курицу зарезали. Лошадку свою я не пожалел. А дождя все нет.

— Гневаются хозяева, — произнес я не своим голосом. — И богам, видать, нашептывают не то. Осталось последнее средство.

Народ с пением шел по деревне к моему дому. Я вышел навстречу.

— Что ж, приступим, — сказал я, надеясь, что в голосе не слышно страха.

Две старухи отделились от толпы, подступили ко мне с веревкой.

И когда легкие захлестывала затхлая болотная вода, а животная часть моего разума выла в ужасе, я знал, что сделал все правильно.

Хозяева ничего не дарят просто так. Если ничего не помогает — остается последнее средство. Принести в жертву самого красивого и здорового ребенка в деревне.

Или утопить ведьму, чтобы она расчистила небеса для дождя.

Я скорчился, кашель выворачивал легкие наизнанку. Кто-то мягко придержал меня за плечи. Прохладная ладошка легла на лоб.

— Тш-ш. Все. Все закончилось.

Пальцы Алеси перебирали мои волосы, и мне захотелось закрыть глаза, чтобы эта невинная ласка никогда не прекращалась.

Оказывается, моя голова лежала на ее коленях. Почему-то меня это смутило. Я резко сел — зря, голова закружилась. Алеся придержала меня за плечо.

— Ты видела? — сам не понимая зачем спросил я.

Мало радости знать, что кто-то видел твой страх и твою агонию, хоть это и было наваждением.

Или нет? Или мы оба мертвы и обречены все посмертие ходить от одного кошмара к другому, пока…

Пока — что?

— Ты поэтому так настойчиво спрашивал меня, что бы я стала делать, если бы сушь не ушла? — спросила Алеся.

Я кивнул. Она заглянула мне в глаза.

— Честно? Не знаю. Пока боги берегли меня от подобного выбора. Я буду молиться, чтобы уберегли и впредь. Ты очень храбрый.

— Скажешь тоже. — Я смутился окончательно и, чтобы скрыть это смущение, встал, оглядываясь.

Внезапной преграды и в помине не было. Мы стояли на краю огромного зала, сталактиты и сталагмиты сливались в бесконечные ряды колонн, а стены и пол светились холодным призрачным светом. Где-то едва слышно плеснула вода. Я наклонился к неожиданно мягкому полу.

— Фосфоресцирующий мох, — негромко сказала Алеся.

Полдня назад я бы удивился, услышав такие слова от деревенской ведьмы. Сейчас только кивнул. Снова плеснуло.

— Что там? — встревожилась она.

— Сейчас посмотрю.

— Нет, погоди. — Она взяла меня за руку. — Мало ли.

Я легонько погладил тыльную сторону ее кисти, и ее пальцы ответили таким же легким пожатием.

Мы шли сквозь колонны, отражавшие сияние мха, словно по какому-то дворцу, устланному коврами.

— Смотри. — Она указала чуть в сторону.

Там колонны редели, открывая гладкий, как зеркало, пол. Снова едва слышный всплеск, и по «зеркалу» пошли концентрические круги.

— Озеро, — сказал я. — И рыба.

Живот тут же подвело. Я успел забыть, когда — или в какой жизни — в последний раз ел. Впрочем, надо посмотреть, что тут за рыба. Как бы не оказалось, что это она желает мною позавтракать. Или поужинать.

Озерцо уходило под стену тронного зала. Глаза привыкли к полусвету мха, а может, вода была такой прозрачной, что рыбу в этом озере можно было разглядеть без труда.

— Окунь? — удивился я. — Откуда они здесь?

— Видимо, это озеро проточное. Здесь много ручьев и рек, — сказала Алеся, усаживаясь на край и медленно опуская ноги в воду. — Ничего себе! Теплое!

— Осторожней! — Я придвинулся ближе, готовый ловить, если что. — Там может быть очень глубоко.

— Сейчас проверим.

Она сняла мою куртку. Поколебавшись, приказала:

— Отвернись.

Я хмыкнул.

— Плавать-то умеешь, если что?

— Спрашиваешь! Отвернись!

Я послушался. За спиной тихо плеснуло.

— Теплая, — повторила Алеся. — Похоже, с поверхности вода приходит. И здесь неглубоко.

Я все же обернулся. Вода была ей чуть выше талии, совершенно ничего не скрывая. Алеся медленно двинулась вперед, чуть наклонившись. Быстрое движение — и в ее руках забилась крупная рыбина.

— Тебе готовить, — рассмеялась ведьма, бросая рыбу на берег.

Я смотрел на смеющуюся девушку и задавался вопросом, что мешает мне вытащить ее на берег или самому сигануть в воду, притянуть к себе и целовать, целовать до одури, до сбившегося дыхания.

Может быть, то, что сейчас, при всей соблазнительности, в ней не было ни капли кокетства? Только чистая радость оттого, что мы пока живы.

И, видимо, чтобы окончательно сбить меня с ненужных сейчас мыслей, живот заурчал так, что, кажется, слышно было на поверхности земли. Я смутился, Алеся будто бы и не заметила.

— Сколько тебе нужно таких?

— Скажем, парочку.

— Ну и мне одну, — кивнула она.

— Как ты это делаешь? — полюбопытствовал я. — Ведьминские штучки?

— Нет, — снова засмеялась она, и я засмеялся вслед за ней, сам не зная чему. — Вкрадываешься рыбе в доверие и самым бессовестным образом его обманываешь.

— Вот я и говорю: ведьминские штучки, — хмыкнул я. Потянувшись к магии, провалился в пустоту. Ладно. Справлюсь и так. — Будь добра, достань мне из озера камней. С кулак примерно.

Она кивнула.

Если уж первым созданным богами людям хватало ума сообразить, что острым камнем можно вспороть рыбе брюхо или счистить чешую, то и я могу. Я разбил одну каменюку о другую и приступил к делу.

Голод стал лучшей приправой — мы умяли рыбу, даже не вспомнив, что нет соли. Я вытер испачканные руки о мох.

— Хочешь — искупайся, — предложила Алеся. — Я не буду подглядывать.

— А вдруг я хочу, чтобы ты подглядывала? — подмигнул я.

Она зарделась. Я потянулся к ней. Легко, почти целомудренно коснулся губами губ.

— Я помню, что ты обещала мне поцелуй, когда выберемся, — шепнул я, заправляя ей за ухо выбившуюся из косы прядь. — И поэтому мы обязательно выберемся.

Вода в самом деле оказалась теплой, похоже, где-то неподалеку бил горячий источник. Не знаю, подглядывала ли Алеся — и мне было все равно. В первый раз за долгое-долгое время мне не хотелось произвести впечатление на женщину. И когда мы растянулись на мху, уже одетые, наши объятия были такими же невинно-целомудренными, как тот единственный поцелуй. Просто потому, что я уже знал: я — ее, а она — моя, и никуда не надо было торопиться.

Алеся

Оказывается, есть что-то очень трогательное в спящем мужчине. Во сне с лица уходят дневные заботы, сползают привычные маски. Напускная самоуверенность, ожидание подвоха, готовность огрызнуться. Остается лишь то, что сложилось прожитыми годами, даже если их пока немного. Едва заметная складка между бровей, которые он хмурит, размышляя. Тонкие лучики в углах глаз, которые появляются от улыбки.

Я смотрела на него и не могла насмотреться. На длинные ресницы. На нездешние черные волосы, в которых светились крошки мха. На чеканный профиль.

На каком повороте этого бесконечного подземного пути исчез самовлюбленный городской хлыщ, так бесивший меня своей глупостью? Когда он успел превратиться в мужчину, который мне дорог?

Хотелось погладить волосы, упругие и гладкие. Провести пальцами по скуле. Я не шелохнулась. Пусть спит. Этот путь измотал нас обоих, и с ходу даже не скажешь, сильнее физически или душевно.

Но, похоже, этот тип даже во сне собирался поступать наперекор мне — ресницы дрогнули, и Ярослав посмотрел на меня внимательными темными глазами. Будто и не спал вовсе. Я отвернулась, смутившись, как будто в моем пристальном разглядывании было что-то постыдное.

— Доброе утро, — сказал он, гладя меня по щеке.

Я позволила себе прижаться к его ладони.

— Думаешь, утро?

— Мы проснулись, значит, утро. — Он сел. — А там разберемся. Жаль, но пора идти.

Я кивнула. Мы забыли про время просто потому, что нам обоим нужна была передышка. Но оно вряд ли забыло про нас. Поэтому нужно собираться и идти.

Зал заканчивался очередным извитым коридором, хорошо хоть, достаточно высоким, чтобы не приходилось наклоняться даже Ярославу.

Он помедлил пару мгновений.

— Хочу запомнить.

Я тоже оглянулась.

— Яга сказала, здесь только то, что мы принесли с собой. Значит, и это место всегда будет с нами.

Он рассмеялся, взъерошил мне волосы.

— Дай руку. Чтобы не потеряться.

Глупо, если уж начистоту, негде было теряться в узком извилистом коридоре, но когда моя ладонь легла в его, откуда-то пришла уверенность, что мы справимся.

«Мы». Так странно. И одновременно — так правильно.

Поворот, еще один, коридор заполнил солнечный свет — после вечного мрака такой ослепительный, что у меня заслезились глаза.

— Вышли! — выдохнул Ярослав.

А через миг разочарованно застонал.

Я наконец смогла проморгаться.

Свет лился сквозь расщелину в потолке. Узкую, снизу казалось — ладонь едва пролезет. Падал и отражался, умножаясь, в многочисленных зеркалах.

Откуда они здесь?

Не зеркала. Друзы горного хрусталя — совсем маленькие, размером с кулак, и огромные, больше человеческого роста. Темный камень пещеры за ними создавал эффект зеркал. Свет дробился, рассыпался и снова умножался. Тут и там в гранях кристаллов виднелись человеческие фигуры. Мужская и женская.

Я замерла перед отражением. Мать честная, на кого я похожа! Коса растрепалась, из макушки торчат веточки, ну прямо как рога-шильца у олененка. Подол будто собаки драли, ноги в царапинах, да и лицо…

— Ты красавица, — шепнул Ярослав, вытаскивая веточку из моих волос.

— Врешь, — фыркнула я.

— Истинная правда. — Он заглянул в соседнее зеркало. — А вот мной можно детей пугать.

— Неправда! — возмутилась я. — Мне нравится на тебя…

Я осеклась, заливаясь краской. Но он не стал смеяться, и дразнить тоже не стал. Притянул к себе, обнимая. Я замерла, слушая, как стучит его сердце. Ярослав коснулся губами моих волос. С явной неохотой отстранился и снова взял меня за руку.

— Что ж, идем.

Мы двинулись вперед. Кристаллы росли в совершенном беспорядке — то образуя просторные поляны, то практически перегораживая путь. Мы прошли, наверное, с десяток шагов, когда Ярослав, ругнувшись, остановился. Я обернулась вместе с ним.

Проход, в который мы зашли, скрылся среди нагромождений камней, как скрывается за деревьями тропка, по которой пришел в лес.

— Надо как-то помечать путь, что ли? — сказал он.

— Как? Все, что у нас есть, — то, что на себе. Не разрывать же одежду на мелкие клочки?

Ярослав кивнул.

— Ну, хотя бы вот так.

Он схватился за кристалл, небольшой, с молодой огурчик — и тут же отдернул руку. На кристалле осталась кровь. Острая грань прорезала ладонь. Глубоко, кровь не капала — текла непрерывно.

— Дай сюда. — Я потянулась к его руке. — Заговорю. Моя-то сила при мне.

Он дернул рукой, но не закончил движения. Хмыкнул:

— Мы думали, чем пометить путь. Теперь и думать не надо — отличные метки. Яркие.

— Это неправильно, — попыталась возразить я.

— Ничего, мне не впервой получать раны, и кровью от такой ерунды я не истеку.

Я не была в этом уверена. Он сжал кулак, но капли все равно то и дело падали — слишком алые в ярком свете, лившемся со всех сторон. Свете, из которого мы никак не могли выбраться.

Мы пошли дальше, петляя среди зеркал. Я старалась не смотреть на отражения — было в них что-то неправильное. Пугающее. Поэтому приходилось глядеть под ноги недалеко перед собой, и когда Ярослав резко остановился, я едва не влетела носом ему в спину. Над его плечом торчал испачканный кровью кристалл.

— Значит, на первой развилке свернем в другую сторону, — преувеличенно бодро сказал Ярослав.

И мы пошли снова, чтобы через какое-то время опять упереться в испачканную кровью друзу и пятно на полу.

— Тут что-то нечисто, — сказала я.

— С этим трудно поспорить, — фыркнул он.

— Вот и не спорь. — Глупо, но эта пустячная перепалка отогнала подкравшийся было страх. — Это непростое место, значит, и решения должны быть непростые. Нужно что-то сделать. Что-то, чтобы оно нас выпустило.

Он приподнял бровь.

— Эй вы там, выпустите нас немедленно?! Я могу громче.

Мы оба рассмеялись, и зал ответил хрустальным звоном. Я вздохнула, набираясь храбрости. Повернулась к ближайшему отражению.

И поняла, чем оно пугало меня.

Это не было отражением.

Эта женская фигура в сарафане — вовсе не я, и я могла бы догадаться по сороке на голове, если бы пригляделась сразу. Это мама, еще молодая. А я переваливаюсь рядом, цепляясь за ее юбку. Совсем маленькая, в одной рубашонке, и волосы даже до плеч еще не доросли.

Я шагнула к следующему кристаллу. Я — в городском платье, растерянно озираюсь, разглядывая большой лекционный зал университета.

Следующий…

Я застыла. А потом, повинуясь безотчетному желанию, потянулась к зеркальной поверхности.

— Стой! — Ярослав схватил меня за плечо, но было поздно. Моя ладонь уже легла на кристалл.

Я видела себя — у родника, куда сбежала от злых языков. Не просто видела. Часть меня словно сама была там.

Сколько раз за эти месяцы я мечтала, чтобы все пошло по-другому! Сколько ругала себя за тот миг растерянности! Надо было отскочить. Надо было вырваться — могла ли в самом деле старуха удерживать меня с нечеловеческой силой! Надо было убежать, едва завидев ее. Не просто же так деревенские бабки твердили, что даже показываться на глаза ведьме опасно. Наведет порчу и на тебя саму, и на три колена вперед.

Сейчас я знала, что это не пустые байки выживших из ума баб. Знала, как навести порчу, проклясть, уморить. Вот только хозяева ничего не делают просто так. И плата за ворожбу была высока — такая, что десять раз подумаешь, не обойтись ли обычным травяным сбором или льяным бинтом и лекарским ножом.

Сейчас ведьма выглядела совсем ветхой. И двигалась так, будто ноги едва носили ее по земле.

Она протянула руку. А я вместо того, чтобы замереть в растерянности, выдернула руку. Чуть выворачивая в сторону, как когда-то, шутя, учил вырываться из захвата отец. Я думала, что совсем не помню его, а теперь вдруг вспомнила.

И не такими уж крепкими оказались старушечьи пальцы.

— Шиш тебе! — прошипела я. — Ищи себе другую преемницу, а я не хочу!

Старуха едва слышно вздохнула и рухнула ничком. Мертвая.

Я долго смотрела на нее, пытаясь найти в душе хоть каплю жалости — человек все же. Но жалости не было. Только радость — чистая, незамутненная.

Радость свободы.

— А почем мне знать, что это не ты ее убила? — пробурчал староста. — Как того мужика в городе.

— Никого я не убивала! — возмутилась я.

Он ухмыльнулся:

— А суд-то по-другому решил.

— Иди да сам посмотри! На ней ни царапинки. Старая была, вот и померла. И нечего на меня напраслину возводить!

…Я снова шла с ведрами за водой. Слишком прямая спина. Слишком высоко вздернут подбородок — чтобы не дать голове вжаться в плечи оттого, как пустеет улица передо мной.

Шагах в десяти впереди отворилась калитка. Бабка дернула за руку Матвея, затаскивая с улицы.

— Близко к ней не подходи! Она в городе человека убила и ведьму уморила — говорят, глянула на нее, та и умерла на месте. И тебя убьет, если ей на глаза покажешься.

Вот, значит, как оно все обернулось. Впрочем, неважно. Это всего лишь одна деревня. Всего лишь люди, которые дальше соседнего села не бывали, и злоба их — от глупости и неграмотности. Уеду. Сначала в столицу, где можно выправить подложные документы — потому что мне навсегда запретили практиковать. Потом к южной границе, во второй на всю страну университет, где готовят военных целителей. Три года — и у меня на руках будет диплом на новое имя. Эти три года дадутся мне куда легче. А там, как и мечталось в самом начале, кто-нибудь да приглянется. Выйду замуж за офицера и никогда, никогда больше не вернусь в эту деревню.

Я в университете и, оказывается, помню все! Я — первая ученица на курсе, сложнейшие заклинания, над которыми корпят студенты, даются мне играючи. Вокруг меня вьются кавалеры, но я не тороплюсь. Второй раз я буду выбирать умом, а не сердцем.

У меня есть и подруги — умные, начитанные. Мы обсуждаем услышанное на лекции, спорим о теориях. Они старше меня и уже зубрят не так много, как первогодки — нам хватает времени выбираться в музеи и театры. На галерку: мои подруги, как и я, добиваются всего сами. Но это ерунда.

Мне делают предложение. Он из хорошей, но обедневшей семьи, поэтому его родители не против брака с мещанкой. Он добрый, умный и не урод. Когда он целует меня, сердце бьется спокойно и ровно. Никакой безумной страсти, никаких страданий. Он любит меня, я его уважаю и ценю. Этого достаточно для крепкого брака.

Его первое назначение — в приморский городок. Здесь не бывает зим, а магия помогает облегчить летнюю жару. Просторный дом в тенистом саду. Прислуга. Муж говорит, что это очень хорошее место для старта карьеры. Я не возражаю. Летом я отдыхаю. Зимой в городок съезжаются «поправить здоровье» — сбежать от морозов, а заодно закрутить легкий, ни к чему не обязывающий роман знатные дамы.

Я создаю для них магические кремы и притирания. Сглаживаю морщины, возвращаю молодость коже, делаю волосы шелковистыми. Никаких сложных выборов, никаких жертв. Красота требует лишь усердия и времени. И денег. Мои клиентки платят. Они благодарны, они счастливы. И я счастлива: моя магия приносит только радость.

Как-то раз муж сказал:

— Если бы ты выбрала путь целителя, могла бы спасать жизни вместо того, чтобы угождать богатым красоткам.

Я рассмеялась:

— Мой путь целителя — или твоя карьера, такой был выбор.

Он поцеловал меня, я погладила его по щеке.

— Я выбрала и не жалею. Нельзя спасти всех, и я не хочу скорбеть о тех, кого не получилось исцелить.

Столбик с глиняной урной под двускатной крышей. На крыше сидит тряпичная кукла. Любимая игрушка Дарины. Отец принес девочку ко мне, когда она, похромав пару дней, слегла. Оказалось — наступила на гвоздь, нога распухла. Еще немного, и зараза бы разошлась с кровью по всему телу, но я успела.

В другой жизни.

Мальчишки сбились стайкой, хохоча:

— Заика! Заика!

Матвей шмыгнул носом, лицо его искривилось. Он подхватил ком грязи из ближайшей лужи и швырнул в обидчика. Попал. Следом полетел еще один.

Терпеть это, конечно, не стали. Его окружили и начали колотить. Из дома выскочила бабка, размахивая клюкой. Мальчишки разбежались. Ревущего Матвея в продранной рубашонке бабка повела во двор.

— И поделом тебе! — приговаривала она. — Сколько велено было — раз убогий уродился, других не задирай! Повадился грязью кидаться!

Погребальный костер. В огне уже не различить ни одежды, ни черт лица, но откуда-то я знала, что это Козьма. Среди собравшихся — Дуня. Глаза ввалились, лицо почернело. Губы беззвучно шепчут «Это я виновата. Я. Из-за меня…»

Еще один костер. Дуня. В деревне шепчут, будто Козьма повадился ходить по ночам к той, кого любил при жизни, высасывая силы. Так бывает, но в этот раз зловредный покойник был ни при чем. Просто надо было скрыть страшную правду — горе и вина, хотя не было ее вины в чужой бесшабашной глупости, привели девушку к реке в последний раз. Тело водяной не забрал, оставил у мостков.

Над родником истошно, будто плакальщицы на поминках, завывала неупокоенная душа ведьмы.

Я выбрала семью и покой. Нельзя спасти всех. Я ни о чем не жалею. Даже о том, что у нас пока нет детей. Всему свое время, и я не вижу причин торопиться. Бессонные ночи, тревоги о здоровье… Потом. Когда-нибудь.

Однажды утром я раскрываю газету. «Вспышка неизвестной инфекции в северных районах». Я читаю знакомые названия, отказываясь верить себе. Может быть, если я, дипломированный целитель, приеду…

«В перечисленных деревнях не осталось живых. Скот забит, местность выжжена. Выставлено оцепление для предупреждения распространения заразы».

Я никогда, никогда не вернусь в родную деревню. Больше некуда возвращаться.

Я снова стояла у родника, и узловатые пальцы держали мое запястье. Лезвие полоснуло ладонь.

«Макошь-пряха, нить переплети! Что было моим, то станет твоим, кому я служила, тем и ты служи».

Да будет так.

Не потому, что у меня не осталось выбора.

Потому что это и есть мой выбор.

Ярослав

Едва коснувшись ладонями кристалла, Алеся окаменела. Я звал ее, тряс — бесполезно. Широко раскрытые глаза глядели куда-то в глубь кварца, не моргая. Я поднес к ее лицу кончик ее косы, и только тогда ледяной узел внутри немного распустился. Дышит. Значит, жива.

В голове закрутились термины. Как будто если я подберу для ее состояния подходящее слово, это все объяснит, и больше того, Алеся очнется, а мы наконец выберемся из этой проклятой пещеры. Как никогда мне стала понятна наивная вера крестьян в силу умных слов и печатных знаков. Помнится, в одной деревне называвший себя ведьмаком продавал как обереги листы из учебника алгебры, объявляя непонятные знаки божественными письменами, которые защищали от всего. К нему ездили со всей округи.

Какая чушь лезет в голову!

Алеся была права в одном: сюда нас загнали не просто так. Я могу сколько угодно не верить в легенды, предназначение и прочую мистическую чепуху, но тому, что происходило сегодня, не было дела до моего неверия.

Нас не выпустят отсюда.

Пока мы не сделаем что-то. Что-то правильное.

Я тронул предплечье Алеси. Теплое. Выдохнул, набираясь смелости, и впечатал обе ладони в соседний кристалл, откуда мне ухмылялось мое отражение.

Ухмылялось.

Хотя я точно знал, что я не улыбаюсь.

На крылечке скучал мальчишка, тощий и нескладный — как будто разные части тела, пустившись в рост, никак не могли договориться друг с другом. Неужели я был таким?

Воровато оглядевшись, мальчишка подкрался к двери и приложил к ней ухо.

Почему-то мне-взрослому стало страшно.

В этот раз я слышал все так отчетливо, словно стоял невидимый между ними двумя.

— Целители говорят, нужно удалять и потом магией выжигать то, что могло остаться в теле.

Я не видел сквозь дверь, но отчетливо представлял, как мама теребит в пальцах надушенный платочек. Отца раздражал этот жест: истинная аристократка должна всегда быть ровна и приветлива, ничем не выдавая своего внутреннего состояния.

«Должен». Это слово он повторял чаще всего. Жена должна быть мягкой и сглаживать дурное настроение мужа. Дети должны быть послушны и почтительны. Муж должен содержать семью и быть справедливым со своими домашними. Прислуга должна быть исполнительной и незаметной. Вещи должны быть элегантными и качественными. Наверное, у него и для сверчка за печкой нашлось бы свое «должен» — буде тот пожелает слышать.

Наверняка в избушке ведьмы этот платочек был куда более неуместен, чем в гостиной посреди званого вечера, когда отец улыбался… как же ее звали? Детям нечего делать среди взрослых, но я подглядывал в замочную скважину, за что и был выпорот гувернером. Но вежливая полуулыбка мамы и ее пальцы, суетливо дергавшие кружево, запомнились мне навсегда. Я мог бы нарисовать их даже сейчас.

— Целители правы. Вам следовало бы послушать их, госпожа, а не тащиться с сыном за тридевять земель.

— Это невозможно! Мой муж не станет терпеть уродства!

— Люди живут без рук, ног, глаз. Живут и радуются жизни. Возможно, кто-то считает их уродливыми, но они живут. Однако, если бы спросили меня, госпожа, я бы сказала, что поистине уродливой вы станете, когда болезнь сожрет вас. Я не целитель и не давала клятвы не ранить чувства тех, кто ко мне приходит, поэтому я могу не щадить вас. Вы будете гнить. Заживо. Когда опухоль начнет распадаться, вонять будет так…

— Замолчи!

— Как будет угодно госпоже.

Я стиснул кулаки, как будто это могло что-то изменить. Все было неправильно. Не так. Это видение — ложь. Ложь от начала до конца.

Быстрые шаги. Скрип половицы. Всхлип.

— Помоги мне! Я не могу стать калекой. Муж уже заглядывается на других…

— Если мужчина при живой жене заглядывается на других женщин — это его выбор, а ей не в чем себя винить.

— Тебе не понять!

— Это правда, у меня никогда не было мужа.

— Говорят, ты творишь чудеса! Ты помогла Вересковой, от которой отказались все целители!

— Я не знаю имен тех, кто ко мне приходит. Мне это неинтересно.

— Сколько ты просишь? Я заплачу! Даже если придется продать все мои драгоценности!

Я вздрогнул от скрипучего смеха.

— Посмотрите на меня, госпожа. Посмотрите вокруг. Что мне даст золото? Сидеть на золотом стуле, есть из золотой тарелки золотой ложкой? Зачем?

Тишина, прерываемая только всхлипами.

Если бы я мог, я бы вломился внутрь, обнял маму и увел оттуда. Но я мог только слушать.

— На кону жизнь, а жизнь стоит дорого, — негромко сказала ведьма. — Поезжайте к целителям, это обойдется вам куда дешевле.

— Я заплачу любую цену! Только вылечи!

— Любую?

— Да!

— На кону жизнь. А жизнь можно купить только другой жизнью. Твоего мальчишки.

Это было как удар под дых. Я бы скрючился, если бы мог, но все, на что я был способен, — пытаться протащить в несуществующее тело несуществующий воздух.

Неправда. Это наваждение. Морок.

— Нет! — вскрикнула мама.

— Выбирай. Ты станешь здоровой. Даже немного помолодеешь. Родишь еще ребенка, а может, не одного.

— Как ты…

— Смею. Ты хочешь жить. Такое не дается просто так. Твоя жизнь. Жизнь твоего мальчишки. Выбирай.

— Ты требуешь невозможного!

— Почему же. Выбор есть всегда. Ты можешь пожертвовать своей красотой, отправившись к целителям. Можешь пожертвовать своим сыном.

— Ты чудовище! Я уезжаю. Немедленно.

Шаги заторопились к двери. Я отпрянул. Но все равно отчетливо услышал:

— Отказ выбирать — тоже выбор, госпожа. Вы свой сделали.

Мальчишка подхватил ком земли — но сейчас я хотел выплеснуть свою злость, свое отчаяние, свое бессилие…

«Ведьма сказала: все будет хорошо…»

Отказ от выбора — тоже выбор. И мама свой сделала.

— Яр! — Алеся тормошила меня за плечо. — Яр! Что с тобой!

Я заставил себя отвести взгляд от алого пятна, которое моя ладонь оставила на гранях кристалла.

— Яр! — Она продолжала меня трясти. С внезапной силой развернула к себе. — Больно, да?

Прежде чем я успел опомниться, сжала порезанную ладонь, зашептала что-то. Кровь остановилась, и рана, хоть и не затянулась, как происходит после заклинаний исцеления, закрылась коркой.

— Вот так. — Она выпустила мою руку. — Теперь болеть не будет.

Я сморгнул пелену с глаз. Рассмеялся: она действительно полагает, будто какая-то царапина способна…

Алеся коснулась моей груди, заглядывая в лицо.

— А с тем, что здесь, я ничего сделать не смогу.

Я кивнул.

— Видела?

Она покачала головой.

— Когда я опомнилась, ты смотрел в кристалл и…

Не договорив, она обняла меня. Я зажмурился так, что заболели веки.

— Не надо, — выдохнул я, высвобождаясь. — Сделай вид, будто ничего не заметила.

— Не стану. Не плачут только каменные болваны. А каменного болвана я бы не…

Она осеклась, отворачиваясь.

— Сделай вид, будто ничего не слышал.

— Не стану, — повторил я за ней. — Потому что я-то уж точно в тебя влюбился.

Я развернул ее к себе. Алеся покраснела густо и ярко, как краснеют только светлокожие, опустила голову. Я осторожно приподнял ее подбородок, заставляя посмотреть на меня. Наклонился медленно, давая время отстраниться, если захочет. Но она не отстранилась.

Губы у нее оказались теплыми и мягкими. Я целовал ее совсем не как других — не присваивая, а бережно, будто она могла рассыпаться от моего напора. Она замерла на мгновение, а потом ответила — робко, неуверенно. Словно тоже боялась что-то сломать.

Мы стояли среди хрустальных зеркал, окруженные отблесками света, и целовались, как подростки в свой первый раз — неловко и трепетно. Когда мы наконец оторвались друг от друга, она прижалась лбом к моему плечу.

— Теперь уж точно не уйти, — прошептала она.

— А я и не собирался, — ответил я, гладя ее волосы. — Куда ни пойду, везде тебя не хватать будет.

— Дурак ты, — негромко рассмеялась Алеся.

— Дурак. Но твой.

Я взял ее руку, пальцы скользнули по ладони, лаская, и она ответила такой же невинной лаской.

Мы двинулись между зеркал-кристаллов и снова остановились. Переглянулись, как будто каждый боялся первым сказать вслух то, что поняли оба.

— Похоже, ничего не изменилось, — решился я.

Она кивнула. Огляделась, а потом тихонько вздохнула.

— Я устала, а ты?

На самом деле не так много времени прошло, чтобы устать, но сколько можно бродить кругами? Я сел, помог Алесе устроиться между моих коленей, обнял за талию. Какое-то время смотрел, как тонкие прядки ее волос, отделившиеся от остальных, колышутся под моим дыханием. В груди саднило.

Было ли правдой то, что я увидел? Сказала ли ведьма правду или, зная, что не может исцелить, заломила цену, на которую не согласится ни одна мать?

«Верескова», — вспомнила я.

Боярыня Верескова, младшая дочь которой угасла за две недели. Ни один целитель не смог сказать, что случилось со здоровой прежде девочкой. Она… будто истаяла. Будто жизнь утекла из нее. Родители были безутешны.

Были ли?

— Алеся, скажи… ведьма действительно может вылечить, даже когда все целители отказались? — решился спросить я.

Она отстранилась, пытаясь развернуться и заглянуть мне в лицо, но я удержал ее за талию, крепче прижимая к себе.

— Могут. Но когда на кону жизнь, ценой становится другая жизнь, — сказала она.

— Как та девушка? — догадался я. — У реки?

— Да. — По тону ее было понятно, что разговор неприятен, но я не унимался.

— А еще такое было? С тобой?

Она ответила не сразу.

— Было. Мужчина, только женился, строил избу, чтобы с женой от родителей отделиться. Упал. Плохо упал, на темечко. Целитель бы его не спас. Согласился уйти его прадед. Он давно не вставал с лавки.

Вот, значит, как…

Я ждал, что Алеся спросит о причинах моего любопытства, но она молчала. И я молчал, пытаясь уложить мысли.

Неправда — билось в голове. То, из-за чего я выбрал свой путь, оказалось неправдой.

— Это обязательно должен быть кровный родственник? — спросил я, чтобы хоть что-то спросить.

Мама могла жить. Если бы согласилась отдать меня.

Если бы пошла к целителям.

Отец женился снова, едва истек срок траура.

— Не обязательно, — ответила Алеся. — И спрашивать тоже не обязательно. Главное, чтобы сила могла дотянуться. И чтобы… как бы это объяснить. Почти равный обмен. Тот старик не вставал с лавки, но мог бы жить еще долго: он был все еще в здравом уме, и память… — Она вздохнула.

— Тогда как ты решаешь, кто достоин жить, а кто нет?

— Я не решаю. Я спрашиваю.

Мы снова замолчали.

Мама могла бы жить. Если бы…

Если бы в ней нашлось немного смелости?

Если бы я знал, какова цена, согласился бы? Тогда — да, не раздумывая ни мига.

Сейчас?

Любила ли она отца сильнее, чем собственную жизнь? Или просто не мыслила себе жизни с тем, что сама назвала уродством?

А я бы назвал шрамом, оставленным временем. На всех нас время оставляет шрамы, что ж теперь.

Умереть ради кого-то… Говорят, это называется любовью. А жить ради кого-то?

— О чем ты думаешь, если не секрет? — спросила Алеся.

— О том, что такое любовь.

Она рассмеялась.

— Мыслители и поэты не могут это сформулировать тысячелетиями.

— Да. — Я поцеловал ее пушистую макушку.

Мама сделала свой выбор. Все, что мне остается, — смириться с этим.

И едва я успел это додумать, как кристаллы рассыпались крошкой. Алеся вскрикнула, я подмял ее под себя, закрывая от осколков.

А когда поднял голову — в трех саженях от меня светилось отверстие. И оттуда тянуло лесной свежестью.

— Где мы? — спросил Яр.

За спиной остался поросший лесом холм, из которого мы вышли. Я обернулась через пяток шагов и не увидела зева пещеры. То ли закрылся, то ли леший отвел мне глаза, чтобы тайна осталась тайной. Мы стояли на опушке, трава доходила мне до груди. Чуть впереди виднелась отмель и вода, спокойная как зеркало.

— Не знаю.

Все вокруг затянул густой туман, настолько густой, что в паре саженей уже ничего не видно. Все, что я могла сказать — мы где-то у лесного озера среди холмов, но в окрестных лесах хватало и холмов и озер.

— Похоже, еще ничего не закончено, — негромко сказал Яр.

Я кивнула. Хранители вывели нас сюда, но что дальше? Если верить моему сну, моим-не-моим воспоминаниям, мне нужно сплести венок, вложив в него силу, способную укрепить запоры, что удерживают чума-царя в мире мертвых. Но я не чувствовала в себе никаких особых сил, и никаких знаний в моей голове чудесным образом не появилось.

Ярослав вдруг рассмеялся — легко и открыто. Я обернулась к нему. На его ладони горел огонек.

— Магия вернулась!

Я взвизгнула и бросилась ему на шею. Он подхватил меня за талию, закружил. Остановился, глядя в глаза, медленно опустил на землю, не разрывая ни прикосновений, ни взглядов.

— Ты обещала поцелуй, когда мы выберемся, — неожиданно хрипло сказал он.

Сердце понеслось вскачь: не о поцелуе он говорил.

Яр чуть склонил голову и замер, глаза в глаза. И руки его, что лежали у меня на талии, грели, но не удерживали. Я могла бы отступить.

— Обещала, — шепнула я и потянулась ему навстречу.

Этот поцелуй был таким же нежным и бережным, как первый, среди каменных зеркал. Но было в нем и другое. Радость, оттого что мы живы и вместе. Предвкушение чего-то большего, что делает двоих одним.

Яр не спешил. Его губы, уверенные, чуть обветренные, не требовали, а спрашивали, а мои отвечали, отвечали без слов. Так же неторопливо, словно боясь расплескать то хмельное ощущение счастья, что переполняло нас обоих.

Его руки развязали рукава его куртки, что служила мне платьем все это время. Он отстранился на миг, глядя мне в глаза.

— Я никогда не… Не прыгала через костер в ночь Купалы, — шепнула я.

— Алеся… — выдохнул он, и мое имя в его устах подействовало на меня сильнее любого приворота. Я задрожала.

— Не бойся.

— Я не боюсь. Просто я не знаю…

— Т-ш-ш.

Он закрыл мой рот поцелуем, и мне пришлось вцепиться в его плечи: колени стали податливыми, точно воск, и я сама стала воском под его горячими ладонями, под губами, спускавшимися вдоль шеи, поцелуй за поцелуем. Я откинула голову, позволяя ему все, отдаваясь нашей любви без остатка.

Его пальцы подрагивали, распуская завязки моей рубахи. Вечерний воздух коснулся груди прохладой, но ее тут же сменило тепло его ладоней.

— Яр, — выдохнула я.

Потянула кверху его рубаху. Он скинул ее через голову одним движением, замер на миг, лаская меня взглядом, и этот взгляд, полный восхищения и нежности, говорил о любви куда громче любых слов. Раньше мне казалось, что в первый раз оказаться обнаженной перед мужчиной будет стыдно, но между нами не было никакого стыда, лишь доверие и нежность. Я хотела, чтобы он видел меня — всю, целиком, хотела принадлежать ему без остатка.

Я потянулась к нему, целуя ключицу, ладони скользнули по спине, по напрягшимся мышцам. Яр прижал меня крепче, так что я ощутила его желание. Мир кружился, и я не поняла, когда мы оказались на расстеленной среди высокой травы куртке. Наконец он навис надо мной, я раскрылась навстречу, потому что не было больше сил выносить этот жар, эту тяжесть и ноющую пустоту, которую мог заполнить только он.

И когда наши тела соединились, я почти не почувствовала боли. Все было правильно. Так, как должно быть. Мы двигались неторопливо и бережно, в этом вечном ритме, так, словно и у нас была впереди целая вечность, и только шелест листьев вторил моим тихим стонам, пока наши тела говорили друг с другом на древнем, как сам мир, языке, давая обещание оставаться вместе, что бы ни случилось.

Дыхание сбилось, по телу прокатилась дрожь, сладкая и всепоглощающая, на миг заставив забыть обо всем. Еще несколько движений, и Яр резко выдохнул и замер. Медленно, очень медленно перекатился на бок, подгреб меня к себе, и я обвила его руками и ногами, не желая отпускать. Кокон из высокой травы и тумана отгораживал нас от всего мира, и даже ветер стих, осталось лишь дыхание, одно на двоих, да два сердца, стучащих в унисон.

Яр гладил меня по волосам, легонько целовал то лоб, то щеки, то веки.

— Моя. Моя Алеся.

— Твоя, — улыбнулась я, целуя его в ответ.

— Не жалеешь?

— Нет.

И это было правдой. Я не знала, что будет потом, но сейчас это не имело значения. Яр обнимал меня, и я чувствовала себя защищенной и любимой. Что бы ни ждало впереди — мы встретим это вместе.

Ярослав

— Не ожидал, — сказал я.

Мы успели остыть и снова потянуться друг к другу, не в силах насытиться, и теперь лежали среди примятой травы. Сгущались сумерки, но вдвоем нам было тепло. Наверное, мне следовало переживать, что сегодня могло исполниться мрачное пророчество, но сейчас, когда голова Алеси покоилась на моем плече, я не мог думать ни о чем и ни о ком, кроме нее.

— Я знаю, как в деревнях отмечают Купалу.

Плодородие земли напрямую связано с плодородием человеческим, и в эту ночь нет ничего постыдного или запретного. Если же она не обходилась без последствий, ребенок считался отмеченным богами. Женщину потом никто не попрекал, наоборот, она становилась завидной невестой — точно не бесплодна. Хотя обычно отец ребенка, на ней и женился. Если же почему-то этого не случалось, если женщина или ее родня по какой-то причине не могла поднять ребенка сама, храмы охотно забирали таких детей, воспитывая из них жрецов.

На красавицу Алесю явно заглядывались.

— При твоей красоте наверняка многие хотели бы прыгнуть с тобой через костер. Да и тот парень, сын воеводы… — Я погладил ее по волосам. Часть меня — та часть, что, должно быть, называлась гордыней, конечно, грелась оттого, что я оказался первым, но если бы нет — это ничего бы не изменило. — Прости, что-то не туда меня понесло. Что бы ни было в твоем прошлом, это прошлое и потому неважно. Просто я удивлен и рад, что ты выбрала меня.

Она как-то очень невесело усмехнулась.

— У меня были планы… И я знала, что городские совсем по-другому относятся к подобным вещам.

Она приподнялась на локте, внимательно глядя мне в лицо, будто пыталась прочитать по нему мои мысли.

Она в самом деле думает, что я начну подозревать, будто она специально соблазнила меня?

— Какое коварство, — рассмеялся я. — Сначала врезать от всей души по лицу и обозвать дурнем, потом затащить в полный опасностей лес. Идеальное соблазнение. — Я притянул ее к себе, чтобы поцеловать. Оторваться получилось не сразу. — Теперь у меня на тебя планы. После всего, что мы прошли, я не сомневаюсь в тебе. А дальше — все в воле богов.

Она просияла. Но уже в следующий миг что-то изменилось в ее лице — появилась та настороженность, которую я уже научился узнавать.

— Что случилось? — прошептал я, оглядываясь.

— Сюда идут.

Она потянулась за своей рубахой.

— Откуда ты знаешь?

— Сорока. А остальные птицы замолчали.

Я прислушался, но так и не смог понять, действительно ли звуки леса стали другими. Шелестели листья, где-то застучал дятел. Но Алеся уже была на ногах и в рубахе.

Она оказалась права. Хрустнула ветка. А потом я услышал голос, от которого внутри все похолодело.

— Где-то недалеко.

Видимо, все отразилось на моем лице, потому что Алеся замерла. Открыла рот, но я торопливо приложил палец к губам.

— Уходи, — шепнул я. — В тумане легко спрятаться. Беги, пока не…

Поздно.

К ногам выкатился клубок, рассыпался серебряными искрами, но след, уходящий в туман, оставался четким, а это значит, что очищающие рядом.

Очищающие. Которых я позвал сам. Чтобы ведьма больше не могла творить зло.

— Что? — прошептала она.

— Очищающие, — так же шепотом ответил я. — Прости. Я не…

Она застыла.

— Уходи, — повторил я. — Я потяну время. Спрячься, чтобы я не знал, где ты, и не мог…

Я осекся.

Ее лицо, только что полное заботы и любви, на миг окаменело. Глаза расширились, глядя на меня — сквозь меня. В ту бездну предательства, которую она пыталась осознать — и не могла.

— Ты… позвал их? — произнесла она одними губами.

Что я мог ответить? Я не знал, какая ты на самом деле? Я не хотел?

В ее взгляде появилось осознание. Но не слезы. Никакие слезы не смогли бы выразить ту боль, что я видел в ее глазах. И то презрение, с которым она мешалась. «Ты прикоснулся ко мне, зная, что уже предал, — говорил этот взгляд. — Ты осквернил все, что между нами было».

Алеся отступила — медленно и плавно. Плечи ее распрямились, голова поднялась. Не любимая женщина стояла сейчас передо мной. Ведьма, которую только что приговорили к участи хуже, чем смерть, и палачом оказался я.

Тот, кто полюбил ее, кажется, больше жизни.

— Штаны надень, — негромко сказала она.

Алеся

Боли не было. Болит только живое. Я дышала, чувствовала промозглую влагу, которой тянуло от озера, слышала, как хрустят ветки под ногами тех, кто пришел по мою душу, однако все это уже не имело значения, потому что ничего живого во мне не осталось. Взгляд устремился в туман, туда, откуда должны были выйти очищающие, но я заставила себя отвести его. Много чести для них — видеть, что я ждала их появления, и думать, будто я боюсь.

В этом мире есть еще на что посмотреть до того, как я перестану различать красоту и уродство. Резные листья лещины, переливы створки перловицы — край разбит, видимо, эту ракушку давно прибило к берегу. Капли росы на траве — жаль, что солнце уже село и не может превратить эти капли в настоящие драгоценности. Но я помню, как это. Пока помню.

Их было трое. Двое — чуть старше городского. Оба оглядели меня, спокойно, оценивающе, и, сочтя неопасной, кивнули ему, приветствуя. Третий выглядел лет на сорок. На его жестком и худом лице отразилось что-то похожее на облегчение.

— Брат Ратмир. — Городской поклонился. Не подобострастно, как подчиненный высшему по званию. Как благодарный сын — отцу.

— Заставил ты нас побегать и поволноваться, — сказал тот. Подался вперед, будто собираясь обнять, но справился с собой. — Что мы должны были думать, найдя лагерь, который явно бросили в спешке, и в паре саженей от него — твой нож? А потом — следы магической битвы в лесу?

Было видно, что он действительно волновался.

— Кого упокоил осиновый кол?

— Это… долгая история, — выдавил городской.

Штаны он все же надел, а рубаху не успел. Тот, кого называли Ратмиром, скользнул по мне делано безразличным взглядом. Я думала, что мне уже все равно, но сознавать, что эти трое все поняли, оказалось унизительно. Ладно. Скоро мне будет по-настоящему все равно. Может, и хорошо, что я забуду.

Забуду его шепот «Моя Алеся».

Из тумана вышел четвертый, остановился в паре шагов. В отличие от остальных, на нем был плащ с капюшоном, будто человек мерз в разгар лета. Лица не было видно под складками ткани. Я поежилась — не потому, что меня пугала эта безликая фигура. Ее очертания, манера двигаться казались знакомыми, и я чувствовала, что вряд ли обрадуюсь, узнав этого человека.

Я мысленно хмыкнула при этой мысли — разум еще цеплялся за обыденность. Обрадуюсь, огорчусь — совсем скоро это станет неважно.

И все же трое, при всем их равнодушии, смотрели на меня человеческими глазами. Холодными, оценивающими, но человеческими. С ними все было просто и понятно: я — лишь задача, привычное зло, которое так же привычно нужно нейтрализовать. От безликой фигуры тянуло каким-то первобытным ужасом, хотя, казалось бы, что может быть ужаснее, чем лишиться силы, памяти и собственной воли?

— Что ж, расскажешь, когда будет время, — сказал старший.

Повел подбородком в мою сторону, и двое двинулись ко мне. Без сомнений, без страха и без каких-либо чувств. С таким лицом хозяйка рубит голову курице, предназначенной в суп.

Я была для них не человеком. Я была работой.

— Нет. — Ярослав шагнул, отгораживая меня от них. — Я ошибся.

— В том, что эта женщина — ведьма? — бесстрастно спросил Ратмир.

— В том, что она творила зло. Я поторопился с выводами и поторопился призвать очищающих.

«Ошибся». Какое удобное словечко. Ошибаются в подсчетах. Выбирая одежду к лицу. Торопятся к обеду или на встречу.

Он приговорил меня. А теперь беседовал со своими соратниками на одном языке. Языке обвинений и оправданий. Будто у них в самом деле было право судить и решать, отобрать ли у меня силу вместе со всем, что делает человека — человеком, или, так уж и быть, позволить ведьме пока оставаться ведьмой, раз уж она безобидна.

Пока безобидна.

Пока кто-то из них не поторопится с выводами, будто я снова сотворила зло.

«Уйди, — хотелось мне закричать. — Уйди и не лишай меня последнего моего достоинства — невозмутимо принять неизбежное».

И все же внутри что-то больно сжалось. Как будто слова городского хлыща имели значение. Как будто они могли что-то исправить.

Жаль, что хранители поставили не на ту ведьму. Жаль, что его «ошибка» будет слишком дорого стоить не только мне.

— Ты действительно ошибся, — сказал старший. — Но не когда призвал нас. А когда встал между ней и правосудием. Отойди.

— Нет.

— Она приворожила тебя.

«Приворожила». Еще одно удобное словечко. Не мужчина пожелал женщину, а злая ведьма…

Вот только один раз я в самом деле совершила зло. Глупая девчонка, не знавшая своей силы и не думавшая о последствиях. За мою глупость заплатил другой. И потому — какая горькая ирония — они действительно имели право судить. Пусть даже сейчас я была не виновата ни в чем.

Я не видела лица Ярослава. Только напряженные плечи.

— Нет. Не приворот заставляет меня встать между вами и ней. Ратмир, я чту тебя как отца, и я не смогу… — Он на миг опустил и снова вскинул голову. — Но если мне придется защищаться — я буду защищать себя. И ее. Потому что так правильно. Потому что я не марионетка. Ни ее. Ни твоя.

Дрожь в его голосе яснее всего говорила: сейчас он не играл. Не искал себе оправдания. И это было страшнее любой лжи.

— Остановись, Яр, — не выдержала я. Слезы жгли изнутри, но пока не пролились. — Поздно. Ты их не убедишь, а я… Я не хочу знать, что у нас могло бы быть завтра, но его не будет. Остановись, пожалуйста. Пока я еще могу справиться с…

Голос сорвался, и мне пришлось замолчать.

— Нет, — в третий раз сказал он. — Я не отступлюсь. Ошибки нужно исправлять.

— Да, — внезапно подал голос тот четвертый, что до сих пор молчал. — Ошибки нужно исправлять.

Он откинул капюшон, и я вскрикнула.

Ярослав

Я узнал его сразу, хотя никогда не видел сына воеводы наяву. В последнем воспоминании Алеси это был опустившийся изможденный человек, но все же — человек, молодой и сохранивший остатки силы и красоты.

Сейчас передо мной стоял…

Я не знал, как это назвать, но человеком оно явно не было.

Никуда не делись высокий рост и широкие плечи, однако сейчас они опустились, будто мышцы спины перестали их держать. Светлые кудри превратились в прилипшие ко лбу сосульки, а лоб — да и все лицо походило на череп, обтянутый кожей. Глаза ввалились, и в них была пустота.

Странно, что Ратмир и братья не почувствовали той потусторонней жути, что веяла от него. Или просто мое чутье — то, которое я всю жизнь считал галлюцинациями, — предупреждало меня, но не их.

— Ты украла у меня жизнь, — сказал тот, кто звался Игорем. Только голоса не коснулись перемены, он оставался сильным и звучным. — Все, что со мной случилось, твоих рук дело. И эту ошибку надо исправить.

Алеся со всхлипом вдохнула.

— Ты снял приворот! — не выдержал я. — Ты взялся за ум и почти вернул… — Я осекся. — Если это был ты.

Ратмир покачал головой — не укоризненно, а будто бы даже с сочувствием. Словно я был несмышленышем, с радостным смехом протянувшим руки к пламени костра.

— Ведьма, которую ты собираешься защитить, приворожила этого человека. Он действительно смог разорвать приворот — но ты сам видишь, какова цена. Отступись, Ярослав. Я не хочу, чтобы тебя постигла та же участь.

Я обернулся. Алеся смотрела не на меня — на Игоря, и цвет лица сравнялся с полотном рубахи. Я схватил ее за руку, сжал ледяные пальцы.

— Опомнись. Ни одна ведьма не способна сотворить такое. Что бы с ним ни случилось, это не ты. Не ты!

Она кивнула. Медленно, будто тело отказывалось ей подчиняться. И я ее понимал. Меня самого трясло.

— Отойди, Ярослав, — сказал Ратмир. — Или мне придется применить силу. Я не хочу этого.

— Нет! — в который раз за последние четверть часа закричал я. — Ратмир, посмотри на него! Это не последствия разорванного приворота! Посмотри внимательно — разве это похоже на последствия любовных чар?! Хоть на что-то естественное?

— Нет ничего естественного в сломанной воле и принуждении!

В другое время я бы рассмеялся. То, что орден делал с ведьмами, то, что я сам не так давно полагал правосудием, — разве это не было сломанной волей и принуждением? Но сейчас мне было не до философских диспутов. Я наконец понял, почему мне веяло такой жутью от этого… уже не человека.

— Может, вы и забыли, но я помню, что я — целитель. И я говорю: от него несет мертвечиной! Это упырь!

— Упырей не существует. Ты не в себе, — вздохнул Ратмир. — Мне будет очень больно, если придется сразиться с тобой, но ведьма должна быть очищена.

Мне тоже будет очень больно — и куда больнее от сознания, что я один… хорошо, не один, факультатив по боевой магии чего-то да стоит — не справлюсь с тремя боевиками. Я знал, чего все трое стоят в настоящем бою. Четвертый был темной лошадкой, но едва ли он вступится за нас. Исход очевиден. Но и отступить я не мог.

Ратмир считает, будто спасает меня и вершит правосудие, — какая горькая ирония. И потому он тоже не отступит, Алеся обречена.

Если только не…

— Алеся! — Я снова схватил ее за руку. — Передай мне свою силу.

Если я всю жизнь действительно видел сестер-трясовиц, значит, у меня есть задатки дара. Я могу перенять ведьминскую силу. И тогда братьям нечего будет забрать у нее. А я пока ничего не совершил, ничего, требующего очищения.

Но даже если они и решат меня очистить — пусть. Я сам их позвал. Мой выбор. Моя ответственность.

Она будто не услышала. Смотрела на меня не отрываясь. Словно собиралась портрет писать.

— Алеся! — закричал я, краем глаза заметив, как, повинуясь жесту Ратмира, двинулись вперед братья. Еще немного, и мы не успеем.

Время словно замедлилось. Алеся отмерла, подхватила с земли разбитую раковину перловицы и полоснула мне по запястью.

— Макошь-пряха, нить переплети, — протараторила она.

Братья были уже в шаге от нас. А я вдруг понял, почему она так пристально смотрела на меня. Не портрет она писать хотела. Насмотреться. Не на всю жизнь — на всю ту вечность, что будет в Нави. Ведь старая ведьма умерла, едва успела передать дар ей.

Я хотел закричать, вырваться — неужели, желая спасти, я обрек ее на смерть! — но девичьи пальцы оказались неожиданно сильными.

— Что было моим, теперь станет твоим. Кому я служила, тому и ты будешь служить.

Она отступила, уронив руки. Братья застыли, потрясенные.

Я перевел взгляд с окровавленной ракушки в моей ладони на нее. На мою ведьму.

Бывшую ведьму.

Потому что ее сила теперь билась во мне.

Но Алеся умирать не собиралась.

Ратмир смотрел на меня будто на ожившего покойника. А я рассмеялся.

— Что бы ни натворила эта ведьма, правосудие свершилось. Силы у нее больше нет. Возвращайтесь домой, братья.

Что они ответили и ответили ли, я не узнал. Игорь — тот, кто был Игорем, — метнулся ко мне, и я закричал, когда когти заскребли по ребрам..

— Дурак! — Мертвенное лицо заглянуло в мое. — Теперь я заберу силу у тебя, а не у нее, только и всего.

Алеся

Все стало медленным, как в кошмаре, когда нужно бежать, а тело словно вязнет в киселе.

Я дернулась — помешать, остановить! — но не успела и двинуться с места.

Отмерли оберегающие. Три боевых заклинания почти одновременно понеслись к Игорю. Коснулись его и впитались, как вода в пересушенный песок. Нет, как в губку, которая мигом отдает поглощенное, если нажать на нее посильнее. Магия потекла обратно — неправильная, искаженная, но я не сумела толком понять, как именно. Едва она достигла оберегающих, все трое забились в жутких корчах. Кожу покрыли язвы, плоть стала сползать с костей.

Я хотела бы закричать, но воздуха не хватало. Оставалось только смотреть, как замершие было изуродованные тела снова зашевелились и начали подниматься.

Мертвые.

Нет, неупокоенные.

Я наконец смогла сдвинуться с места, но поздно. Яр уже не кричал, хрипел.

В кулаке Игоря — не Игоря, Чума-царя! — трепетал кровавый комок.

Сердце. Еще живое сердце.

Я схватила Яра за руку. Он смотрел на меня. В полном нечеловеческой муки взгляде не было страха. Он смотрел так, будто понял что-то важное. Что-то, что имело значение на пороге конца.

Яр рухнул, и я едва не свалилась вслед за ним, не в силах выпустить его запястье. Потянулась закрыть ему глаза и обнаружила, что в другой руке до сих пор держу створку ракушки.

Я сжала ее так, что острый край прорезал кожу. Мое единственное оружие. Глупое и бесполезное. Но умереть сражаясь — самое гордое свойство человека. Сейчас. Только на пару мгновений задержу в руках еще теплую руку Яра, липкую от остывающей крови. Я подняла голову, глядя на свою смерть.

Чума-царь менялся. Пропала мертвенная бледность, сменившись здоровым румянцем. Распрямились плечи, снова завились волосы. Передо мной стоял Игорь — тот статный красавец, при виде которого у меня когда-то перехватило дыхание.

А сейчас я, кажется, вовсе разучилась дышать. Но не от восхищения — от ненависти и тоски.

— Власть над смертью. — Он широко улыбнулся. — Наконец-то я победил ее.

И в этот миг я поняла его муку, его безумие. Не власти над смертью хотел Егор, давешний возлюбленный Морены, на самом деле. Он хотел перестать чувствовать боль оттого, что невозможно спасти всех. Отказаться от выбора — того невыносимого выбора, который сжигает душу любого целителя, еще не забывшего, что он целитель.

И в этом мы с ним были похожи.

Он продолжал забирать у Ярослава мою силу. И, все еще держа за руку Яра, глядя, как содрогается в кулаке Чума-царя уже умирающее сердце, я потянулась к этому сердцу всей своей болью, своим отчаяньем, своей любовью к тому, кто умер потому, что хотел спасти меня.

Сердце Ярослава вспыхнуло. Чума-царь закричал, попытался отбросить его, но пламя охватило его целиком. От дикого, нечеловеческого воя у меня подкосились колени.

— Сам выбрал смерть! — кое-как различила я. — Дурак!

Но в этом «дурак» было не презрение, а ужас.

Чума-царь вобрал не просто мою силу, переданную Ярославу. Вместе с ней он впитал дар человека, способного на все ради спасения любимой. Впитал мою готовность умереть, чтобы тот, кто хотел меня спасти, не погиб, сражаясь ради меня. И это стало для Чума-царя гибелью. Гибелью для переставшего быть человеком с тех пор, как он решил отобрать силу у любившей его, потому что страх смерти лишил его разума и способности любить.

Снова рухнули поднявшиеся было оберегающие — теперь уже окончательно. Чудовищный купальский костер, в который обратился Чума-царь, еще горел — пока фигура, уже почти не походившая на человека, не скрючилась, чтобы завалиться набок и замереть обугленной головешкой.

Я медленно выпустила остывающие пальцы. Подняла голову.

Передо мной стоял Ярослав. Он криво улыбнулся, глядя на собственное тело с развороченной грудью.

— Живи. Пожалуйста, — сказал он.

Я кивнула. Слезы текли по лицу. Горе оглушало. Осознать случившееся было невозможно. Немыслимо.

Ярослав снова улыбнулся, потянулся к сгустку тумана, и тот в его руке превратился в белый мак. Цветок забвения.

— Нужно закончить начатое, так? — сказала я.

Тяжело — тело словно закоченело — встала. Сняла с пояса Ратмира нож и под корень отхватила себе косу. Хранилище моей жизненной силы. Которая больше не была мне нужна.

Как не нужен был мне мир без Ярослава — но он просил меня жить, и значит, я буду жить. Буду помнить его, пока не придет мой срок. Да и оставшиеся в этом мире не были ни в чем виноваты, и потому я должна сплести венок. Из собственных волос и цветов, созданных мертвецом из тумана. Чтобы его смерть не была напрасной.

Даже у самой Морены не хватило сил убить своего бывшего возлюбленного — лишь заточить в царстве мертвых. И сейчас нужно было сделать все, чтобы он остался там. Хотя бы на ближайшую тысячу лет, до следующей кровавой луны.

Я взяла из бесплотных пальцев белый мак, переплетая его стебель со своими волосами. Ландыши. Белая хризантема. Цветок за цветком вплетались в венок. Белые, как сгустки тумана, из которого были сотканы. Без единого яркого пятна, как похоронная рубаха.

Остался ли у Яра кто-то кроме меня? Я позабочусь о костре, но есть ли кто-то в этом мире, кто беспокоится о нем? Кому нужно дать знать — потому что горе все же лучше неведения.

Я соединила концы венка и положила его в озеро. Венок поплыл по стоячей воде прочь от берега. Рядом возникли еще четыре, закружились в медленном хороводе.

Тела Чума-царя и троих оберегающих начали погружаться в землю, будто тонули в пуховой перине. Пока не исчезли совсем. Осталось лишь одно тело.

Ярослава.

Над которым стояла Баба-яга. Мертвая половина лица скалилась.

— Власти над смертью нет даже у Морены. Одна смерть вас двоих уже нашла. Но вторая может прийти нескоро. Если успеешь, пока вода в озере мертвая, а роса — живая, будет у вас одна жизнь на двоих и одна смерть на двоих.

Я задохнулась, осознав. Морена. Богиня смерти. И часть ее силы была сейчас в венках, что плыли по озеру.

— Яр? Ты согласен?

Он кивнул.

Я зачерпнула горстями воды из озера, и венки исчезли. Капли струились сквозь сцепленные руки, и мне казалось, это не вода, это само время утекает из моих ладоней. Я задержалась над углем, выпавшим из сгоревших пальцев Чума-царя. Капли коснулись его, и на моих глазах уголек начал разбухать, менять цвет. Я умоляюще посмотрела на Бабу-Ягу. Если я возьму сердце, потеряю остатки воды.

— Ладно уж, — проворчала она и вложила уголь в рану на груди.

Остаток мертвой воды я выплеснула на рану Ярослава. Смотрела, не веря собственным глазам, как в глубине собирается плоть, затягиваются ткани вокруг сердца. Пока еще мертвого сердца.

Стряхнула в дрожащую руку росу с травинки и влила в бесчувственные губы.

Мертвенная синева исчезла. На щеках появился румянец. Яр вздохнул — ровно и глубоко, как человек, пробуждающийся ото сна.

Яга усмехнулась и растаяла в темноте.

Яр открыл глаза. Сел, медленно, будто не до конца доверяя своему телу. Молча притянул меня к себе, и я так же молча прижалась к нему — к живому теплу. Дыхание касалось волос, под ухом размеренно пульсировало сердце.

— Моя Алеся, — прошептал он.

Я заглянула ему в глаза.

— Ты помнишь?

— Помню.

Он провел рукой по груди, еще раз, словно хотел убедиться, что цел. Мы снова замерли в обнимку — слишком потрясенные, чтобы найти слова для случившегося.

Не знаю, сколько мы так просидели, когда из леса послышались голоса. Яр поднял голову. Сквозь деревья виднелись отблески костра. Вот рассмеялся мужчина, и ему ответил женский смех.

— Купала, — улыбнулся Яр. — Пойдем?

— Пойдем.

Мы взялись за руки и пошли — туда, где горел купальский костер, где перекликались люди.

Одна жизнь на двоих. Одна смерть на двоих.

И в следующий раз она придет нескоро.

около 6 м.