— Ну, здорово, Соколов! — улыбаясь, сказал рослый мужчина в штатском.

— Здравствуйте, — я улыбнулся в ответ.

— Давно не виделись, а?

— Да полтора года не прошло.

— Все верно. Но для меня как будто годы миновали.

— А для звезд на погонах?

Я мог себе позволить так пошутить — зная этого человека.

Он рассмеялся, дружески хлопнул меня по плечу:

— Тоже не зря! Одна звездочка есть.

— Поздравляю, товарищ полковник.

— Ну-ну, к чему так пышно! Забыл, как меня зовут?

— Нет, конечно, Лев Сергеевич.

— То-то же. Как брата Пушкина! — он вновь засмеялся. — А вообще, спасибо. Я тебя, кстати, тоже. Ну, проходи!

С чем меня поздравляют, я уточнять не стал. С майорской звездой? Так это уже давненько было. И полковнику это должно быть известно. А меня жизнь научила не задавать лишних вопросов. Сказали — пройти, я и прошел.

Ряд примет безошибочно сказал мне, что квартира — типичная «кукушка», при том, что здесь наверняка кто-то номинально живет. Некто высокопоставленный. Во всяком случае, крупный специалист. Отдельная квартира в Москве сорок шестого года⁈ Не то, чтобы сказка, но близко от нее. Одна семья на тысячу, примерно так.

Мне не потребовалось много рассуждений, чтобы сладить версию.

Да он же здесь и живет, мой старый знакомец и сослуживец, полковник Локтев. Лев Сергеевич. Мы с ним весной сорок пятого участвовали в зачистке Кенигсберга от немецких спецслужб. Ну, тогда он был подполковником. А я капитаном.

Я не ошибся, сказав — сослуживец и знакомый. Не начальник. Начальником он мне не был, хотя контактировали мы по службе плотно. Лев Сергеевич вообще-то инженер-радиотехник, и в той Кенигсбергской операции действовал по специальности. Его подразделение пеленговало все немецкие рации в городе и прилегающих районах, дешифровывало сообщения. А уж мы, оперативники, по сообщениям от Локтева и его команды осуществляли физическое накрытие обнаруженных групп. Мы, плюс приданные нам войска НКВД. Работали слаженно, дружно, даже весело, на кураже — так бывает при обоюдной симпатии соратников. Боевое взаимодействие вышло превосходным.

При этом схватки были жесточайшими. Потери — немалыми. Ведь бились мы не просто с пехотой, даже не с панцергренадерами, но с особо подготовленными боевиками из разведшкол абвера, настоящими волками, даже оборотнями. Один такой вервольф едва не отправил меня на тот свет. Я с двумя бойцами пробирался по развалинам — уже после основной стычки, когда мы по наводке радистов Локтева ликвидировали группу агентов. Дочищали окрестности, действовали по всем правилам, и все равно этот проклятый немец возник как призрак.

Два выстрела из «Вальтера» — и два моих бойца рухнули на обломки кирпичей. И спасли меня. Выстрелить трижды этот гад просто не успел. Третий выстрел сделал я. Точно в левый глаз врага. Брать его живьем мне было некогда. Не я его, так он меня. Да и вряд ли он представлял оперативный интерес. А так — одним поганым нацистом на Земле стало меньше.

Тогда, в сорок пятом, я ни на миг не усомнился в высокой инженерной квалификации Локтева в области радио. Но столь же несомненно подметил его тягу к оперативным мероприятиям. Крепко это увлекало подполковника, а отточенное техническим образованием мышление подталкивало к оригинальным решениям. Но ни в коем случае не в ущерб рациональности.

И вот прошел год. В этой квартире Локтев, вероятно, проживает, как исключительно ценный специалист уровня доктора наук, главного инженера крупного завода. Под таким прикрытием. Соседи и не догадываются, кто он на самом деле… Он так и выглядел: преуспевающий солидный гражданин в летнем светлом костюме, белой сорочке, галстуке. Элегантно, даже с легким шиком. В эти годы одежда была очень отчетливым социальным маркером.

— Сюда, прошу, — пригласил он, и мы вошли в комнату, скромно, но прилично, со вкусом обставленную. Сели за стол.

— Ну что, — объявил Локтев, — давай без долгих предисловий: вызвали тебя сюда по самому приятному поводу. Наверное, догадываешься.

Я улыбнулся. Чего тут не догадаться! Ликвидация Псковской резидентуры — дело изрядное. О проколах кителя под ордена с шуточным оттенком говорил Лагунов, но я понимал, что это шутка, в которой доля шутки. Теперь же все всерьез.

Слово за слово, я узнал, что завтра на Лубянке состоится торжественное собрание. Локтев избежал слово «награждение» из простительного суеверия: военные люди не любят говорить о наградах до тех пор, пока не получено. Надо быть в парадной форме и так далее. Место в гостинице МГБ мне забронировано — неподалеку от самого здания на бывшей Лубянской площади, ныне площадь Дзержинского.

— Да и отсюда пять минут ходьбы, — заметил полковник и сказал, что там же и ателье. И вручил мне талон на получение парадной формы: — По всем правилам! У них там ходовые размеры уже пошиты, подгонят тебе за полчаса. А завтра при всем параде в одиннадцать ноль-ноль быть на месте. Вопросы?

— Где прикажете харчеваться?

— Да! — вспомнил он, вынул и талоны на питание. — Там же и столовая. Вполне приличная. Еще вопросы?

— Теперь все.

— Тогда у меня к тебе разговор.

К этому моменту я уже сообразил, что приглашение к себе на квартиру — это личная инициатива полковника. И осознал, что все, что будет здесь сказано, разглашению не подлежит.

Прослушка? Естественно, об этом я подумал. Но хозяин квартиры говорил уверенно, ничуть не таясь — ну, ему виднее.

— Не скрою, — сказал Лев Сергеевич, — у меня на тебя есть особые виды. Мне нужна крепкая команда для… Сразу для нескольких дел.

И он со значением посмотрел на меня.

— Радиоигры? — спросил я.

Локтев помолчал. Затем с глубоким убеждением произнес:

— Да. Я в тебе не ошибся. Умеешь ты видеть суть.

Я скромно улыбнулся.

Мне, в общем, несложно было сделать вывод: чем может заниматься чекист в почтенном чине при таком профильном образовании. И при явном тяготении к хитроумным комбинациям. Ну и потом, как-никак я был вооружен знаниями офицера спецслужб двадцать первого века — это давало мне огромные преимущества. Историю наших спецслужб я знал хорошо.

Во время войны они — и СМЕРШ, и НКГБ — организовали строго слаженную систему дезинформации противника с помощью легендированных радиоигр. В основном с помощью перевербованных немецких агентов, снабженных рациями. Игр этих велось великое множество, были среди них успешные, были не очень. Иные из них продолжались и сейчас, год спустя после окончания войны. Вернее, законсервировались по ходу переориентации наших действий на тайную борьбу со вчерашними союзниками, ставшими противниками. Очевидно, полковник Локтев был координатором ряда таких комбинаций. А капитан Соколов в свое время произвел на него самое выгодное впечатление оперативной хваткой.

Теперь же Соколов, ставший майором, понадобился полковнику для неких амбициозных проектов.

Фактор послезнания позволял мне если не догадываться, то примерно прикинуть, о чем если не пошла, то скоро пойдет речь. Но разумеется, я держал рот на замке.

Локтев вскинул руку, глянул на часы — новейшую марку «Победа», пошедшую в серию к годовщине 9 Мая. К этому же сроку планировали начать на Горьковском автозаводе выпуск супермодерного автомобиля под тем же названием, однако чуть-чуть не успели. Блуждали слухи, что вот-вот, на днях, первые машины должны сойти с конвейера ГАЗа.

— Значит, так, — подытоживающе произнес полковник. — Сейчас готовься к торжественным мероприятиям, а после поговорим конкретно. Как к гостинице пройти, знаешь?

— Разберусь.

— Заранее не поздравляю, еще увидимся. Давай!

«Кукушка» есть «кукушка» — то есть, конспиративная квартира. Чем меньше народу видит ее посетителей, тем лучше. Поэтому Лев Сергеевич вышел на лестничную площадку, делая вид, что ковыряется в дверном замке. Пригляделся, прислушался. Тихо. Он кратко сказал:

— Вперед!

И через четверть часа я оказался в гостинице.

Заход в ателье — примерка, подгонка формы, сапог, фуражки — занял порядка часа. Спустя этот час я увидел себя в ростовом зеркале — и невольно восхитился. Такой блестящий офицер, загляденье! Да, старшие офицеры МГБ и были элитой общества. И вид должен быть соответствующий.

В этом помпезном облике я зашел к коменданту гостиницы, который очень любезно вручил мне пропуск на завтрашнее мероприятие. Назавтра в точно указанное время я был на месте.

То есть в небольшом конференц-зале мест этак на пятьдесят. Зал этот был почти полон — как я понял, не только награждаемыми, но и сотрудниками центрального аппарата, среди которых я заметил и Локтева. Те, кто в невысоких званиях, суетились, шуршали бумагами, в которых они все что-то сверяли. Стали рассаживать: награждаемых в первые ряды, сотрудники скромно расположились позади.

Исподволь оценивая обстановку, я разглядел, что в первых рядах коллеги «среднего звена» от старшего лейтенанта до подполковника. Из чего вывод: награждать нас будет не первое лицо, не министр Абакумов. Его ранг — вручать ордена и медали таким как Лагунов и выше. Или же если чекист удостоен звания Героя Советского Союза или ордена Ленина. Нам же по чину будет кто-то из заместителей министра. Тонкие элементы субординации в МГБ соблюдались неукоснительно.

Сперва, однако, перед аудиторией возник лощеный подполковник с манерами скорее придворного, чем военного.

— Товарищи офицеры, — произнес он негромко, но внушительно. — После официальной части предусмотрена неофициальная. Небольшой банкет в товарищеской обстановке. Мероприятие должно пройти культурно, выдержанно. Без эксцессов. Мы очень надеемся… Ну, вы люди взрослые, вы меня поняли.

И улыбнувшись, как-то так ловко стушевался — вроде бы вот только что был, а вот его уже и нету. Умеют это паркетные служаки. И чуйка у них сверхъестественная. Потому что и двух секунд не прошло, как дверь открылась, в нее шагнул генерал-лейтенант, а за ним замаячили мундиры свиты.

— Встать! Смирно! — прогремел зычный голос.

И все встали, приветствуя высокое лицо.

Это был генерал-лейтенант Сергей Огольцов, замминистра по общим вопросам (фактически — первый заместитель), подтянутый, с четкой выправкой и очень моложавый человек. Он и вообще-то был не старый — сорок пять или близ того, а выглядел и вовсе молодым.

Началась торжественная часть.

Огольцов зачитал по бумажке очень казенную, зато короткую речь и приступил к награждениям. По принципу сверху вниз: от более высоких наград к нижестоящим. Несколько человек получили орден Красного Знамени, один бравый капитан — Отечественной войны первой степени. Видимо, за заслуги военных лет, с некоторым запозданием.

Перешли к ордену Красной Звезды. Вот тут я и услышал свою фамилию:

— Майор Соколов Владимир Павлович… награждается… орденом Красной Звезды!

И я удостоился рукопожатия генерал-лейтенанта, суховатого «Поздравляю», и уставно ответив:

— Служу Советскому Союзу! — вернулся на место.

Вся процедура награждения заняла около часа. Люди здесь были деловые, занятые, время берегли. Замминистра пожелал всем успехов по службе, кивнул и покинул зал. За ним поспешно потянулись приближенные. А на авансцене возник знакомый холеный «подпол».

— Ну что ж, товарищи, — произнес он уже иным, задушевным тоном, да и улыбаясь как-то иначе, — приглашаем вас отметить награды, пообщаться, обсудить текущие вопросы… Прошу!

У него, видимо, было отработано много оттенков улыбок на все случаи жизни. Особенно лукаво это получилось на слове «отметить» — впрямую сказать статус запрещает, но все понимали, что под этим подразумевается традиционное офицерское «обмыть» или «забутылить», без чего награда, либо звезда на погонах в товарищеском кругу считается недействительной.

Настроение, конечно, у всех было приподнятое, да что там — отличное. И рюмки-двух коньяка или водки, либо бокала вина — этого, конечно, было недостаточно. Тем не менее, держать марку было необходимо. Пили и закусывали «интеллигентно», но я мысленно усмехался, представляя, как оторвутся ребята в гостинице — в дым, в стельку, в драбадан. В глазах иных из них я уже читал это жгучее желание.

Тут ко мне и подошел Локтев.

— Вот теперь можно поздравить по-настоящему! Что и делаю.

— Спасибо.

Чокнулись, пригубили по коньячку. Полковник перешел к существенному:

— Теперь по делу, майор. Сегодня вечером получишь в гостинице пропуск, и завтра мы с тобой идем к замначальника нашего Второго управления…

Я узнал, что начальник Второго главного управления МГБ (контрразведка) генерал-лейтенант Федотов в командировке. Нам предстоит разговор с его заместителем, генерал-майором Питоврановым.

— Умнейший мужик, — с уважением сказал Локтев. — Сам увидишь! Вот там и потолкуем уже по сути. А пока отдохни. Только меру знай.

— Не злоупотребляю, — внушительно молвил я.

— Тем лучше. Итак, завтра!

И завтра мы с полковником были в кабинете Евгения Питовранова, легенды советской госбезопасности. Совсем молодого человека, куда моложе Огольцова. Если убрать форму, погоны — самый настоящий интеллигент, с тонким, умным лицом.

Для несведущих: в истории наших спецслужб Питовранов — фигура противоречивая, неоднозначная, одна из самых спорных. Чуть ли не «серый кардинал» МГБ, а впоследствии КГБ. Человек, чьи жизнь и судьба — готовый приключенческий роман… который, конечно, никогда не будет написан.

Так я смотрел на генерала, понятия не имевшего о моих знаниях и мыслях. Тем более о том, что я думал о причинах вызова. А мне было над чем подумать в этом плане, и наброски на тему предстоящей беседы у меня уже были.

Принял Питовранов нас корректно, однако, ни на миг, не сократив дистанции между начальником и подчиненными.

— Здравствуйте, товарищи. Присаживайтесь. Поговорим. Товарищ Соколов, вас полковник Локтев, очевидно, ввел в курс дела?

— В общих чертах, товарищ генерал-майор.

— Ну, к чему так официально! Разговор у нас сугубо деловой, без лишнего этикета. Да, разумеется, под титулом «совершенно секретно».

И открыл этот разговор введением в проблему:

— Майор, вы должны представлять, о чем вообще речь. Предыстория! Постараюсь как можно короче.

Речь пошла об спецоперации «Туман» — конечно же, знакомой мне. И здесь на самом деле не обойтись без предыстории.

Жил-был в раннем СССР некий гражданин Петр Шило, родом с Украины. Год рождения — 1909. Иными словами, эпоху индустриализации, «великого перелома», он встречал молодым парнем, перед которым вдруг распахнулись огромные перспективы и горизонты. Дерзай! Твори! Все в твоих руках!

И юноша начал творить. Он в самом деле был талантливый, одаренный человек. Вот только свои таланты — смекалку, энергию, несомненное обаяние — он направил по кривой дорожке. В сторону жульничества, мошенничества, авантюризма. Он успешно продвигался по служебной лестнице, похищал казенные деньги, проигрывал их в карты, бежал, прятался от милиции, подделывал документы, охмурял женщин, потом сбегал и от них… «Я менял города, я менял имена» и «Мой адрес не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз» — вот это точно про него, про Петра Шило, который не до конца понятным образом превратился по документам в Петра Таврина. Вообще вся его довоенная биография — сплошной туман. И начало войны тоже. Не ясно, где и когда был призван в РККА. Достоверно известно лишь то, что летом 1942 года он был на Калининском фронте в чине старшего лейтенанта и должности командира роты. В этом статусе он добровольно перебежал к немцам.

Мотив? Тоже темная материя. Но в любом случае Петр Таврин стал агентом абвера. Да не простым, а особо ценным.

В 1943 году у немцев созрела идея покушения на Сталина. Авантюра, чушь? Ну, когда небо начинает казаться с овчинку, схватишься и за соломинку. Вот разведка Третьего Рейха и схватилась за Таврина, которого залегендировали как майора СМЕРШ, да к тому же и женатого, подобрали и жену — некую Лидию Бобрик, ставшую почему-то Лидией Шиловой. И обоих на спецсамолете «Арадо-232» забросили в наш тыл.

Удивительное дело, вся эта операция готовилась немцами необычайно тщательно, прорабатывались мельчайшие детали, разрабатывалось невиданное прежде оружие — портативный гранатомет «Панцеркнакке»… И все это пошло насмарку с самого начала. Самолет был подбит нашими зенитчиками над линией фронта, совершил вынужденную посадку, взлететь не смог (летчиков позже взяли органы НКВД). Таврин и Шилова начали движение в сторону Москвы (это Смоленская область, начало сентября 1944 года), но почти сразу же были задержаны и раскрыты. И мгновенно согласились работать на нашу разведку, проливая крокодиловы слезы раскаяния.

В исправление неисправимого жулика Шило-Таврина органы не поверили, а вот в то, что от страха он будет работать добросовестно, надеясь на пощаду — вполне. Шилова тоже. Она вообще своего лица не имела, полностью подчинившись воле проходимца.

Так началась радиоигра «Туман»: Шилова под нашим контролем отправляла в абвер радиограммы о том, что их группа усердно ищет подходы к Сталину, что это трудно, но они стараются, ищут связи с антисоветским подпольем… Коротко говоря, такими завтраками они кормили немцев почти до конца войны, когда связь пресеклась по понятным причинам.

Тем не менее, игра не прекратилась. Таврина и Шилову продолжали держать в запасе, их рация работала, прослушивала эфир, в надежде на то, что на ее волну вдруг кто-то выйдет. Пока, однако, никто не выходил.

— Пока, — подчеркнул Питовранов. — Пока держим этих двух поганцев. Могут пригодиться.

Он помолчал секунду-другую. И сказал:

— Но это еще присказка. А вот отсюда начинается сказка…

И генерал внимательно посмотрел на меня. Вновь пауза. Немного подлиннее.

— Скажите, майор, — произнес он раздельно, — вам ничего не кажется странным в этой истории?

Мне здесь казалось странным все. Но это с точки зрения капитана ФСБ из XXI столетия, прекрасно знавшего об операции «Туман». А я должен был отвечать с позиций майора Соколова. То есть, не сболтнуть ни слова лишнего.

— Кажется, — сказал я. — У немцев, выходит, гора родила мышь. Как так могло получиться, при такой сверхподготовке? Все лопнуло в первый же день! Вот это странно.

Тут мне показалось, что Питовранов с Локтевым мгновенно переглянулись. Генерал чуть заметно усмехнулся.

— Согласен. Какой отсюда вывод?

Я подумал. Вывод сделал такой:

— Должно быть, разведка что-то сообщила?

Подумал — не для красного словца. Капитану ФСБ было известно, что тогда разведка наша кое-что заподозрила. Вообще подготовка Таврина и Шиловой проходила в Риге, в центре абвера «Цеппелин». И вот в одном из рижских ателье Таврину было заказано кожаное пальто того же фасона, что носят сотрудники СМЕРШ и НКВД, при этом правый рукав должен быть немного, внешне незаметно, но расширен — для скрытного размещения там «Панцеркнакке». Закройщик же ателье был наш агент, он тут же сообщил в Москву о странном фасоне. В Генштабе и на Лубянке сразу напряглись, усилили бдительность, еще не зная, что к чему, но догадываясь, что ничего хорошего от этого широкого рукава ждать не придется…

Мне — капитану ФСБ — в эту историю, признаться, не очень верилось. Как-то уж слишком детективно, как в кино. Не скажу, что в жизни так не бывает. Бывает. В жизни вообще бывает все. Но почти всегда бывает ровно, скучно. И рассчитывать на подарки судьбы вряд ли стоит. Тем не менее, какую-никакую суету в «Цеппелине» наша рижская резидентура вполне могла отметить. И маякнуть в Центр. А там на всякий случай режим наблюдения и поиска усилили. Что и дало плоды.

Разумеется, майор Соколов этого ничего знать не мог. Однако смекнуть в данную сторону — почему бы и нет. Именно так я и ответил, подумав: в верном направлении, но без конкретики.

Генералу с полковником это явно понравилось. Разумеется, младший по званию промолчал, а старший сказал:

— Логично. Но дело не только в этом. А вот еще факт. Его… то есть их обоих вместе с этой шлюхой взяли ведь на сущей чепухе. Сразу же! Расскажите майору, Локтев.

Это историю я тоже знал. В отличие от темы рижского портного она мне виделась куда более правдоподобной.

Дело в том, что 19 июня 1943 года, сначала Указом ВС СССР, а потом приказом Наркома обороны был определен порядок ношения наград военнослужащими: ордена круглой и овальной формы располагались на левой стороне груди и крепились к одежде с помощью пятиугольной цветной колодки. Ордена звездообразной формы располагались справа и крепились с помощью резьбового штифта с выпуклой гайкой. Исключения составляли Золотая звезда Героя Советского Союза и звездообразный орден Славы — их носили слева. И наоборот, овальный знак «Гвардия» носился справа. Но и здесь все логично: Золотая звезда и «Слава» — колодочные, а гвардейский знак — штифтовой. Ордена же старого образца (штифтовые и на прямоугольных планках) заменялись на новые.

Так вот в 1944 году, у лже-майора СМЕРШ орден Красной звезды был привинчен слева — с вопиющим нарушением приказа. Естественно, первый же сотрудник НКВД, остановивший Таврина и Шилову (те ехали на мотоцикле с коляской), заметил бьющий в глаза непорядок, насторожился — и уже не отпустил проверяемых. А дальше расколоть их до дна, было делом техники.

Я очень натурально изумился:

— Ну, знаете… Ушам своим не верю. Такой нелепый прокол⁈ Что, немцы не знали о приказе № 240?

Майор-то Соколов, неоднократно награжденный, этот приказ знал едва ли не назубок.

— Нелепость, да еще какая, — согласился Питовранов. — Но и это еще не все!

Он как-то не то, чтобы повеселел, но оживился, как игрок, ощутивший хмельной кураж отчаянной игры. При этом прочно держащий себя в руках.

И рассказал, что Шилова оказалась очень плохой радисткой. Попросту никудышной. Ее пришлось доучивать уже здесь. Отличницей она не стала, но чему-то научилась. Ее и теперь натаскивают. По сравнению с тем, что было — небо и земля.

Генерал говорил это, а полковник кивал, подтверждая. А я думал. Теперь уже по-настоящему. Конечно, то, что и раньше я знал об этой истории, настораживало. А теперь, когда беседа явно затеяна с подтекстом, подавно.

Питовранов и Локтев хотели подвести меня к какому-то выводу. Чтобы я его сделал самостоятельно. И я делал. Мозги работали на самых высоких оборотах.

Когда Питовранов умолк, повисла пауза, которую ни я, ни Локтев не нарушили из служебного этикета. Генерал же тонко усмехнулся:

— Ну что, Соколов? Есть соображения по услышанному?

— Есть, — сказал я.

— Излагайте.

Я постарался привести работу мысли в систему:

— Здесь будто двойное дно какое-то. Эту парочку словно забрасывали только ради того, чтобы ее раскрыли. И возились с ней, время на нее тратили. Пустить нас по ложному следу. Похоже, так.

— Допустим, — с тем же сдержанным азартом сказал Питовранов. — А зачем?

Я и к этому вопросу был готов.

— Пока вижу здесь две причины…

И разложил все по полочкам.

Во-первых, можно предполагать тут некую внутреннюю борьбу в «Цеппелине» и в целом в Абвере. Провальным проектом, выдаваемым за тщательно спланированную операцию, кто-то один подставлял кого-то другого.

А во-вторых — это действительно хорошо спланированная операция, но спланированная именно с целью обмануть советскую контрразведку. Чтобы она клюнула на этот крючок. Поверила, что Таврин и Шилова — группа террористов, заброшенных с целью покушения на лидеров СССР. А тем временем…

— А тем временем, — заключил я, — под сурдинку закинуть нам настоящих террористов. Возможно, и не террористов, а крупного нелегала, который давал бы достоверную информацию. По сути, создал бы резидентуру.

Питовранов утвердительно покивал:

— Так и есть. Дело прошлое, теперь можно признаться: сначала мы и вправду клюнули. Показалось, что в самом деле накрыли группу. Но затем сомнения родились. Нет, что-то здесь не так! Верно я говорю, Лев Сергеич?

— Совершенно, — поддакнул Локтев.

— Тогда что же так? — я ощутил себя вправе задать такой вопрос.

— Вот то-то и оно! Что не так — мы знаем. А что так — не очень.

Евгений Петрович вроде бы пошутил, но от его шутки я сразу ощутил себя отмобилизованным. Готовым к выполнению любой задачи.

А он продолжил.

Итак, умы контрразведки пришли к выводу, что Таврин-Шилова — очень искусно выполненная дымовая завеса. Под ее прикрытием в СССР был внедрен некто матерый, опытный. Скорей всего, из перебежчиков предвоенного или военного времени. Вроде печально знаменитого Люшкова.

Начальник Управления НКВД по Дальневосточному краю Генрих Люшков в июне 1938 года, в самый разгар «ежовских» репрессий пересек границу СССР и недолго существовавшего государства Маньчжоу-Го (ныне северо-восток Китая). Оно формально считалось независимым, но по факту хозяйничали там японцы. Им предатель и сдал исключительно ценную информацию. И вообще стал работать на японские спецслужбы.

Конечно, это для примера. Люшков слишком заметная фигура для внедрения. Да и нет его в живых — погиб там же, в Маньчжурии, в последние дни Второй Мировой, при непроясненных обстоятельствах. Но мало ли может быть перебежчиков ранга Таврина и повыше, притом куда умнее его!

— Мы это предположили, — сказал Питовранов. — Усилили контроль и бдительность. Сработало! Никто не проявился. Было дело, проверяли одного полковника Генштаба, из оперативного отдела. Не подтвердилось. Правду говоря, мы уж начали думать, что перестраховались. Но нет. Последние события показали, что… Вы ведь знакомы с радиоигрой «Зодиак»?

— В пределах нашей Псковской операции. Даже участвовал в одном радиосеансе.

— То есть, в курсе, — удовлетворенно сказал генерал. — Так вот, «Зодиак» дал хорошие результаты. Ну, это товарищ полковник лучше моего объяснит.

И полковник объяснил. На позывные «Зодиака», то есть псевдо-американской радиостанции, откликнулось немало бывшей немецкой агентуры, ныне законсервировавшейся. Группа Маслова-Суркова лишь одна из многих. А большинство отозвалось с территории Латвии.

— Это не удивительно, — сказал Локтев. — «Цеппелин» оставил там свои ячейки. К осени сорок четвертого года уже ясно было, что Красную армию не остановить, придется уходить из Латвии. Но мысль о контрнаступлении была. Решили оставить подрывную сеть. В основном из выпускников «Цеппелина». Что совершенно объяснимо.

— Так-то оно так, — сказал я. — Но неужели операция с Тавриным была затеяна лишь ради того, чтобы отвлечь наше внимание от Латвии⁈

— Нет, разумеется! Латвия Латвией. Это одна сторона дела. Но…

Тут полковник запнулся, бросил взгляд на начальника. Тот спокойно дополнил:

— По результатам «Зодиака» у нас серьезные основания подозревать, что под отвлекающий маневр «Таврин-Шилова» все-таки был внедрен некто пока неведомый. Мистер Игрек.

— Почему Игрек? — я позволил себе улыбнуться.

— Да потому что мистер Икс — это уж слишком избито, — засмеялся и Питовранов. — Кальман, «Принцесса цирка»… Будем оригинальны!

— Может, он и не один? — спросил я.

— Возможно и это. Впрочем, я не очень точно выразился. Мы больше склоняемся к мысли, что этот нелегал, возможно, действовал и раньше. А Таврина, бесспорно, использовали втемную. Допускаю, что по принципу «чем черт не шутит» — а вдруг у него что-то даже и получится. Это будет здорово. А если не выйдет, то и ладно.

— Главная цель — дымовая завеса.

— Именно так.

В общем, картина мне становилась ясна. Где-то в серьезной организации (Министерство Вооруженных сил, МГБ, МВД…) действует «крот» бывших гитлеровских спецслужб. Гитлера, конечно, нет, но жизнь на месте не стоит, желающие подобрать столь ценный кадр найдутся. Похоже, что именно он, этот тип (группа?) координирует действия воспитанников «Цеппелина». Уж больно они, собаки, согласованно действуют. Конечно, это не банальные лесные бандиты, а хорошо подготовленные профессионалы, но чувствуется нечто большее. Централизованное руководство. Осведомленность о наших действиях в Латвии и вообще в Прибалтике. Ну и в целом расчет на то, что если США и Англия не признали вхождение Эстонии, Латвии, Литвы в состав СССР, то они и возьмут нелегалов на содержание.

— У вас, майор, уже есть опыт подобных операций, — чеканил Питовранов. — Вы зарекомендовали себя с самой лучшей стороны. Мы хотим доверить вам исключительно ответственное дело. Сложное, да. Но кому, как не вам?

— Постараюсь оправдать доверие, — сказал я.

— Не сомневаюсь. Теперь перейдем к конкретике…

Разговор длился еще примерно час, а к вечеру я с новеньким чемоданчиком, где аккуратно сложена парадная форма, был на Ленинградском вокзале. Предъявив в кассу воинское требование, получил плацкартный билет, расположился на верхней полке, закрыл глаза…

Поезд мчался, гремел колесами. Вагон жил беспокойной пассажирской жизнью. Мне это совершенно не мешало. Отключившись от окружающего, я думал. О конкретике Питовранова. И о главной цели операции «мистер Игрек».

Это я так условно ее назвал.

Предстояло поучаствовать в разгроме некоторых банд «лесных братьев» на территории Латвийской ССР и западных районов Псковской области, до войны входивших, как известно, в состав Латвии и Эстонии. Их местонахождение примерно выявлено «Зодиаком», необходимо уточнить, обнаружить и уничтожить.

Это задача, безусловно, важная, но не главная.

Главное, что возложено именно на меня — по ходу нейтрализации этих леших собрать максимум информации, позволившей бы вычислить Игрека.

— … То, что он есть, сволочь, да где-то рядом, ходит в чужой шкуре, оборотень — в этом я уверен! — говорил генерал, даже разгорячась и перейдя на «ты». — Доказательств нет, это правда. Но их и нужно собрать. Понимаешь, майор? Нам нужно создать этого типа из ничего. Ты представляешь масштаб и тонкость задачи?

Высокопоставленный чекист Питовранов был сын священника. И вольно ли, невольно, заговорил языком этой сферы. Согласно Библии, Бог сотворил мир из ничего — а нам предстояло тоже из ниоткуда, из пустоты воссоздать реального, живого человека. Даже не столько нам, сколько мне. Задача! Ну да, размах поменьше библейского, вопросов нет. Но ведь и я не господь Бог. Мне и эта тема сверх головы. Однако я должен это сделать!

Я лежал и чувствовал, как азарт разжигает меня. Кто он, этот неведомый Игрек, где он засел ядовитой занозой⁈ Я превосходно сознавал, что строить гипотезы, не имея фактов — не очень здорово. Тем не менее, не мог удержаться. Помечтал.

Генштаб? Лубянка? А может, аппарат ЦК? Все может быть… Но это и вправду угадайка, смысла в ней нет. Работаем! И смысл откроется.

Назавтра я уже был в столь знакомом кабинете Лагунова. Полковник, конечно, был в курсе моих московских дел.

— Ну что, — он вроде бы чуть усмехнулся, когда присели за стол, — познакомился с генералом Питоврановым?

— Да.

— Потолковали?

— Да.

Полковник посмотрел на меня так, словно хотел и не мог что-то сказать. Сказал взглядом. Я это прочел так:

Сложный он человек, этот Питовранов. Как айсберг. Мы видим очень малую его часть. А что у него в глубине души, какие там мечты и планы, к чему они его приведут… Это все тайны, тайны и тайны.

Я взглядом же ответил: понял.

Так вот и поговорили без слов. А сказал Лагунов следующее:

— Значит, балясы точить незачем. Задачи ясны. Завтра выезжаете на ликвидацию бандформирования в Пыталовский район. Работаем совместно с МВД. Хотели даже армейцев подключить, потом отказались. Сами справимся.

И диалог съехал на чисто войсковые детали предстоящей операции. Потолковали об этом. Полковник не забыл подчеркнуть:

— Имей в виду, вся информационная часть на тебе. Боевые задачи будет решать майор из МВД… вот черт, фамилию забыл, как же он…

Полковник полистал блокнот, нашел:

— Баранников! Вот. Майор Баранников. Как воевать — это его дело. А осмотр, опрос пленных, поиск рации, шифровальные блокноты, коды — это уже все твое.

— Ясно, товарищ полковник госбезопасности. Не впервой!

— Бдительность, осморительность, прежде всего. Осмотр трофеев, местности — самый тщательный! Допросы тоже. Проинструктируй подчиненных. Ты в нашей группе за старшего.

— Сколько всего человек от нас?

— Шесть. Вместе с тобой. Соберешь их у себя в кабинете, проведешь инструктаж. Вопросы?

— Нет.

— Действуй!

— Есть.

Пятеро молодых оперов, приданных мне, дисциплинированно ждали в коридоре. Трое вроде бы знакомы внешне, двух видел впервые.

— Здравствуйте, товарищ майор! — радостно разулыбался один из них, здоровый рослый парень. И я узнал в нем соперника по рукопашному показательному бою, проведенному мною в апреле. В мае — июне, помня про общественную нагрузку, я немало проводил занятий с молодыми: рукопашка, стрельба, основы маскировки. Но этого парня что-то не встречал.

— А, партнер по рингу! Что-то я тебя давно не видел?

— В командировке был, товарищ майор, — он продолжал радостно улыбаться. — В Эстонии. Отправляли на усиление! Я бы с удовольствием еще потренировался…

— Успеем, — усмехнулся я. — Ну, входите, ребята! Будем знакомиться по-настоящему.

Познакомились. Конечно, я первое время их еще путал по именам, но я понимал, что это дело нескольких дней. Я учинил им плотный такой семинар по нашим задачам и их решениям, все время напирая на то, что в этой операции представители МВД — грубая сила, а мы — мозг.

Это не значит, конечно, что мы должны прятаться за спинами бойцов и офицеров Внутренних войск. Об этом даже думать нечего! Это значит, что сбор всей информации о банде, об ее главарях и связах — наша задача.

И я постарался детально рассказать, как надо проводить «интенсивный допрос» в полевых условиях, добиваясь «момента истины».

— Запомните, — внушительно говорил я, — ни одной лишней царапины на допрашиваемом! Но психологическое давление — как трактором! Чтобы раскололся до дна! Чтобы вспомнил, как из мамы на белый свет вылез. Ясно?

Ради справедливости скажу, что вместо «мамы» я употребил другое слово. Ребята деликатно засмеялись.

Я тоже улыбнулся.

— Ну, сегодня отдыхайте, а завтра сбор у гаража МВД в девять ноль-ноль. Вопросы?

— Нет, — сказал мой спарринг-партнер, младший лейтенант Мальцев.

— Тогда до завтра.

И завтра в восемь пятьдесят я был у гаража.

Звякало железо, слышались неразборчивые голоса. Из раскрытых двустворчатых ворот гаража выбежал боец с непокрытой головой, закатанными рукавами и ведром в руках. А следом вышел немолодой озабоченный майор — в полной форме, еще и с планшетом через плечо. Я же был в штатском — в том самом ходовом, что плотно, мягко, удобно, и не стесняет движений. И уж, конечно, весь мой походный джентльменский минимум — от пистолета до фляжки со спиртом был при себе. Того же, кстати, я потребовал вчера от пятерых подчиненных. Но они это отлично знали, чем меня порадовали.

Майор без приязни уставился на меня. Я, напротив, постарался улыбнуться вежливо, протянул руку:

— Здравствуйте! Майор Соколов из УМГБ. Прикреплены к вам. Сейчас мои ребята подойдут.

Майор, конечно, руку в ответ протянул, но на лице его прекрасно читалось все, что он думает о МГБ-шниках, которых считает аристократами и белоручками. Как же, прикреплены… — угадал я его мысль. Всю тяжкую работу на нас валят, а вы ягодки только собираете. Вон тебе лет тридцать, и ты уже майор. Глядишь, скоро и подпол. А дальше — кто знает! А я до этой звезды с двумя просветами двадцать календарей оттянул, и впереди только «майор запаса» и пенсия…

Я не стал тратить время и силы на разубеждение и поиск психологических контактов. Некогда. Суховато и корректно заговорил о деле.

Суть заключалась в том, что нам стремительным броском надо было нейтрализовать бандгруппу, сосредоточившуюся, по агентурным данным, на одном их хуторов Пыталовского района. Предположительная численность незаконного бандформирования — двадцать пять-тридцать штыков. Цель сосредоточения на этом хуторе не очень ясна, да это и не важно. Выяснится в ходе допросов. Важно прекратить существование банды, как организованной силы.

— Карта есть? — спросил я.

— А как же, — майор прояснился, но тут подбежал воин с ведром, откуда выплескивалась вода.

— Все, товарищ майор, — оправдательно забормотал он, — сейчас зальем. Будет готово!

— Сейчас… — проворчал начальник. — Это надо было с вечера делать. Зима, что ли? Растяпа!

Очевидно, речь шла о заливке воды в систему охлаждения автомобиля.

Боец убежал в гараж, а майор достал и развернул топографическую карту.

— Смотри, — сказал он, незаметно перейдя на «ты» — хороший знак, значит, есть доверительность. — Вот райцентр Пыталово. Вот этот хутор.

Палец майора уткнулся в схему, обозначавшую группу строений. Я мысленно измерил расстояние:

— Та-ак… Ну, я полагаю, это километров сто отсюда?

— Верно.

Майор окончательно сменил недовольство на милость, поняв, что говорит с дельным коллегой. И объяснил, что мы должны ради предосторожности должны подъехать к хутору с разных сторон, разными дорогами на трех крытых «Студебеккерах».

— Грубо говоря, рота, — тут же подсчитал я.

— Так и есть.

— Должны справиться.

— Обязаны, — твердо сказал майор. — Это наша работа. В пути держим связь по радио друг с другом и с Пыталовским райотделом. Но черт его знает, может и прерваться. Дело тонкое. А кроме того, по тем же сведениям, у этих сволочей тоже рация вроде есть.

— Надо с этим считаться.

— А как же! Ну, по правде-то говоря, вряд ли они смогут сделать радиоперехват, но не учитывать не имеем права… Ну, погоди, сейчас командирское совещание соберем! Твои все офицеры?

— Трое. Двое старшин. Но тут разницы нет. А у вас сколько офицеров?

— Пять со мной… а вот как будто и твои идут!

— Ну, давайте быстро соберемся.

И мы собрались на скоротечный военный совет: девять офицеров, двое старшин. Суть проста: на трех «Студерах» разными путями едем к хутору. Старшие машин: я, сам майор Баранников, его заместитель капитан Лоренц, латыш. Радиообмен сводим к минимуму.

— Вот, — сказал Баранников, водя карандашом по карте, — вот ваши маршруты, видите? Дороги проселочные, но дождя давно не было, это нам Бог в помощь. Должны добраться без происшествий. Ориентировочно в одиннадцать сорок пять-двенадцать ноль-ноль должны быть вот в этих точках. Это зона взаимного визуального контроля, — с важностью произнес майор, явно гордясь умением говорить так мудрено.

Один из взводных, не в меру пожилой, облысевший старший лейтенант, не осилил сложной речи:

— Какая… зона?

— Визуальная. То есть, мы должны все друг друга видеть, — пояснил майор. — Расстояние — метров сто пятьдесят-двести. Подаем знак: взмах белым платком. Это значит — все в порядке.

— А если не в порядке? — спросил въедливый Мальцев.

— А этого быть не может, — отсек Баранников. — А вот платки должны быть! Вот у тебя, Дымков, есть? — обратился он к лысому старлею.

Того вопрос поставил в тупик.

— Не знаю… — медленно проговорил он. — Вроде нет…

— Портянкой махнешь, Петрович, — вмиг нашелся молодой рыжий лейтенант.

— Она не белая… — протянул Дымков с необычайно серьезным лицом.

Тут все, конечно, грохнули хохотом, даже Баранников не удержался от улыбки.

— Чер… Черная, что ли⁈ — давясь смехом, выдавил из себя лейтенант.

— Ну, будет, будет, — с легким акцентом сказал Лоренц. — У меня платок есть. Эт-то будет достаточно.

Отсмеялись, посерьезнели.

— Значит, белым платком, — повторил майор. — После этого приступаем к штурму. Там действуем по обстановке. Смотрите! Вот участки атаки. Соколов, Лоренц и я. Все поняли?

— Ясно, — сказал я.

Хутор — строение немаленькое. Даже группа строений. Жилой дом, скотный двор, амбар, сеновал, баня… Все это надо умело взять в кольцо, предложить окруженным сдаться. Ну, а в случае отказа — приступить к ликвидации.

— Что у нас с оружием? — спросил я. — У нас, сами понимаете, только пистолеты. Маловато. Нужно бы подкрепить.

У Баранникова сделалось лицо такое, словно бы он хотел сказать: ну вот все у вас так, всегда на нашем горбу едете… а все лавры потом себе…

Но так он, конечно, не сказал. Сказал:

— Найдем.

Также выяснилось, что в наличии имеется несколько трофейных фаустпатронов — реально штурмовое оружие, исключительно ценное. Этого добра весной сорок пятого мы набрали достаточно.

Наконец, майор озабоченно глянул на часы:

— Ну, пора! Что-то заболтались. Товарищи чекисты, автоматы для вас я приготовил, вон там возьмите, — он ткнул пальцем. — Там же запасные рожки в подсумках. Радисты, ко мне! Проверить связь. Лоренц, личный состав построить!

— Есть!

Мы взяли автоматы ППС, радисты проверили связь, водители прогрели моторы, бойцы были проинструктированы. И прозвучало:

— По машинам!

Я оказался старшим грузовика, управляемого тем самым бойцом, что бегал с ведром. Совсем молодой белобрысый паренек.

— Ну, давай знакомиться, гвардеец. Как звать?

— Красноармеец Сидоров!

— Похвально. А по имени?

— Во… Володя.

— Еще лучше. Я тоже. Тезки, стало быть. Ну, поехали! Дорогу знаешь? Не заплутаешь?

— Нет, товарищ…

— Майор.

— Товарищ майор. У майора Баранникова попробуй заплутай! Сразу выгонит в пехоту. Нам, скажет, в МВД такие ротозеи не нужны!

Личный состав войск МВД снабжался заметно получше, чем армейский, бойцы это очень ценили, случалось, чванились перед собратьями из МВС. Те в ответ недолюбливали владельцев краповых погон.

Поехали. Из города выехали колонной, затем один «Студебеккер», следуя плану, отвернул влево, а вскоре и мы вправо, и запылили проселками, пролетали через ветхие деревянные мосты над мелкими речушками. Погода стояла ясная, чудесная, на самом деле повезло. Не надо было грязь месить, только пыль, конечно, подымали тучей.

Радист наш в оговоренные промежутки времени выходил на связь с двумя коллегами, перебрасывались условными фразами типа «бабушка здорова». Все было в норме. Так и доехали.

— Подъезжаем, товарищ майор, — сказал Сидоров километров за пять до «точки рандеву». — Мы по идее первыми должны приехать, у нас маршрут самый короткий.

— Тогда сбавь скорость.

Но вообще схема движения сработала полностью. На точку все три машины вышли практически одновременно.

— Вон! Вон, смотрите! — радостно вскричал шофер.

— Вижу.

На самом деле метрах в двухстах левее мы увидели «Студебеккер» Лоренца, а рядом, чуть правее, в перелесок уходила колея.

— Туда, — сказал Володя, притормозив, — вот туда метров триста — и хутор этот.

— Ты откуда все это знаешь? — удивился я.

— Так мы заранее все изучали по картам. Я уж карту эту, двухкилометровку, кажись, во сне вижу.

Из кабины «Студебеккера» высунулся человек, замахал белым платком. Я высунулся, ответил.

В общем, все было готово. Мы скрытно подобрались к объекту. Теперь — окружение. И, если потребуется, штурм.

Выскочив из кабины, я заглянул в кузов:

— Товарищи бойцы и командиры! Приступаем к атаке. Готовность номер один! Гранатометчики?

— Здесь, товарищ майор! Ефрейтор Блинков, — сказал один.

— Красноармеец Холкин, — откликнулся второй.

— Думаю, без вас не обойтись. Снайпер?

— Я! Красноармеец Воронков.

— Действуете по обстановке. Решения принимаете самостоятельно.

— Есть.

— Все! Выдвигаемся на ударную позицию — и вперед.

Я вернулся в кабину.

— Ну, Владимир, жми!

Американский грузовик взревел и рванул по узкой колее в перелесок. Ветви отчаянно хлестали по кабине, по брезенту кузова. Выскочили из зарослей — и вот он, хутор. Да, это не то, что избушка с огородом, это чуть ли не поселок! Добротные, на века строенные здания. Главный дом с небольшим мезонином, еще всякие строения, а ближайшее к нам — амбар, что ли, длинное приземистое строение с маленькими вентиляционными окошками.

Не знаю, как, но обитатели этого форта просекли нас. Мы только вырвались на оперативный простор, как сельскую тишь рассекла длинная пулеметная очередь.

По звуку — немецкий МГ-42. Куда лупил, черт его знает, но нам пока не прилетело.

Впрочем, это вопрос секунд.

— Тормози! — крикнул я и выпрыгнул из кабины.

— Товарищ майор! — отчаянно вскричал водитель, — я машину вон туда, за деревья! Угробят огнем — мне Баранников башку оторвет! И сразу к вам.

Отвечать было некогда. Я уже крикнул было:

— К бою! — но хорошо обученные сержанты и бойцы Внутренних войск сами прекрасно справлялись с задачей: выскакивали из кузова под командой рыжего лейтенанта.

— Вперед! — кричал он. — Главное — амбар этот проскочить! А там мы их разнесем!

Все верно: амбар являл собой превосходную огневую точку. Долговременную. Из него мы как на ладони. Забежим ему в тыл — считай, полдела сделали.

Да не тут-то было. В обоих амбарных окошках запульсировали вспышки автоматического огня. А справа от здания, из зарослей травы и кустов по нам ударил пулемет. Нет, не МГ-42. «Дегтярев». ДП-27. А «немец» загремел где-то в другой стороне.

Мы, конечно, попадали в траву, используя рельеф местности. Я только хотел крикнуть: «Снайпер!», но уже загорланил лейтенант:

— Воронков! Воронков, пулеметчика сними!

Но Воронков и сам свою задачу понимал отлично. Я его не видел, но услыхал, как гулко хлестнул выстрел из трехлинейки.

И пулемет заткнулся. И тут же бахнул другой выстрел — видимо, контрольный.

Но амбарные огневые точки продолжали поливать нас огнем.

В бою время другое — я давно это знаю. Только не говорю об этом. Это как раз то, о чем не говорят. Табу. Мне кажется, что-либо время тормозится, либо я вдруг двигаюсь быстрей. Не знаю — я, не я, что-то во мне ловит, угадывает мгновенья, секунды — то, что надо делать, то, куда дергаться не надо. Оно хранит меня — вот это точно. Но об этом — молчание.

— Блинков, Холкин! — крикнул я. — По окнам дайте бронебойно-зажигательным!

Про бронебойный, может, я загнул, но «фаусты» же все такие. А удар бронебоем и по бревенчатой стене — в жилу. А зажигательный — само собой.

— Счас, товарищ майор, — голос справа.

Я обернулся туда, увидел ефрейтора. Он второпях налаживал прицел гранатомета, руки слегка тряслись.

— Сейчас, сейчас…

Наконец, он привел оружие к бою. Прицелился… Но тут густо харкнул пламенем другой «фауст» — Холкина.

Боец, видно, переволновался. Огненный смерч врезался в стену далековато от окна. Тем не менее, бревна он прожег, в деревянной стене образовалась обугленная дырка.

И тут жахнул гранатой Блинков.

Этот попал точно в окно. Видно было, как адски полыхнуло в амбаре.

Я понял, что нельзя терять ни секунды.

— Вперед! Ура! За Родину, за Сталина!

Эти слова вырвались сами собой, я и не думал так орать. Но вскочил первым, бросился вперед, слыша за спиной бешеное:

— Ур-ра!.. — и вроде что-то матерное.

Когда я забежал за амбар, первое, что увидел — корчащийся обгорелый бандит, совершенно жуткое зрелище. Одежда на нем тлела яркими огненными цепочками.

Я прекратил его мучения короткой очередью, а другого бандюгана, целого и здорового, отправил наземь жестким ударом автоматного затыльника в висок.

— По конечностям! — задыхаясь, крикнул я, — стрелять только по конечностям!

Что и сделал, хлестнув очередью по ногам еще одного, выскочившего из горящего здания с МП-40 в руках.

Он взвыл, свалился, а я бросился дальше.

Бой пылал по всему хутору. Группам Баранникова и Лоренца, похоже удалось ворваться на территорию и навязать противнику ближний бой. Выстрел «фауста» прочертил дымную дугу, но попал в никуда. Промах!

— Вперед! Вперед! — проорал я.

Амбар, по существу, был нами взят. Сопротивление на этой линии сломлено. Теперь нам надо было поддержать другие группы.

Огонь, маневр и скорость! — три главных слагаемых современного боя. Я нырнул за угол какого-то сарая и, прикрываясь им, двумя очередями лупанул по группе врагов, бегущих на помощь своим. Двое упали, остальные сыпанули в стороны.

Так! Считай, боевая единица рассеяна.

Ну и еще рабочий фактор — психологическое давление.

— Сдавайтесь! — заорал я как можно громче. — Сдавайтесь! Вы окружены, сопротивление бесполезно! Кто не бросит оружие, будет уничтожен!

И подкрепил слова делом — врезал очередью по окнам дома с мезонином. И тут же отпрянул за защиту сарая.

Несколько пуль свистнули там, где я только что был.

Не хотят сдаваться, суки! Ладно.

Я обернулся:

— Гранатометчики!

— Здесь!

Это оказался Холкин. Он также маскировался за стеной. Где ефрейтор Блинков, неясно, а выяснять некогда.

— Холкин! Еще выстрелы есть?

— Есть… один…

— Надо по дому шарахнуть. Желательно в окно попасть. Давай!

На лице бойца мелькнуло сильнейшее нежелание высовываться из укрытия… но долг есть долг.

Он быстро привел оружие к бою.

— Давай! Давай! — подгонял я его. — Я тебя огнем прикрою, а ты стреляй.

И я бросился на открытое пространство. Риск, конечно. Но оправданный. Длинными очередями я пустился поливать окна. О меткости речи не шло, но надо было подавить сопротивление.

Холкин, молодец, все сделал верно. Высунувшись из-за сарая, он прицелился. Выстрел!

На этот раз попал точно куда надо! Граната влетела в окно, вспыхнула там. Будто молния сверкнула в окнах.

В доме раздались отчаянные вопли, дверь распахнулась, из нее выбежал человек в тлеющей и дымящейся одежде, упал, начал кататься по земле.

Ну, если это не переломный миг…

— Вперед! — заорал я в унисон с кем-то — офицеры МВД в этом плане не дурней меня, они тоже поймали момент.

— Ура! Сдавайся! Бросай оружие! — все это вперемешку со стрельбой. Упал кто-то из наших — не знаю, ранен ли, убит. Опустел магазин моего «Судаева», я его перезарядил мгновенно, успел полоснуть очередью по ногам двух противников…

— Сдаюсь! — крикнул третий, бросив винтовку. — Сдаюсь!

— На землю! — яростно рявкнул я. — Руки за голову!

Он тут же упал, свел руки на затылке.

Сопротивление продолжалось, но ясно было, что вот-вот сломим. Я слышал, как истошно орет Баранников:

— Сдавайтесь, суки! Сдавайтесь, если жить хотите! Руки вверх! Руки вверх, с-сука!

Грубо, но работает. Когда смерть вдруг рядом, ее лютый взгляд в глаза — тут дрогнешь. Знаю.

Враг сломался. Я увидел, как бандиты бросают оружие, поднимают руки. Бойцы с автоматами, уже не таясь, ходят в полный рост, сгоняют пленных в одно место:

— Туда марш! Стоять там! Шаг влево, шаг вправо считается побегом. Стреляем без предупреждения!

Я шагнул к сдавшемуся, так и лежавшему с руками на затылке, не смея шевельнуться. Слегка пнул его в бок:

— Встать!

Он встал. Растерянное, напуганное лицо обычного крестьянского парня.

— Ну, — сурово сказал я, — угомонился?

— Д-да…

— Поговорим. Смотреть в глаза!

Парень пугливо уставился на меня белесо-голубыми глазами.

— Кто старший?

Он беззвучно шевелил губами — видимо, в душевном ступоре. Я грубовато помог ему:

— Ну! Чего молчишь? Проснись, бестолочь! Старший кто, я спрашиваю?

— Э-э-э… Кто?..

— Балбес! Кто главарь банды вашей⁈

— Я не знаю… У нас секретность… Клички одни, имен нет.

Так… Это точно наследие разведшколы, — подумал я. Чем меньше знать друг о друге, тем лучше.

— Ладно. Говори клички эти поганые.

А допрашиваемый вдруг очнулся:

— Так это… Это хозяин должен знать!

Я тут же вцепился в эти слова:

— Стоп! Хозяин хутора?

— Ну да.

— Где он?

— Э-э… Не знаю точно, но вроде был в доме.

— Вроде, в огороде… Ладно! Вали вон туда в точку сбора. Сержант! — окликнул я ближайшего бойца.

— Да, товарищ майор!

— Этого прими к задержанным.

— Есть! Давай туда, чучело, — сержант качнул стволом ППШ. — Быстрей копытами двигай!

А я поспешил в дом, минуя трупы.

Внутри, конечно, царил неописуемый разгром. Опаленные «фаустом» стены, пол, потолок, в хлам разнесенная мебель. И посреди этого хаоса, на невесть как уцелевшей лавке сидел немолодой седоватый человек с такой же бородой. Ссутулясь, невидящим взором глядя в пол. И поза, и взгляд выражали крайние безнадежность и отрешенность от мира.

Ясно, что это владелец хутора, и можно понять его запредельную апатию. Весь мир рухнул, жизнь кончена. Лучше всего бы при таких раскладах помереть, да ведь не дадут. И впереди тоска лагерей неведомо на сколько лет…

Мне, однако, сочувствовать ему было некогда. У меня свои заботы.

— Эй, борода, — окликнул я.

Он медленно поднял голову, посмотрел на меня тусклыми, почти бесцветными глазами. Взгляд был совсем пустой.

— Ну-ка возвращаемся в жизнь! Слушай меня.

Щетина нехотя раздвинулась в горькой усмешке:

— А зачем?

— Это мне виднее, зачем. Фамилия?

Он помолчал. Вновь усмехнулся:

— Ну, Иванов.

— Без «ну». Не запряг. Иванов, значит. Ага… Жил-поживал себе Иванов в Латвии. Добра наживал. Работал на всяких там Квиесисов да Ульманисов. На погань всякую. На пупке ползал перед ними.

— Мне на Ульманисов всяких плевать, — сказал хуторянин, и в словах его зазвучал вызов. — Я в Псковской губернии родился. В России. И меня никто не спросил, когда моя земля оказалась в Латвии — хочу я, не хочу…

— А ты хотел?

— А мне все равно. Кто там наверху — ваши комиссары или ихние айзсарги…

— Или немецкие бургомистры…

Тут он запнулся.

— Нет, — сказал хмуро. — С этими ты не ровняй. Это нечисть последняя. Гады гадские. Таким нечего на белом свете делать. Их бы я сам в расход пускал, и рука бы не дрогнула.

Так! Проняло. Кажется, контакт налажен. Пришло время сменить маску «злого следователя» на доброго.

— Согласен, — с чувством сказал я. — Слушай, Иванов! Я тебя, конечно, понимаю. Получилось невесело. И зря утешать не стану, пойдешь ты соучастником в этой истории. Но дальше все зависит от тебя. Сможешь вернуться к нормальной жизни, или нет. Ты, похоже, мужик твердый, тебя не сломать… Но как же так получилось, что ты приютил у себя этих гадов⁈

— А меня кто спрашивал? Пришли сами, двадцать рыл с автоматами да ружьями. Я что сделаю? В вашего партизана-героя играть буду?

— Ну-ну! Ты наших героев не трогай, не твоя тема. Про себя говори.

— Так чего про себя? Ствол в морду — ну, здорово, Иванов…

Надо признать, что он не стал ныть, жаловаться на несправедливость жизни. Видно, это вообще было не в его характере. А в концентрате рассказ выглядел так.

Ночью — вернее в сумерках ближе к рассвету, ибо июньских ночей здесь почти нет — банда вынырнула из леса, точно из ниоткуда. Первым шел знакомый Иванова. Местный житель. Из самого Пыталова, которое в Латвии называлось сперва Яунлатгале, а потом Абрене. До войны — мелкий купчишка, хозяин продуктовой лавки. У Иванова постоянно закупал продукты для перепродажи.

— Фамилия? — тут же спросил я.

— Фамилия? — Иванов усмехнулся. — Да тоже Иванов. У нас тут, считай, таковых половина.

— Что за человек?

— Да так. Проныра. Купить подешевле, продать подороже. Мошенничать — готов на каждом шагу. Там гниль подсунуть, тут чуток недоплатить. Мог и совсем надуть с оплатой. Но со мной всегда по-честному. Знал, что меня не надуешь, а поставщика терять себе в убыток. Ловкий! Что есть, то есть. Без мыла везде мог влезть. Золото лопатой не загребал, но с прибытком всегда был. Там копейка, тут полушка… Так, глядишь, рубль и набежал. Ваши пришли, в какую-то кооперацию пристроился. Чуть ли в партию не вступил. Но тут врать не буду, точно не знаю. А при немцах вновь лавку открыл.

— А теперь? Когда окончательно Советская власть пришла?

— А с тех пор пропал. Как в воду канул. Ни слуху, ни духу. Два года я его не видел. И вот объявился.

— Точно, ловкий… Ну, продолжай.

Иванов-2, конечно, не был лидером. Он был проводник. Знал, что хутор Иванова-1 неплохая база для временной дислокации. В принципе, двадцать человек смогут и разместиться, и прокормиться. Без излишеств, само собой. По нижней планке. Но смогут.

— Так, — сказал я. — Два вопроса: кто у них главный? И зачем они пришли к тебе на постой? Быстро!

— Быстро, начальник, кошки родятся, — вновь ухмыльнулся Иванов. — А они передо мной карт не раскрывали.

— Но голова-то у тебя на плечах есть. Я вижу — не дурная.

— Только вот проку что-то не видать…

— Ну, это жизнь сейчас такая, — философски вздохнул я. — Эпоха. Головы летят что дурные, что умные, без разбору. Но ладно! Ближе к делу. Слушаю.

Голова у Иванова, точно, работала хорошо. Он без труда разобрал иерархию банды. Все они строго называли друг друга кличками, или, говоря благороднее — «позывными». Главный — некто Самсон, действительно здоровый и, понятно, очень неглупый детина. Двое подручных — Баржа и почему-то Комбинат. Остальные — пехота. Но умный Иванов успел заметить, что боевым навыкам почти все обучены. Хорошо ли, худо ли, но это есть.

— Рация у них есть? Радист кто?

Да, есть. Радист — некто Кича. Странное такое погоняло, а может, даже и фамилия.

Тут по моему требованию Иванов детально описал внешность всех четверых.

— Ясно, — сказал я. — Погоди минуту!

Вышел на крыльцо, окликнул ближайшего солдата:

— Боец! Срочно ко мне младшего лейтенанта Мальцева из МГБ… А, не надо. Вон он, вижу. Витя! Витя! Живо сюда.

Мальцева звали Виктор.

Он поспешно подбежал ко мне:

— Здесь, товарищ майор!

— Вот что. Собери всех наших…

— У нас там лейтенант Федюкин за старшего после вас, — деликатно возразил Мальцев.

— Хорошо, скажи ему. Задача: среди пленных выделить четверых…

И я назвал ему позывные и описал словесные портреты Самсона, Кичи, Баржи и Комбината.

— Выделить их, изолировать. Допросить по всем правилам. Ясно? Чтобы до промежности раскололись, и при этом без вреда для здоровья.

— Сделаем, товарищ майор!

— Стоп! Не спеши. Рацию, журнал передач, шифровальные блокноты — если сохранилось, все собрать! Естественно, цели, задачи и связи группы выяснить. По крайней мере, постараться. Вопросы?

— Нет.

— Вперед!

Мальцев побежал выполнять, а я вернулся к Иванову.

— Итак, продолжим! Гражданин Иванов, можешь даже не говорить мне, что не знаешь, зачем они пришли. Давно они у тебя?

— Да вот… Этой ночью двое суток как.

— Зачем пришли, догадываешься?

— Тут семи пядей во лбу не надо…

— А у тебя все восемь. Это видно.

— Это вам видно. А я не считал. Но суть понял. Зачем пришли, чего хотели? Да внезапный налет сделать на Абре… Пыталово, то есть. Побить райком, райсполком этот ваш хренов…

— Ну-ну, полегче со словами. Не то сейчас воспитывать буду.

— Извиняюсь. Только это все так, мои думки. Смекалка. Они прямо не говорили. Вообще у них это видно — ни слова лишнего. И дисциплина. Они не банда.

— Вот это точно, — сказал я задумчиво. — Видишь, Иванов? Мы тебе жизнь спасли! Скажешь, нет? Они тут разместились, держали связь по радио. Ты все это видел, слышал. Думаешь, оставили бы тебя, свидетеля?

Тот помрачнел. Я понял, что он, разумеется, сразу же начал мыслить на эту тему. Как только незваные гости появились.

— Что они там думали, — медленно проговорил он, — я не знаю. А тронуть себя я бы им не дал. Как только увидел бы, что они собираются…

— А они так и не собрались?

— Нет. Я понял так, что они приказа ждали.

— А когда дождались бы? Тебе пулю в башку, и труп в подпол. Без панихиды и без некролога.

— Ну, это у них на воде вилами писано. Я тут всю жизнь живу, все стежки-дорожки знаю в округе. Шаг шагнул за ограду — и нет меня. И не найти. Я уж такой ученый! На одном месте скоро полвека живу, а власти надо мной только и меняются, считать не успеваю… Сперва царь Николашка. Царек он был, по правде, так себе, ну да ладно. Потом Временные пришли, эти совсем никуда. Умели только про свободу горло драть, да красные банты напялить. Потом ваши. Потом они нас немцам сдали. Потом вроде опять пришли. Потом латыши, ну эти надолго. Потом опять ваши. Опять немцы! И теперь снова вы. Да я за эти годы всякую власть насквозь видеть научился. И этих тоже. Как только они шевельнулись бы — так бы меня и след простыл.

— Ну да, ну да, — иронически проговорил я. — А что ж сразу не простыл? Еще позавчера мог бы в Пыталово рвануть, там доложить кому надо.

— Тебе легко рассуждать, начальник! Да сбеги я, их тоже след простыл бы через полчаса. А я потом один на этом хуторе. А они ночью снова явятся… Тут уже не на постой! И здесь-то вот как раз без панихиды.

Логика в словах единоличника, бесспорно, была, но мне с ним дебатировать о морали, политике, правде жизни было недосуг. Я сдал его бойцам ВВ, а сам отправился к своим.

Они с допрашиваемыми расположились в бане — очень добротном строении, где и жить можно было. Навстречу мне выскочил лейтенант Федюкин — худощавый быстрый малый.

— Товарищ майор! Докладываю…

Доклад оказался не самым светлым. Радист Кича (это вроде бы оказалась самая что ни на есть фамилия) погиб в бою, успев уничтожить и рацию, и документы. То есть аппарат он разбил в хлам, шифровальные таблицы, коды и журнал сжег…

— Пепел мы собрали, — доложил Федюкин. — Отдельные страницы даже сохранились, хоть и горелые. Кто знает, может, эксперты что и разберут…

Я кивнул, понимая, что надежд на это немного.

— Ясно. Правильно. Дальше!

Начав интенсивный допрос порознь, мои ребята быстро убедились, что слабое звено — Баржа. Он поплыл первым. На него и нажали. Узнали следующее.

Они группа сборная. Соединились несколько дней назад. Вообще, выпускники «Цеппелина» перед роспуском школы получили указание рассредоточиться по территории Прибалтики, легализовались и начали подпольную жизнь, не теряя связи друг с другом. Лично он, Баржа…

— Как его зовут? — перебил я.

— Якушин Степан, — сказал лейтенант, — бывший пленный. Говорит, попал в плен в мае сорок второго под Харьковом. 335-я дивизия, 1123-й полк. Тут, наверное, не врет. Ясное дело, говорит, что в Абвер пошел, чтобы в лагере уцелеть, а потом к нам перебежать с ценными сведениями. А вот тут врет, подлец!

— Сейчас это неважно. Прокуратура разберется. Дальше что?

Дальше Якушин по чужим документам осел в Даугавпилсе, устроился шофером — в них всегда нужда есть. Время от времени встречался с Самсоном, сокурсником по «Цеппелину». Этого типа Баржа, похоже, побаивался. Клятвенно уверял, что об его прошлом ничего не знает — в разведшколе за такие расспросы «в лучшем случае язык бы отрезали».

Это похоже на правду. И что с Самсоном ему встречаться не хотелось, но приходилось — тоже можно поверить.

И вот, наконец, Самсон пришел и велел готовиться. Срочно собрать тех, с кем Баржа держал связь. Конечно, среди них были не только «цеппелиновцы» — стольких просто не напасешься. Но бывшие полицаи, «хиви», просто мутные личности — таких хватало. Собрались вечером в условленном месте на опушке леса, в том числе и радист Кича, которого до сих пор Баржа не знал. Пошли глубоко в лес, где оказался схрон. Прекрасно оборудованный, прекрасно замаскированный погреб: сухой, прохладный, защищенный от непогод и любопытных лесных жителей вроде лисиц и волков. Там оружие, рация, запасные батареи к ней. Не портящиеся плотно запакованные продукты, что советские, что немецкие: концентраты пшенные, гороховые, перловые; наши галеты «Военный поход», немецкие сухие хлебцы «кнакеброт». Плитки шоколада. Махорка. Как это все удалось добыть и складировать? — на этот вопрос допрашиваемый только разводил руками. Пожалуй, и здесь ему можно было поверить.

По приказу Самсона радист ненадолго вышел в эфир, что-то передал, что-то принял, доложил на ухо старшему группы.

Тот кивнул и велел всем слушать внимательно приказ. Сказал, что предстоит боевая операция. Назначил Комбината и Баржу своими помощниками. Велел перекусить сухим пайком, без разведения огня. Курить, прикрывая огоньки ладонью. Окурки закапывать. Насчет воды — сказал, что метрах в ста есть родничок. После ужина отбой часов на пять — и марш-бросок на хутор. Кроме того, предупредил, что лагерь будет охраняться посменно надежными людьми, включая двух помощников, и попытка дезертировать будет пресечена с помощью холодного оружия.

— Все ясно? — он обвел группу ледяным взглядом.

— Да… да… — глухо донеслось в ответ.

— Отбой!

Белая ночь была теплая, сухая, проночевали нормально. Подъем — в четыре утра.

Тут выяснилось, что без эксцессов не обошлось. Один особо умный решил, видимо, что влип в сильно нехорошую историю. Слова старшего всерьез не воспринял, решил слинять по-тихому. Не вышло.

На дежурстве был Кича. Он попытку побега обнаружил — и бесшумно прекратил посредством ножа НР-40.

— Так вот и не скажешь, — поежился Баржа. — Вроде худой, как глиста, в чем душа держится… А оно вон как!

— Можете взглянуть, — холодно сказал Самсон. — Вон там, в кустах валяется. Зверям на радость. Особенно косолапому. Лето, быстро завоняет… А медведь тухлятину любит. Это для него как для немца штрудель. Все ясно?

Все как языки проглотили. Комбинат ухмылялся, Кича щерился злобно-победно.

— Ну, молчание знак согласия, — удовлетворенно отметил главарь. — Итак, оружие разбирать, в колонну по одному строиться! Не отставать. Не шуметь. Не курить! Комбинат, идешь замыкающим.

— Есть.

И пошли по предрассветному душистому летнему лесу, с Ивановым-2 в главе колонны.

— Так, — сказал я. — А в схроне что-то осталось? Оружие, запчасти для рации? Спросили об этом?

Лицо Федюкина вытянулось.

— Нет, товарищ майор, — пробормотал он. — Как-то упустили этот момент…

Я, впрочем, не стал сердиться. Но все же наставительно сказал:

— На будущее — ничего не упускать! Ни одну мелочь.

— Ясно, товарищ майор.

— Ладно. Что те двое, Самсон и Комбинат?

Лейтенант покривился:

— Самсон молчит, как кирпич. Сказал — говорить не буду, и заткнулся. Товарищ майор, ну что с ним нянчиться⁈ Прищемить гаду яйца сапогом — сразу дар речи откроется!

Я поморщился:

— Лейтенант, я же говорил… В чем класс работы чекиста?

— Ну…

— Во многом. Во многом, коллега. В том числе — развязать язык добровольно.

— Да ведь как ему, сволочи, развяжешь…

— Стоп! А этот, как его… Комбинат?

— Этот как будто говорит, но тоже сволочь. В одну дуду все дует. Как по шпаргалке. Да, был в разведшколе вместе с Самсоном и Баржой. Ничего о них не знает. После роспуска «Цеппелина» держал контакт с Самсоном. Несколько дней назад получил от него приказ прибыть на опушку. Все! Врет, паскуда, — убежденно сказал Федюкин. — Процентов на семьдесят недоговаривает от того, что знает.

— Насчет радиосвязи спросили?

— Обязательно! Говорит, этим только Самсон с Кичей занимались. Никого больше не подпускали. Ну… здесь, может, и не врет.

Пока эта беседа шла, я интенсивно соображал. Услышанное перерабатывались в нечто пока еще неясное, но интересное. Что-то во всем этом есть, что может дать результат. Думай, Соколов, думай…

Есть!

Догадка осенила меня словно вспышка.

Работа мысли — удивительная штука. Неуловимые сопоставления, маленькие логические шажки… Все это происходит незаметно для тебя самого. И вдруг сумма этого переходит через грань, порождая внезапные решения, открытия, находки.

Из того, что говорил Федюкин, можно было сделать первые наброски к пониманию сути Самсона. Кто он такой? Кое-что можно уже прикинуть. Маловато, конечно. Но что есть, то есть…

Здесь-то меня и накрыло озарение.

— Пойдем к задержанным, — распорядился я.

Пошли.

Там уже велись оперативно-следственные действия. Подъехали и милиция из Пыталово, и начальник районного отдела МГБ — коренастый усатый капитан, сразу же подскочивший ко мне со всем возможным пиететом:

— Здравия желаю, товарищ майор! Какие будут приказания?

— Сейчас будут, капитан, — пообещал я. — Минуту!

Я увидел озабоченно распоряжающегося Баранникова, окликнул:

— Товарищ майор!

Тот подошел. Вид у него был усталый. Понятно, в его возрасте боестолкновения даются нелегко.

Я отвел его в сторону, спросил вполголоса:

— Какие потери?

— Наших трое убито, — хмуро ответил он. — У двух ранения средней тяжести. Пятеро легко раненых. Жить будут.

— Противник?

— Пять убитых.

— В том числе радист?

— Да, — Баранников скривился. — Раненых пять. Тяжелых нет.

— Да уж. Говорим, говорим: по конечностям, только по конечностям! А по итогу пять трупов.

— Ну, майор, — Баранников скривился сильнее, — ты что в первый раз в таком деле⁈

— Да нет, конечно, — я махнул рукой. — Все знакомо до печенок. Ладно, майор, работаем! У тебя свои дела, а мне тут по моей части надо потрудиться.

— Постой! — вдруг встрепенулся он. — Тут вот какое дело: водитель твой, Сидоров, помнишь?

У меня аж сердце сжалось.

— Ну? Убит, что ли⁈

— Нет, слава Богу. Но ранен. Ногу перебило, выбыл из строя. За руль сможешь сесть? Или же кто из твоих ребят? — поспешил добавить он.

Я испытал глубокое облегчение.

— Уф-ф… Да сам справлюсь, какой разговор!

И повернулся к капитану:

— Ну, коллега, давай знакомиться?

— Так я вас знаю, — разулыбался тот. — То есть, слыхал о вас. Как же! Майор Соколов. Владимир… Владимир…

— Палыч. Давай на «ты».

— Ладно, — охотно ответил он. — Капитан Абросимов Сергей Иваныч.

— Вот что, Сергей Иваныч, — я отвел его в сторонку, понизил голос. — Среди задержанных есть один ваш, Пыталовский…

— Да не один, — воспрянул он. — Аж трое! Двое давно на подозрении у меня были, а один вовсе в розыске. Почти два года бегал, сукин сын! И вот сам прибежал.

— На ловца и зверь, да. Иванов?

— Тот самый, — удивился капитан. — А вы уже знаете⁈

Я усмехнулся покровительственно-загадочно:

— Служба такая — все знать. Но шутки в сторону! Вот что, Сергей Иваныч. Мне с этим Ивановым надо один на один переговорить. Так, чтобы ни одна душа живая не услышала. Усвоил?

По глазам капитана я видел, как метнулся в его голове ворох беспорядочных мыслей, не давших толкового решения.

— Да… — пробормотал он, еще не понимая сути. Но мне было не до его затруднений.

— Хорошо. Смотри, — я указал взглядом, и он послушно взглянул туда же, — я буду вон там, за амбаром. Приведи мне его туда. И так, чтобы никто не понял, куда ты его повел. Вник? Капитан, это очень важно! Не думай, зачем. Потом поймешь. Еще раз, по складам: ты — должен — привести его — ко мне. Ясно?

— Д-да.

— Как?

— Незаметно. Чтобы никто не понял…

— Все верно. Давай! Жду.

И я отправился к тому самому амбару, где мы приняли бой. Зашел за него, стал ждать.

Вскоре появились и Абросимов с Ивановым. Второй пытался что-то объяснить капитану, причем лебезил перед ним, как ученик перед знакомым учителем, даже с оттенком фамильярности:

— Товарищ капитан, да я же вам говорю: я сам, я сам к вам шел! Я хотел просто малость подождать, чтобы набрать сведений побольше…

— Не мне, — оборвал капитан, — вот товарищ майор. Ему расскажешь.

— Все верно, капитан, — сказал я. — Сейчас расскажет.

Этот тип был точь-в-точь, один в один портрет мелкого лавочника: не полный, но какой-то весь округленький, не лысый, но лысоватый. И живчик, весь в движении, на месте ровно не стоял. А в маленьких глазках я вмиг прочел хитрость, алчность и трусость. Вот и вся его суть.

— Пока свободны, капитан, — велел я. Тот понимающе кивнул и исчез.

Пройдоха преданно уставился на меня.

— Здравствуйте, — для начала сказал он.

— Здравствуй, сволочь.

Брови над хитрыми глазками приподнялись:

— Простите?..

— Прощаю, — сказал я.

И сокрушительно врезал ему прямым в солнечное сплетение.

Гаденыша согнуло пополам, и я треснул его коленом в лоб. Он опрокинулся, а я вынул «Вальтер» и рукояткой пробил по голеням, чуть пониже колен. Очень аккуратно и очень больно.

— У-у-у!.. — тоненько провыл предатель. А я дал ему по ребрам — уже кулаком, без пистолета.

— Это тебе гнида, за измену, за пакость твою. Шкура, — сказал я самым ровным тоном.

Пока негодяй с плачевными всхлипами приходил в себя, я еще раз обдумал ситуацию. И решил, что все сделал верно.

Из слов Иванова-1 об Иванове-2 следовало, что последний — ловкий, неглупый и пугливый прохиндей. Он должен знать многое. А вытрясти из него это можно именно так.

Я подождал минуты две, затем легонько ткнул лежащего сапогом в бок:

— Ну, хватит. Не у тещи на диване. Вставай, сморчок.

И даже помог ему подняться.

— А вот теперь поговорим, — сказал я тоном чуть мягче. — Рассказывай.

— Что… — проныл задержанный, — что рассказывать?

— Что ты знаешь о главаре. Самсоне вашем. А ты о нем знаешь все. Ну, ладно! Не все. Но многое. Даже не говори, что ты не разнюхал, кто он такой.

Пока я это говорил, он покачивался и хлюпал носом, притворяясь оглушенным — а сам, конечно же, стремительно соображал. Ну, мне того и надо было, ибо я уже загнал его в нужное русло. Я и помог ему:

— Слушай! Я сказал тебе, что прощаю. Не забыл?

— Помню…

— Вот. Я зря не говорю. Прощу. И отпущу на все четыре стороны. Обещаю! Как будто тебя здесь не было. Что дальше — дело твое, а сейчас будешь свободен. При условии, что все расскажешь.

В его глазах безумно полыхнула надежда. Я укрепил ее:

— Не сомневайся. Нас никто не видит, не слышит. Мне только нужно знать все о Самсоне.

— Ну что… Я ведь и сам не все знаю…

— Допустим. Излагай, что знаешь.

С некоторыми понуканиями в стиле «кнут и пряник» я вытряс из него все, что он знал о предводителе. Не сомневаюсь в этом. Чуйка моя не врет. Момент истины ловит.

Иванов-2 реально был неглупый, цепкий, хваткий мужик. Исподволь, не говоря никому ничего, он сумел собрать ценнейшую информацию. Я не преувеличиваю. Исключительно ценную. Я изумлялся, слушая. Хотя, разумеется, вида не подавал. Лицо мое было бесстрастным с оттенком брезгливости.

Закончив, изменник преданно уставился на меня. Я усмехнулся:

— Что смотришь? Я не ты, перевертыш. Слово держу. Свободен! Дуй, куда глаза глядят.

Физия торгаша просияло радостью, но тут же передернулась испугом. Видать, он вдруг решил, что я сейчас ему сделаю каюк «при попытке к бегству». Застыл. Рот жалко скривился. На лбу выступили капельки пота.

Я развернулся и зашагал от него, не оглядываясь.

Предстоял разговор с Абросимовым.

— Капитан! — окликнул я его, и он с готовностью подскочил.

— Только не падай сразу, — предупредил я.

Он аж окоченел:

— Что⁈

— Я его отпустил. Иванова этого. Стоп! Беру все на себя. Но лучше так: будем считать, что его здесь не было. А я в рапорте Лагунову представлю тебя к «Боевым заслугам». Будем считать, в порядке обмена любезностями. Годится?

В общем, капитана я уболтал. Он, конечно, никак не мог объять разумом тот факт, что давно разыскиваемое лицо сперва счастливым случаем само попалось в руки, а затем вдруг исчезло. Прямо фантом какой-то! Но с другой стороны, медаль «За боевые заслуги» очень приличный карьерный бонус.

— Ладно, — не без сомнений, но все же Абросимов согласился. На лице его читалось жгучее желание расспросить, какие такие оперативные тайны возникли между мной и Ивановым-2… Но корпоративная этика сильнее.

Тем временем Баранников на полном ходу завершал дело: раненых на местном транспорте отправляли в райбольницу, задержанных превращали в арестованных. Здешние силовики, кстати, не без оснований опасались каких-то эксцессов; понимал это и майор. Переговорив с начальством по рации, он решил один усиленный взвод под командованием тугодума Дымкова временно разместить в Пыталово. Естественно, с машиной. А мы на двух оставшихся, загрузив арестованных, содержавшихся под плотным присмотром, двинули мини-колонной в Псков.

Я вел второй грузовик, в кабину втиснулись еще двое: юморной рыжий лейтенант МВД и мой Витя Мальцев. Молодые в дороге болтали, делились успехами и проблемами, я же в разговорах почти не участвовал, но на ус мотал. И понял, что Витя парень толковый. Воевал сержантом-артиллеристом, командиром орудия. Окончил краткосрочные курсы, стал офицером. Потом особисты перетянули его к себе. Ну, теперь — МГБ. Не сильно образованный, конечно, но смекалистый. А главное — с большой тягой к учебе, к знаниям. И в целом и по специальности.

Та-ак… — сделал я вывод. Надо взять на заметку.

Доехали уже под вечер, без происшествий. Естественно, сразу в изолятор. Так уже на пороге я взял Баранникова в оборот:

— Майор! Этих троих — Самсона, Комбината и Баржу — я у тебя забираю. Остальные твои.

— Ну, понятно, — в голосе прорезался сарказм, — вам вершки, нам корешки!

— Эх, майор! На жизнь не жалуются, жизнь делают.

— А я и не жалуюсь. Я констатирую факт, — вдруг выдал Баранников.

Слово «констатирую» он произнес с некоторым напрягом, но без ошибок.

— Тем лучше, — завершил я ученый диспут и обратился к Мальцеву подчеркнуто официально:

— Товарищ младший лейтенант!

— Слушаю, товарищ майор.

Я решил устроить подчиненному небольшой экзамен. Посмотреть, как он справится с задачей — разместить арестованных по камерам.

— … В идеале, конечно, каждого надо сунуть в одиночку. И под строжайший надзор. Но одиночка, сам понимаешь — для нас роскошь недоступная, потому подумай, как тут быть. А надзор — да, неусыпный. Надзирателям внуши, что они своей шкурой отвечают за жизнь арестантов. Был у нас тут неприятный случай — помнишь? С неким Рашпилем, уголовником.

— Конечно, помню.

— Ну так вот: повториться не должно.

— Ясно, товарищ майор!

— Действуй. А я пойду начальству доложу.

Соблюдая тонкости субординации, позвонил я не Лагунову, а Покровскому.

— Ну наконец-то! — вскричал подполковник. — Где вы?

Я объяснил.

— Как закончишь — сразу ко мне. И пойдем к руководству.

— Есть.

Конечно, я проконтролировал, как распорядился Мальцев. Все сделал толково. Я поставил в памяти еще одну зарубку. А через полчаса мы с Покровским были в кабинете Лагунова.

Заметно было, с каким нетерпением полковник ждал меня.

— Докладывайте, — сказу же сказал он.

Я кратко доложил главное о боестолкновении. Закончил словами:

— Потерь нет. Даже раненых нет.

— Как вели себя в бою?

— Без нареканий. Абсолютно. Я всеми доволен.

— Кого-то выделил бы?

Ты смотри, прямо в корень зрит товарищ полковник.

— Все молодцы, никто не трусил, за чужие спины не прятался. А выделил бы я младшего лейтенанта Мальцева. Разумный парень. Знаете, мне он напомнил Кудрявцева. По оперативности, хваткости. Конечно, у Ивана опыта побольше, но ведь это дело наживное.

— Кстати! Ты бы Кудрявцева навестил в госпитале. Твой воспитанник как-никак.

— Обязательно! Завтра же. Ну, на днях. У меня ведь, товарищ полковник, ни минуты свободной не было с тех пор, как вернулся. И завтра еще рапорт писать о войсковой операции.

Я, разумеется, умолчал о том, что и к Марии я еще ни разу не заглянул.

Лагунов посмотрел на меня так, как будто о чем-то догадывался… Но промолчал. Сказал иное:

— Ладно. Фактическая сторона ясна. Теперь аналитическая.

Я со скоростью молнии прогнал в мозгу доклад. Начал:

— Значит, так. Главарей банды мы поместили в наш изолятор. Разумеется, отдельно и под жесткий надзор…

На этих словах Лагунов бросил на Покровского быстрый взгляд, тот кивнул:

— Возьму под свой контроль.

Я продолжил:

— К сожалению, как я докладывал, радист погиб, всю документацию и рацию успел уничтожить. Пепел бумажный мы собрали, надо передать в экспертизу. Но, боюсь, вряд ли здесь толк будет. Далее: путем оперативно-поисковых мероприятий, установлено, что главарь этой группы по кличке Самсон проживает… извините, проживал по документам Козлачкова Ивана Григорьевича. Работал водителем грузовика. Резонно — работа предполагает мобильность и бесконтрольность. Но это, как вы понимаете, ширма. По-настоящему он Рудаков Иван. Это источник утверждал твердо, а вот насчет отчества не уверен. Тоже либо Григорьевич, либо Гаврилович. Я склоняюсь ко второму.

— Почему?

— Когда он легендировался, имя себе оставил настоящее. Понятно — чтобы не сбиться где-нибудь случайно. А Иванов у нас, слава Богу, пол-России. А вот отчество настоящее оставлять было уже рискованно. Ну, рискованно-не рискованно, но лучше подстраховаться. Другое, но похожее. Так из Гавриловича стал Григорьевичем. Поэтому, полагаю, следовало бы запросить архивы на данные Рудакова Ивана Гавриловича, год рождения примерно с двенадцатого по восемнадцатый…

— Ну, ну, товарищ майор. Полетел на крыльях дедукции, — усмехнулся Лагунов. — Давай-ка пока по земле шагать. По грунту.

— Есть. Значит, Рудаков. Окончил Рижский «Цеппелин». Сотрудничать с Абвером, вероятно, стал в плену. Где, когда, при каких обстоятельствах попал в плен — предстоит узнать. Мотивы перехода к противнику — тоже…

— Ну, мотивы! — презрительно сказал Покровский. — Мотив у них у всех один: не сдохнуть. Помирать не хотелось, жизнь свою паскудную до слез жалко. Вот и соглашались на сотрудничество. Придурки! Думали — уцелею, а там как-нибудь выкручусь. Ага, как же! Немцы с ними так работать умели, что вход — копейка, а выход — смерть. Потом уже либо живи под фрицем, не дыши, вякнуть не смей, делай все, что он скажет… Либо легкой смерти не жди. Нет, что ни скажи, а работать с таким сбродом они умели!

Я чуть пожал плечами, обозначив несогласие. То есть, кто бы спорил, в основном так и было, как сказал подполковник. Но все-таки жизнь сложнее. И мотивы тоже.

Лагунов поймал мой жест:

— Ты не согласен с этим?

— Не то, что не согласен, но считаю, что надо выявить. Мне кажется, мотивы могли быть глубже. По косвенным данным, он не из младшего ком состава. Наверняка офицер. Причем технического профиля. И служил не за страх, а за совесть. Значит, разорвал с нами по каким-то принципиальным соображениям.

— Психология! — презрительно фыркнул подполковник.

— Конечно, — спокойно ответил я. — Догадки. Но вот железный психологический факт: покончить с собой он вполне мог. Все возможности были. Но не стал. Хотя говорить отказался. Вывод: жить хочет. На этой струне можно сыграть.

— Ну, — улыбнулся полковник, — на это у нас подполковник Покровский мастер. Играть на этих струнах, да клавишах. Чтобы подследственный зазвучал, как оркестр.

Покровский самодовольно улыбнулся.

— Зазвучит, товарищ полковник! И не такие звучали. И те двое тоже запоют. Как Шаляпин с Собиновым!

— Не сомневаюсь. Все у тебя, Соколов?

— Не совсем. Хотел бы еще отметить исключительно профессиональные действия начальника райотдела МГБ капитана Абросимова. Считаю, он достоин медали «За боевые заслуги».

Лагунов взглянул на Покровского:

— Что скажешь?

Тот сосредоточился:

— Капитан Абросимов… Звезд с неба не хватает, но на своем месте. Район сложный, сами понимаете. Пока в целом справляется.

— Майорская должность?

— Да.

— И давно он там?

— Почти год.

Лагунов помолчал, соображая.

— Можно представлять на майора?

— В принципе да, — осторожно произнес подполковник.

— Оформляй.

— Разрешите, товарищ полковник? — спросил я. Он кивком разрешил.

— Еще бы хотел заострить вопрос… Если есть основания рассмотреть кандидатуру Мальцева на представление к званию лейтенанта…

Покровский хмыкнул:

— Что это ты, Соколов, званиями разбросался, да наградами? На орден Ленина никого еще не собрался представлять?

— Я лишь предлагаю, — дипломатично сказал я.

— Хорошо, обсудим, — пресек Лагунов.

Опять же — чутье просигналило мне, что он вроде бы хотел что-то спросить у меня еще, но не стал. По неведомым мне соображениям. Небольшая пауза, и:

— Ну, хорошо. Свободны на сегодня!

Когда я вышел из Управления, прекрасный летний умиротворенный вечер царил над миром. Венера одиноко сияла над горизонтом. Она враз настроила мои мысли в нужную сторону.

Я пошел к Марии.

Не знаю, что думали бабушки-соседки, видевшие меня не впервые, но вмиг притихли — сидели на скамейке, и точно окаменели, хотя до того оживленно болтали о чем-то. Я прошагал независимо, даже строго. Но мысленно посмеиваясь.

Поднялся на второй этаж, стукнул в дверь.

Она распахнулась мгновенно.

В темноте меня встретили бархатистый смех и жаркие упругие объятия. Через миг они дополнились нежнейшим поцелуем, а смех превратился в легкую насмешку:

— Сбрей усы!..

— Ну уж, не дождетесь сударыня, — пробормотал я тоже сквозь улыбку. Хотел добавить, что усы ношу по примеру товарища Сталина, но вовремя тормознул.

Горячие объятия и поцелуи молодых людей должны иметь естественное продолжение — это аксиома. Оно и последовало. И длилось чуть ли не всю белую ночь, когда непонятно, то ли закат глядит в твое окно, то ли рассвет…

— Мне на службу через три часа… — флегматично молвил я, глядя на эту встречу зорь.

— А мне на работу… — зевнула Мария, нежась в нашем обоюдном живом тепле.

Она давно уже стала заведующей аптекой. Официально. По приказу.

— Все-таки надо вздремнуть часа на два. «Для пользы дела», — сказал я.

— Надо, — согласилась она и прильнула ко мне тесней.

Польза пользой, но от единства молодых, здоровых, горячих мужского и женского тел пользы еще больше. А радости — тем более.

Понятно, что весь служебный день мне приходилось бороться с недосыпанием, и грешным делом, я ухитрился наскоро вздремнуть в кабинете, запершись изнутри — под предлогом, что надо писать рапорт о вчерашнем боестолкновении. Впрочем, рапорт этот тоже написал.

Несколько дней пронеслись в мелких заботах, которые налетели, как комариный рой, только успевай решать. Конечно, постарался навестить Кудрявцева.

Он явно шел на поправку. Улыбался, шутил, но под этим я угадал грусть. Эскулапы раньше, чем через месяц выписку не обещали. Да и месяц — это был самый оптимистичный срок. Реально — не меньше полутора.

— Ничего, Ваня, — постарался подбодрить я его. — Поправишься! И мы с тобой еще всех шпионов переловим.

Он грустно улыбнулся:

— Рад стараться, Владимир Палыч.

— Старайся, брат. Ну, я пошел. Дела не ждут! А заходить буду регулярно.

За эти дни я тщательно изучил донесения секретных сотрудников. Ничего существенного в них не отметил. Все это были дела на уровне милиции, либо пьяная болтовня всяких придурков, которых, на мой взгляд, хорошо бы отстегать разок розгами ниже спины — и надолго пропадет охота распускать дурацкий язык. У кого-нибудь — на всю жизнь.

Когда я, чертыхаясь, расшифровывал каракули одного из тайных агентов, меня и застал звонок Покровского.

— Зайди, — весь разговор состоял из одного слова. Подполковник положил трубку.

Я зашел. Подполковник слегка прибирался на рабочем столе: складывал бумаги в папки, а те ставил в шкаф. Встретил он меня по обыкновению строго, хмуровато, но я без труда вычислил, что он доволен.

— Входи, присаживайся, — сказал он. — Я только что от Лагунова. Велел тебя проинформировать.

— Слушаю, товарищ подполковник.

Он малость помолчал, видимо, формулируя.

— Ты верно просчитал этого гада, — наконец, сказал он.

— Самсона?

Покровский кивнул.

— Нашли мы к нему подход. Запел Лазаря. Признался, что давно ненавидел советский строй и все такое. И пытался создать контрреволюционную организацию среди студентов…

Нашим чекистам удалось выявить следующее.

Судьба Ивана Рудакова чем-то напоминала жизнь Петра Шило, но с нюансами, разумеется. Рудаков помоложе, в большую жизнь он входил уже во время Второй Пятилетки. Стал студентом Московского автодорожного института. Был комсомольцем, жарко утверждал свою преданность коммунизму, партии, Советской власти. И… в душе таил злобу и месть ко всему этому.

В студенческой среде разговоры велись всякие. Нетрезвые, неосторожные. Рудаков, действуя тайно, сумел собрать вокруг себя недовольных, особенно после того, как пошли первые политические процессы в 1936 году. Кто-то недоумевал, кто-то возмущался: судили Каменева, Зиновьева — старых большевиков, самых давних друзей-соратников Ленина, бывших рядом с ним еще на заре века… Как так⁈

Рудаков испытывал ненависть ко всем ним. И к Сталину, и к Зиновьеву с Каменевым. И к Троцкому, хотя тот давным-давно прозябал в эмиграции. Однако, недоумением и печалью некоторых сокурсников поспешил воспользоваться. Что-то вроде организации начало получаться… Но тут один из этих студентов загадочно исчез.

«Взяли» — пополз по институту слушок. Третьекурсник Рудаков струхнул. Что делать? Стал напряженно думать, и его осенило.

Он побежал в военкомат — хочу стать курсантом военного училища. Танкового. Чтобы близко по профилю и в то же время на передовом краю атаки! Говорил красиво, убедительно. Будь военные чиновники проницательнее, они бы задумались над этим внезапным рвением, но они были рады и только. Студенты престижных техвузов были надежно защищены от призыва и крайне редко баловали военкоматы своим вниманием. Поэтому там голову ломать не стали.

Так Рудаков стал курсантом Орловского бронетанкового училища. Потом младшим лейтенантом. Быстро вырос до командира роты. Опыт первых лет Второй мировой и Советско-финской войн привел руководство РККА к идее создания огромных мобильных соединений — механизированных корпусов, создаваемых по принципу «ни один боец не ходит пешком». С одной стороны, идея как будто хорошая. Быстрые марш-броски, стремительные атаки… А с другой стороны затея оказалась немыслимо дорогой. Один такой мехкорпус обходился черт знает во сколько раз дороже обычного стрелкового. Их объективно не смогли сформировать — никаких ресурсов бы на это не хватило. И многие из них существовали только в документах Генштаба, но не в реальности.

Старший к этому времени лейтенант Рудаков командовал ротой в одном из самых «невезучих» таких соединений — 14 мехкорпусе, дислоцированном в Брестской области. Что тут греха таить? Корпус был разгромлен немцами в первые же дни войны, понес огромные потери убитыми, ранеными и пленными, а его командир генерал-майор Оборин впоследствии был арестован, осужден и расстрелян.

Так Рудаков оказался в плену.

— Там-то он и развернулся, — ухмыльнулся я.

— Вот именно, — зло сказал Покровский. — Вывернули мы его, шкуру, наизнанку! Все рассказал. Все сведения, какие знал о «Цеппелине». Вот это ты верно его нутро гнилое понял — смерти боится, жить хочет. Хоть в тюрьме, хоть в лагере, хоть тушкой, хоть чучелом — только бы жить!

— Ясно, товарищ подполковник, — сказал я. — Но это дело прошлое. А про настоящее-то он что рассказал?

Покровский согласно кивнул — надо переходить к рассказу о настоящем.

В «Цеппелине» учили неплохо. Факт неопровержимый. Выпускник школы по специальности «разведывательно-диверсионная деятельность» был обучен адаптироваться в самых разных обстоятельствах и ситуациях — от лесной чащи до мегаполиса типа Москвы. Да хоть бы и Парижа. Так предатель умело обзавелся документами на имя Козлачкова, военнопленного. Прошел проверку в фильтрационном лагере, вновь получил водительские права и очутился в Латгалии. С Кичей, тоже бывшим курсантом «Цеппелина», но по специальности «радиосвязь», они работали совместно. Связь держали с крупной базой «лесных братьев» в той же Латгалии, то есть восточной части Латвии. Все инструкции, директивы получали строго от базы. Другого канала связи не было.

— Тут, похоже, не врет. Конспирация, куда же без нее! Но и это хлеб, — заметил Покровский. — Уже есть направление поиска. Правда, территория — тысячи квадратных километров, но здесь надо головой поработать.

Он выразительно посмотрел на меня: а это уж по твоей части. Ты это умеешь, знаем.

— Разрешите приступать?

— Разрешаю, — хмыкнул он. — Завтра с утра жду тебя с соображениями по поводу.

Я не успел еще выйти из кабинета подполковника, а задача уже захватила меня. Найти хорошо замаскированную базу противника в огромном лесном массиве, каким, по существу, и является территория восточной Латвии! Как?

Я засел в кабинете, заварил крепчайший чай. Достал ручку, чистый лист. Как всегда, мысль заработала.

Так. Что здесь придумать? Замаскироваться под охотников, под лесников? Типа делаем обход своих участков… Нереально. Таких бандиты просто уничтожат — и следа не останется. Прочесывание местности большими силами? Тоже непродуктивно. Затрат много, толку мало. Нет, надо придумать что-то остроумное.

И оно придумалось. Да настолько простое, что я оторопел — как же мне сразу это в голову не пришло⁈ Конечно, и в этой идее были слабые места, я пустился думать над ними. Не скажу, что все их одолел — но идеальных планов не бывает. А этот мне показался вполне реальным, хотя не без изъянов. С ним я и пошел в условленное время к Покровскому.

— Есть соображения? — встретил он меня.

— Конечно.

Тут же их изложил.

Суть дела такова: аэрофотосъемка! Задействовать малую авиацию. Самолетик По-2 как бы картографически-геодезической службы. Толковым образом распустить по округе слух, что будет проводиться уточнение границ между Латвийской ССР и Псковской областью РСФСР. Граница проводилась во время войны, наспех… Уточнение необходимо, это совершенно объяснимо. Вот самолетик и летает, уточняет. Картографом на нем, понятно, буду я. Между прочим, началами топографической съемки я даже владею. Но истинной задачей будет обнаружение этой лесной базы. Да, это непросто. Да, там не дураки, в банде. Могут смекнуть, что под видом геодезии ведется их поиск. Но конкурентных методов я не вижу. Это либо поиск иголки в стоге сена, либо стрельба из пушки по воробьям. Разумеется, самолет надо оборудовать рацией. И в полете постоянно держать связь. При обнаружении базы немедленно радировать. Да, и безусловно, надо держать наготове вблизи значительной силы войск МВД, а возможно, и армию привлечь. И сразу же бросить эти силы в точку переданных с самолета координат.

— Конечно, это потребует административных усилий, — внушительно сказал я. — Однако, считаю, дело того стоит.

Покровский слушал меня с напряженным лицом. Соображал. Я видел, что план ему кажется разумным.

Решения он принять не успел, потому что зазвонил телефон. Подполковник взял трубку, лицо стало еще напряженнее:

— Слушаю, товарищ полковник. Да. У меня. Как раз обсуждаем. Есть соображения. Что? Понял. Есть.

Он положил трубку:

— Идем к Лагунову. Он нас ждет.

В кабинете начальника Управления я вторично изложил свой проект. Почувствовал, что попал в жилу. Полковник посещали похожие мысли — и казались ему здравыми. Он молча походил по кабинету, посмотрел в окно. Я догадался, что он уже соображает, как приступить к делу.

— В сущности, идея подходящая, — наконец, промолвил он. — Покровский, как считаешь: если этим заняться, какие силы потребуются?

Тот нахмурился, тоже подсчитывая мысленно.

— С учетом всех обстоятельств, не меньше полка. Ну и придется в топографическое управление обращаться. И дезу запустить через агентуру…

— Добро, — прервал полковник. — Пусть этим Латвийское управление займется. Я с ними поговорю.

И машина завертелась. Начали готовить и полет, и экспедицию. Силы наращивали, разумеется, аккуратно, незаметно. Под видом передислокации Внутренних войск в крупных населенных пунктах — Даугавпилсе, Резекне — оседали крупные контингенты. Зазвучала официальная информация об уточнении границ между ЛатвССР и РСФСР. В Даугавпилс и Пыталово прибыли военные топографы. Они старались напоказ ходить с теодолитами, вставали на постой к местным жителям, оживленно болтали о предстоящих замерах местности. Охотно делились с хозяевами деталями своей профессии и текущих задач. Иногда, ясное дело, для вида важно говорили:

— Ну, знаете ли… Это секретные сведения, я об этом говорить не могу.

Все это стремились сделать как можно скорее, и вот в первых числах июля я отправился в Даугавпилс под видом летчика-наблюдателя. За это время я основательно подтянул картографические навыки. Некими азами я на самом деле владел, но этого было мало. За минувшие дни я основательно поработал с картами, даже можно сказать, краткосрочные курсы окончил. Разумеется, детально изучил карту восточной Латвии.

Между прочим, при этом изучении мне пришло на ум одно интересное обстоятельство. Латгалия — край густых лесов и множества озер… Но я заранее умничать не стал, чтобы не вызывать ненужные дискуссии. Разберемся в полете.

На летном поле маленького Даугавпилсского аэродрома сбоку скромно притулились два биплана У-2 (По-2) — те самые прославленные кинофильмом «Небесные тихоходы», они же «кукурузники» или «кофемолки». На их бортах крупно было выведено: «Военно-топографическое управление ГШ МВС СССР».

Разумеется, это была маскировка. Пилоты тоже были наши, из авиации МГБ, переодетые в армейскую форму. Да и я сам тоже был переодет армейским офицером. На плечах — погоны старшего лейтенанта. Понятно, майору не по чину заниматься аэрогеодезической съемкой.

Мой летчик, по легенде младший лейтенант, шагнул ко мне, очень серьезно отрапортовал:

— Товарищ старший лейтенант, борт № 871 к полету готов! Командир воздушного судна младший лейтенант Новиков!

И в глазах мелькнула неуловимая смешливая искорка.

— Вольно, КВС, — сказал я тоже солидно. — Оборудование работает без сбоев?

— Как часы! Вы рацию имеете в виду?

— Все имею в виду, но рацию в первую очередь.

— Без нареканий!

— Вот что… Как тебя зовут?

— Сергей.

— Владимир Палыч, — и мы обменялись крепким рукопожатием.

— Отойдем, — предложил я. И понизил голос:

— Надеюсь, ты в курсе настоящего нашего задания?

— Конечно. Ищем тайную базу противника.

— Примерно так. И вот смотри, что я думаю. Здесь же сплошь леса и озера, так?

— Так.

— Ну вот: по моему разумению, лагерь этот похабный должен находиться где-то недалеко от озера. Им без воды нельзя. Ладно, предположим, где-то есть родник. Но опять же рыба! Рацион у них тут скудный, рыба озерная — царский подарок, только ловить умей.

— Ну так! — оживился Сергей. — Я ж сам деревенский, мы пацанами на озере летом днем и ночью пропадали. Щук вот таких ловили! — он развел руки. Про карасиков да пескарей я уж молчу…

— Хорошо, хорошо, — прервал я его. — Отсюда вывод: особенно тщательно осматриваем берега и окрестности озер. Ясно?

— Ясно!

— Вперед.

— Товарищ ма… простите! Товарищ старший лейтенант, вы кожанку наденьте. Это тут тепло, а полетим — там ветер так продует, зуб на зуб не попадет.

Помимо добротной кожаной куртки нас снабдили огромными очками-«консервами» на пол-лица, кожаными шлемофонами, сухим пайком, автоматами ППШ с секторными рожками. Ну, у меня карта, компас. И конечно, весь мой неизменный набор, включая пистолет.

— От винта! — мотор оглушительно затрещал, «кукурузник» трясуче покатил по грунтовой взлетной полосе, разогнался, взлетел. Понеслись!

Лететь на таком чуде техники — примерно то же, что мчаться на мотоцикле. Бешеный ветер в лицо со свистом, рев мотора. Впрочем, переговорное устройство работало исправно, общались мы нормально.

С самого начала я начал сверять карту и компас, которые держал на коленях, с местностью. И к собственному удовольствию отметил, что четко контролирую маршрут. Прокладываю его карандашом. Летим к ближайшему озеру… а вот и оно! Блеснуло на Солнце.

— Серега! — заорал я в гарнитуру шлемофона. — Облетим кругом!

— Есть, — отозвался он. — Снижаюсь до бреющего!

Озеро мы облетели на высоте метров пятнадцать. Я вглядывался во все глаза, но никаких признаков активной жизни не обнаружил. Даже зайцев-лисичек и тому подобного. Видимо, эту лесную публику мы распугали до полусмерти.

Новиков поднял биплан на высоту метров пятьдесят, полетели дальше.

Озер тут в самом деле было много, безымянных — на карте они, конечно, были обозначены, но без названий. Я исправно отмечал наш маршрут, фиксируя осмотренную местность.

— Товарищ майор! — зазвучал голос в шлемофоне. Здесь Сергей уже не конспирировал. — Бензин вырабатываем, надо бы на обратный курс ложиться!

Я сверился с картой.

— Давай еще одно озеро облетим! Это рядом. Курс на северо-запад. И обратно!

— Есть! — он взял чуть левее.

Через пять минут показалось то самое озеро. Почти идеально круглое. Песчаные берега, солнечный свет искрит по поверхности воды. Сергей стал быстро снижаться…

Стоп! Стоп! Что это⁈

Я совершенно явственно увидел, как на западном берегу от кромки воды отпрянул и со всех ног побежал в чащу человек.

— Ниже! Ниже! — крикнул я.

Но пилот и сам ринулся чуть ли не в пике. Так, что озеро вдруг стало раздаваться вширь точно по волшебству, а рев мотора и свист ветра слились в какое-то грозовое безмолвие. Карту чуть не сдуло у меня с колен, но я успел прихватить ее рукой.

Тот, что бежал, обернулся на нас — вроде бы даже я увидел его искаженно-перепуганное лицо. Впрочем, это мельком, поскольку тут же я увидел среди лесных зарослей еще нескольких человек.

Неужто нашли⁈

Только блеснула эта мысль — как из подлеска выскочил другой — и в руках у него был пулемет ДП-27 с огромным горизонтальным диском.

— Вверх! Вверх! — заорал я, не забывая поспешно отмечать координаты точки на карте.

Сергей был не дурней меня, он резко взмыл вверх и вправо, выполняя противозенитный маневр. Но самолет вдруг содрогнулся. Выстрелов не было слышно, однако спутать невозможно. Пулеметная очередь угодила по нам.

И общий шум изменился. Мотор заглох.

— Серега! — крикнул я. — Ты как⁈

— В норме, — сквозь зубы процедил он. — Цел-невредим. А вот мотор нет. Планирую!

— Рация⁈

— Не задело.

— Передавай! Срочно передавай координаты! — я глянул на карту. — Диктую!

И через пару секунд услышал, как Сергей забубнил в микрофон рации:

— Искра! Искра! Я Комета. Передаю: обнаружена бандгруппа, координаты:.. северной широты,.. западной долготы. Подбит огнем с земли, иду на вынужденную! Потерь нет. Срочно высылайте силы в указанную точку. Срочно!

Мы неслись с заглохшим мотором, довольно удачно планируя. Уже ниже вершин деревьев, в распадке меж двумя лесными массивами. Распадок — неглубокий овражек — завершался небольшой полянкой, туда и стремился пилот.

— Серега! Вытянем⁈

— Должны… — донеслось в ответ.

По-2, конечно, хорош легкостью и неприхотливостью. Он мог сесть почти везде, был бы свободный пятачок земли. Даже в руках пилота средней квалификации. А Новиков, я успел заметить, был летчик хороший.

Он сумел дотянуть до полянки. Наш заглохший «кукурузник» коснулся колесами травяного покрова, подпрыгнул, шасси еще раз ткнулись в землю, и мы более или менее покатились, тормозя — жестковато, но благополучно. Через несколько секунд остановились.

— А, ч-черт… — выругался Новиков.

— Что там, Сергей? — спросил я уже без всякой техники, содрав с головы шлемофон.

— Рация… — с досадой ответил он, — похоже, лампа лопнула. Все! Связи с Искрой нет.

— Но ты координаты передал?

— Да, успел. Они приняли. Ответили.

— А это главное, — облегченно сказал я. — Ну что ж, надо эвакуироваться. Рацию разбить!

— Придется, — буркнул он и ударами приклада ППШ разгромил радиоаппарат.

Я вслушался. Черт знает, вроде бы где-то вдалеке зазвучали голоса. А может, и нет. Просто шум лесных крон. Но в любом случае следовало поторапливаться.

Мы прихватили оружие, подсумки, сухпай, побежали в лес.

— Что делать будем? — задыхаясь, на бегу спросил Сергей.

— Сориентируемся для начала.

Забежав в лес, надежно замаскировавшись, мы стали рассматривать карту, не ослабляя контроля за округой.

Все действия наших сил планировались из так называемого принципа «+2» — то есть подразделения располагались в населенных пунктах Латгалии так, чтобы при обнаружении группы или базы бандитов минимум одна отдельная рота достигла указанной точки в течение двух часов. И сумела навязать бой. Это с учетом всех дорог, просек, лесного бездорожья — то есть того, что сколько-то метров-километров придется пройти пешим порядком. Естественно, все подразделения были радиофицированы. Так что информация, переданная нами, уже мгновенно разнеслась, и где-то поднятые по тревоге бойцы и командиры уже должны грузиться для марш-броска.

Эти соображения в общих чертах я изложил Новикову. И сделал вывод:

— Стало быть, действуем так — маскируемся здесь и ждем подхода наших. Наблюдаем за самолетом. При подходе их разведгруппы действуем по обстановке.

И мы вполне умело затаились так, чтобы По-2 был в зоне видимости. А нас самих было совсем не видно со стороны.

Расчет и маневр оказались правильными. Спустя не очень долгое время зашуршали, затрещали сучья. Сергей молча, но энергично зажестикулировал, я кивнул и приложил палец к губам: тихо!

Но он и так все прекрасно понимал.

Из подлеска вышел один в грубой гражданской одежде: кепка, пиджак, сапоги, домотканые штаны. Через плечо у него на ремне висел в полной боевой готовности «Судаев». Вгляделся, настороженно, махнул рукой. Вышли еще двое: один примерно в том же, другой в униформе латвийской армии образца 1932 года. Естественно, без знаков различия и нагрудной фурнитуры. У обоих были винтовки «Маузер».

Я стремительно оценивал обстановку. Вроде бы никого, кроме этих троих, больше не было. Они осторожно, с оглядкой двинулись к самолету. Нас не видели.

Я принял решение. Правда, поначалу я было собрался действовать бесшумно, холодным оружием, но отдумал. Слишком рискованно.

Склонившись поближе к летчику, я прошептал:

— Двух валим, одного берем как языка. Стреляем одиночными.

Чуть помедлив, Сергей кивнул.

В действиях троих большой сноровки не чувствовалось, хотя совсем уж олухами они не были. Вели себя осторожно, оглядчиво, ходя вокруг самолета, заглядывая в кабины и, видимо, пытаясь сообразить, куда делся экипаж. Нашего бесшумного приближения они не замечали.

Я уже определил, что «языком» нужно брать третьего. Первый, с «Судаевым», у них наверняка старший, может быть упоротым, намаешься с ним. Форменный — латыш, скорее всего, может и по-русски не говорить. Конечно, третий этот тоже темная лошадка, но здесь уж метод исключения.

Троица, наконец, после обсуждения устремилась вправо от нас. Я подтолкнул Новикова. Стараясь быть незаметными, мы тенью двинулись за ними — хотя, конечно, полностью незамеченными быть не получалось. Какие-то шуршания, шелест все же сопровождали наш маневр.

Тем не менее, нам удалось удачно выйти на ударную позицию, откуда преследователи были видны как на ладони. Языком глухонемых я постарался объяснить Сергею: валим первого и второго, третьего берем. Получилось доходчиво — летчик утвердительно закивал.

Я поставил переводчик ППШ на одиночный. Прицелился в автоматчика, как можно плавнее нажал на крючок…

Выстрел!

И тут же одиночным стрельнул Сергей.

Первые двое рухнули как снопы, даже не дернувшись. Третий присел, окоченев от страха. Я рванул вперед, Сергей за мной.

— Ни с места! Брось оружие! — крикнул я.

— Руки вверх! — рявкнул и пилот.

Это было уже не обязательно, но не помешало. «Лесной брат» тут же бросил «Маузер», вскинул руки.

Сперва я собирался в меру садануть его прикладом автомата, но отдумал. Совсем очумеет. А он и так морально в штаны навалил, бери его готовеньким.

— Сергей, оружие возьми, — скомандовал я. — А ты, леший, двигай с нами. Только дернись! Сразу пойдешь червей кормить. Для рыбалки.

Новиков схватил ППС, оба «Маузера» — и уже втроем мы рванули в лес. Пленник исправно несся рядом с нами, не помышляя ни о каком сопротивлении. Я постепенно подобрел к нему. Видно, что это убогая деревенщина, запуганная бандитами и силой вовлеченная в шайку.

— Как звать? — обратился я к нему на бегу.

— Фе… Федя, — задыхаясь ответил он. — Федор!

— Федор? Это хорошо, — брякнул я, не слишком думая, чем же это хорошо.

В сущности, мы уже настолько углубились в лес, что найти нас почти нереально. Служебные собаки? Ну, вряд ли у них есть такая роскошь.

Я приостановился, огляделся. И скомандовал:

— Привал!

Летчик и пленник с облегчением повалились в траву. Я присел рядом.

Отдышались. Я заговорил строго, но без злобы:

— Ну, Федор, жить хочешь? Хочешь, конечно. Можешь не отвечать. А если так, то говори всю правду, без утайки.

И я посредством правильно построенного допроса вытряс из задержанного все, что он знал о банде. Ну да, знал он немногое. Тем не менее информация к размышлению в рассказе присутствовала.

Группировка была крупной, человек пятьдесят. Радиостанций аж две. Лидер группировки — некто по кличке Каскад.

— Что о нем скажешь? — спросил я, стараясь прислушаться к окружающему. Было тихо. Если другие и рыскали в поисках нас, то пока на след явно не вышли.

— Это Каскад-то? — переспросил Федор. — Ну… это мужик серьезный. Никто против него и вякнуть не моги. Всех в кулаке держит.

— Помощники есть?

— А как же! Есть.

И он старательно, подробно поведал о ближайшем окружении Каскада. Дисциплина в группировке была железной, и по мере рассказа я убеждался, что лидер и его ближайшие приспешники — несомненно, проходили обучение в «Цеппелине». Держали группировку в ежовых рукавицах. Приближенных было трое. Клички: Вольф, Минор и Тунгус.

— Почему Тунгус? Спросил я. — Он в самом деле тунгус? То есть эвенк?

Федор недоуменно уставился на меня. Выяснилось, что слова «эвенк», «тунгус» ему неведомы, он попросту не имеет понятия, что это значит. Над кличкой зама главаря никогда не задумывался. Есть такая — ну и есть. На вид мужик как мужик. Здоровый.

В общем, Федя интеллектом не сиял. И все же из его скудных показаний какая-никакая картина начала складываться. Несомненно, всю элиту группы необходимо было брать живьем и жестко колоть на предмет связей.

— Ладно, — сказал я. — Ты-то как к ним попал?

Он поежился:

— Да так занесло… Я и не хотел…

— Все вы не хотели, — ухмыльнулся Сергей. — Кого ни спросишь — все не хотели.

— Тихо! — оборвал я их.

Все замерли, вслушиваясь.

Очень-очень далеко неразборчиво звучали голоса.

— Нас ищут, — побледнев, прошептал Федя.

— Не найдут, — буркнул я. — Но отойти не мешает.

И мы начали движение в сторону от неясных звуков. Отошли примерно на километр. Прислушались. Тихо.

— Не туда поворотили, — с облегчением произнес наш невольник.

— Так ты, Федор, — сказал я, — решил на нашу сторону перейти?

Он поморгал и не очень уверенно ответил:

— А я и это… не уходил. Меня туда силком загнали.

Новиков презрительно фыркнул:

— Ага! Как телка загнали. А ты только мычал, да плелся, куда погонят.

Федор с виноватым видом засопел.

— Ладно, — примирительно сказал я. — Не будем это выяснять. Встал на путь исправления — уже хорошо. Правда, придется теперь поработать. Лес пилить, дрова колоть.

— Это ничего. Я к этому с детства привычный.

Он воодушевился, хотел еще что-то сказать, но я вновь прервал:

— Тихо!

В лесные шорохи и таинственные отзвуки вторглось еще что-то. В первый миг я еще не понял — зато во второй сердце мое радостно затрепетало.

Это же звуки боя! Ну, точнее, атаки. Яростный крик: «Ур-ра-а!» — сильно смазанный расстоянием. А еще через секунду донеслись хлопки и треск выстрелов.

— Наши! — с восторгом вскричал Сергей и вскочил.

— Вперед, — приказал я, и мы помчались вперед, позабыв, что Федор вообще-то не самый надежный кадр. Мне это пришло в голову через несколько секунд.

— Федор! Ты с нами? Сражаться будешь?

— Да!

Ответ твердый. Ну, либо верить человеку, либо совсем не верить!

— Сергей! Дай ему винтовку.

Новиков не очень одобрительно хмыкнул, но «Маузер» нашему новому союзнику сунул.

Мы неслись со всех ног. Шум и гром боя нарастали. Ясно было его ожесточение. Вот мы уже добежали до поляны с самолетом, вот миновали ее…

Бой из слышимого стал видимым. Из зарослей с треском выломились двое запыхавшихся, взлохмаченных бандюков — видимо, просто струсивших и удравших.

Впрочем, тот, что впереди, державший в руке немецкий МП-40, не походил на перепуганного дезертира. Что-то в нем такое было…

— Стоять! — гаркнул я на них. — Бросай оружие!

Второй держал в руках мосинку. Сразу же ее бросил, вскинул руки. Автоматчик замешкался.

— Брось, я сказал! — я повысил голос. — Отстрелю все, что ниже пояса!

Повлияло. Он помедлил с секунду, но автомат неохотно бросил.

— Вот так-то лучше. Федор, кто это такие?

— Этот — Колька, — указал тот на бывшего владельца винтовки, — а этот… — он пожал плечами, — этого-то я не знаю!

Я мгновенно почуял в этом находку.

— Как так — не знаю?

— Да он вроде на днях и появился. Да! Вчера смотрю — идет. Что-то я раньше не видал. Ну ладно, думаю…

Федор говорил все это совершенно простодушно, не вникая в глубину сказанного. Но я-то видел эту глубину. И видел, как нехорошо меняется лицо задержанного. Федор по наивности обнажал то, что данный персонаж хотел бы скрыть.

— Та-ак, — произнес я тоном Ната Пинкертона, напавшего на след. — Ну-ка отсюда подробнее…

Это я говорил с целью психологического давления. Вряд ли у меня сейчас было время лезть в детали. Шел бой! Наша поддержка была бы в самый цвет.

Но тут я, честно сказать, ощутил себя витязем на распутье. С одной стороны — да, конечно, надо мчаться на помощь своим. С другой стороны — в безымянном типе была для нас золотая жила. Интуиция моя не ошибалась. Упустить его нельзя.

Все это пронеслось во мне мгновенно. Как быть⁈

Так и не успел решить. Задержанный вдруг охнул, схватился за сердце, присел. Лицо болезненно сморщилось.

— Сердце, — страдальчески пробормотал он. — Сердце прихватило! Ох…

И выиграл секунды две. Мы застыли, а он пружинно вскочил. В руке — нож.

Стремительный выпад — и удар ножом. В Федора. Ближайшую преграду.

Бедняга упал, а бандит молнией метнулся в тактическое пространство. Рывок на самом деле был молниеносный, этот гад несся с бешеной скоростью в сторону самолета.

Я метнулся за ним.

— Сергей! Первую помощь! Раненому!.. — крикнул на бегу.

В сущности, я был уверен, что этот спринтер от меня не уйдет. Но хотелось бы прихватить его без лишних дырок, а похоже, так не выйдет. Я остановился, вскинул ППШ.

Краткая очередь по ногам — и беглец полетел в траву, не добежав до самолета метров пяти. И тут же я услыхал стрельбу за спиной.

Развернулся. Увидел, что Новиков стоит с автоматом в руках и растерянным видом. Что-то там странное случилось. Но вникать некогда.

Я подбежал к упавшему:

— Ну, сердечник? Гипертоник! Вылечился?

От злости мне хотелось сильно пнуть этого скота сапогом. Так, чтобы взвыл. Но я сдержался. Однако прикладом по затылку звезданул. С расчетом, чтобы дух вышибить минут на пять.

Он безвольно ткнулся мордой в землю, я схватил его за руку и поволок к Новикову, все еще стоящему столбом.

— Серега! — крикнул я. — Помоги!

Он отмер, подбежал ко мне.

— Что там у тебя?

— Да этот… — растерянно пробормотал он, — второй! Тоже как рванул куда глаза глядят. Ну, я по нему. А снайпер из меня так себе… Похоже, убил. И Федор кончился. Этот гад умеет бить смертельно.

— Да уж… Ладно, руки ему блокируем, а ноги надо перевязать. Он легко ранен.

Минут пять у меня ушло на выяснение ситуации. Да, Федору с Николаем помочь было уже нельзя, а вот убийца жить будет. Пока. Перевязку мы ему сделали умело. Руки, конечно, закрутили за спиной так, что дергаться бесполезно.

Он условно очнулся, башкой ворочал, но вряд ли в полной мере сознавал и себя, и происходящее. Тем не менее, я счел нужным ему сообщить:

— Готовься, сволочь. Говорить теперь с тобой будут люди строгие. Все вспомнишь, все расскажешь.

Я вполне разумно исходил из того, что задержанный — связник между бандой и центром. Конечно, пока это версия. Довольно хлипкая. Но отнюдь не пустая. Над ней нужно работать.

Только я успел так подумать, как из подлеска выскочили два бойца в обмундировании войск МВД: сержант и красноармеец.

— Стоять! — воинственно гаркнул сержант. — Руки вверх!

Мы с Сергеем, конечно, руки вскинули, но тут же в два голоса объяснили, что мы экипаж самолета, вон того самого, что это мы успели сообщить координаты… Словом, убедить бойцов нам было нетрудно.

— Ребята, — сказал я, — вот этого беречь как золотой червонец! Чтобы волоска с него не упало. Ясно?

— Ясно, товарищ старший лейтенант!

Кожанку я давно скинул и был в армейской форме.

— А в целом как там?

— Нормально, товарищ старший лейтенант! Ну, куда им против нас⁈ Кишка тонка.

— Кто у вас за старшего?

— Капитан Хлынов. Начальник штаба батальона.

— Давай к нему. Срочно.

— Есть!

— Еще раз: этого беречь, пылинки с него сдувать. Не дай Бог, попробует с собой покончить. Тогда с нами покончат.

— Обеспечим, товарищ старший лейтенант.

— Ну, пойдем.

Так я познакомился с капитаном Хлыновым — толковым расторопным офицером. Мы с ним быстро выявили среди плененных и главаря Каскада, и его подручных Минора и Тунгуса — а Вольфу удалось сбежать. Впрочем, блуждая в лесах, как снежный человек, он большой опасности не представлял, хотя, бесспорно, выявить и нейтрализовать его было необходимо. Не удалось бандитам уничтожить и одну рацию вместе с журналом, шифровальными таблицами… Короче, материал для анализа обширный.

Но больше всего меня интересовал схваченный мной тип. Расколоть его — и эта информация, в общем, покроет собой всю остальную. В себя он пришел, хотя выбрал тактику изображать очумелого после удара — контузия, дескать, ничего не соображаю, ничего не помню, какой с меня спрос.

— Ничего, — сказал я, — поработают с ним, все вспомнит. А пока давайте-ка опросим задержанных, выявим, кто он такой.

Путем умелого опроса удалось выявить, что мутный персонаж действительно возник на днях — секретно, как бы из ниоткуда. Почти все это все это время он провел в землянке Каскада, и о чем там шли разговоры — неведомо.

Я укрепился в своей версии, хотя она по-прежнему не дошла до конца. Но теперь я не сомневался, что мы ее дожмем. Уже не в полевых условиях, а в стационарных.

С этой уверенностью я докладывал Лагунову и Покровскому о результатах операции и своих соображениях. И чувствовал, что слова мои находят отклик. Правда, как им по статусу и положено, начальники выслушали меня невозмутимо, никак свою реакцию не проявили и милостиво объявили: «Свободен».

Свободным человеком я отправился к Марии, там мы тоже вели себя очень свободно и взаимно приятно. Затем несколько дней пронеслись в рутине и суете, а потом меня вызвал к себе Покровский.

— Соколов, — сказал он, — тебя срочно вызывают в Москву. — Полковник Локтев. Знаешь его?

— Да, товарищ подполковник.

— Иди в канцелярию, оформляй командировку. И вперед.

Из корпоративной этики подполковник, конечно, не спросил, зачем я еду. Но я и сам не знал. Хотя догадывался.

Так я двинул навстречу неизвестности.

Знакомый адрес — Сретенский бульвар. Позднее утро. Локтев, должно быть, увидел меня из окна, поскольку я и в дверь не успел стукнуть, а она открылась.

Хозяин улыбнулся:

— Прошу!

И я успел отметить, что настроение у него одновременно и приподнятое, и озабоченное. Рабочее, азартное. И ему хочется скорее ввести меня в курс дела.

И мне хотелось того же.

Прошли в зал, присели за круглый стол.

— Ну, — сказал он, — без предисловий: поработали вы хорошо. Все главные фигуранты уже у нас. Уже с ними поработали. Уже сведения вытрясли. Есть над чем поломать головы.

— Готов ломать, — засмеялся я.

— Тогда приступим, — объявил он. И начал излагать.

Для начала отдал должное Псковскому УМГБ. Конкретно — подполковнику Покровскому. Он и его люди колоть подследственных умели так, что Лубянке те доставались тепленькими. Можно сказать, разжеванными. Только глотай! Ну, а там тоже не дети работают. Дело свое знают.

— Словом, так, — сказал Локтев.

Речь пошла о связном. Том самом, кому я ноги прострелил и по затылку ошарашил. Он самое важное звено во всей разматываемой нами цепочке. Жив, будет здоров. Сейчас, конечно, в госпитале. Здесь, в Москве. Под неусыпным надзором. Жизни его ничто не угрожает, чему, правда, он не очень рад. Это понятно: если жизнь твоя — ожидание смерти, то вряд ли это жизнь.

Тут меня неожиданно разобрало:

— Товарищ полковник. Прошу прощения, может, это лишнее, но хотел бы знать его мотивы. Что вообще за тип? Психологически.

Полковник усмехнулся:

— В корень смотришь? Разумно. Хотя для нас это было не главное. Нам надо было факты выявить.

Это я отлично сознавал. Но выявляя факты, коллеги не могли миновать психологических коридоров. Хоть краем глаза, да приходилось туда заглядывать.

Так и сказал.

— Конечно, — подтвердил Локтев, — А кроме того, тут особый случай. Он сам разговорился. Почему? Думаю, ранения сильно встряхнули. Какой-то перелом в сознании произошел. Правда, вряд ли это ему поможет.

И далее сказал, что по его мнению, этот тип не похож на идейного врага. Но и не жертва обстоятельств, отчаянием загнанная на путь предательства. Скорее, это беспокойный человек, которому в жизни тесно, но он сам не знает, чего хочет. Такая бесцельная активность часто загоняет людей в странные и неприятные ситуации. Вот и этого могло закатить, скажем, в какую-нибудь таежную экспедицию на поиски алмазов или золота, или еще чего-то. Но сложилось иначе.

Тут Локтев сощурился, припоминая нечто.

— Да, — сказал он. — Я ведь не особо-то вникал. А так вот задумаешься… Ну да ладно! А то мы уже в литературу какую-то заехали. Можем не выехать.

Посмеялись над этим и вернулись к теме.

Короче, беспорядочные душевные импульсы привели фигуранта в «Цеппелин». И вот там он как будто бы нашел себя по-настоящему.

— Знаешь… — Локтев покачал головой, — что там ни говори, а немцы в этом плане работать умели. И вообще, и с подобной публикой. Ведь они, сукины дети, точно его разгадали! Уж не знаю, как там изучали его, но похоже на то. Определили на такую роль, что в самый раз по нему.

Это рассказал сам арестованный, лежа на койке тюремного госпиталя. Потянуло вдруг раскрыть душу. Поведал, что проходил стандартное обучение по разведывательно-диверсионному профилю — но вот однажды вызвали к руководству и предложили нечто необычайное.

И было это уже в августе 1944, незадолго до заброски в советский тыл Таврина-Шиловой. Когда призрак краха Третьего Рейха замаячил во весь рост.

Только вот руководство этого самого Рейха не желало мириться с очевидным, судорожно хватаясь за то или иное чудо. В припадочные поиски чудес угодил и курсант рижского «Цеппелина».

Конечно, всей цепочки проектов и действий он не знал. Но то, что ему предложили, показалось заманчивым и будоражащим. А именно — глубокое подполье. Стать тем, кого принято именовать «спящим агентом». Или, иначе говоря, «агентом до востребования».

— Причем в прямом смысле, — усмехнулся Локтев.

Будущий «спящий» получил совершенно безупречные документы на имя Юрия Филипповича Субачева. Сочетание редкое, но неброское. Незапоминающееся. Не Иван Васильевич Петров, каких могут быть тысячи, и не какой-нибудь Богоявленский или Водопьянов — таких захочешь, да не забудешь. Очень продуманное.

— А почему? — хитровато прищурился мой собеседник.

— Да по многим причинам, — ответил я.

На самом деле, конечно, я уже смекнул. С подобными трюками нас в академии ФСБ знакомили. А обмолвившись, полковник невольно подсказал ответ.

Я изложил эти причины, не без умысла оставив главное напоследок:

— И еще: думаю, что связь с ним держали через письма до востребования. Возможно, в разных почтовых отделениях. Приходил, предъявлял паспорт… Ну и так далее.

Полковник подержал паузу, глядя на меня. Во взгляде явно читалось одобрение.

— Верно, майор, — сказал он так, что это можно было перевести как «Уважаю. Голова».

Именно это Субачев и делал. С одной разницей: использовалось одно почтовое отделение, зато центральное. Московский Главпочтамт на Кировской улице. Логично.

Ну, а легализоваться ему помогла спецподготовка в разведшколе. В прежней жизни он был учащимся индустриального техникума — не закончил, но какой-никакой квалификации набрался. А в «Цеппелине» диплом техникума ему сделали наряду с прочими документами. С этим дипломом и навыками житейской адаптации и коммуникации он легко пристроился в Москве техником в Райжилуправлении, вскоре став незаменимым. Начальство РЖУ на него молиться было готово — настолько ценный он был сотрудник. А у него и вправду руки были золотые. Такой талант от рождения.

Комната в коммуналке, законная прописка — все это решили, все оформили. Субачев зажил недурно, помимо зарплаты в меру халтуря по слесарной, электрической части. От просьб жильцов отбоя не было.

Время от времени он наведывался в почтамт. Ничего. Но вот однажды вдруг письмо пришло. Разумеется, заранее было оговорено, что все послания будут шифрованные, и скрытый смысл ключевых фраз Субачев вызубрил на всю жизнь.

Впрочем, в этом письме ничего конкретного не было. Неизвестный отправитель лишь сообщал, что он на связи. И просил месяца полтора на Почтамте не мелькать. Просто от греха подальше.

Я слушал все это в изложении Локтева и чувствовал, как разжигает меня лихой сыщицкий кураж. Я начинал чувствовать себя в родной стихии: загадка, сумрак — и острое желание найти разгадку. Там, где это кажется невозможным. Прыгни выше головы, Соколов! Коснись рукой небес. Загляни за горизонт!

Я уже начал угадывать, к чему клонится этот разговор. К предложению, от которого нельзя будет отказаться. Но я и не собирался. Я не просто был готов к этому предложению, которое еще не прозвучало. Я ждал его, как выстрела стартового пистолета. Понимая, что подгонять рассказчика не следует.

Ну, а техник РЖУ четко выполнил предписание. Месяца через полтора заглянул на Главпочтамт. Письмо ждало его.

Предлагалось увидеться в выходной на одной из Сокольнических просек. При этом нужно было иметь несколько опознавательных знаков: серая кепка, забинтованный средний палец на правой руке, газета «Советский спорт» в руках. Естественно, все это было завуалировано — внешне выглядело как сумбурное, малограмотное и бестолковое письмо необразованного, а то и хмельного человека, пишущего как попало, что в голову взбредет. Подпись: Костя.

Письмо «глубокий агент» сжег, строго следуя инструкции. Конверт тоже. А в воскресенье был в Сокольниках.

«Советский спорт», совсем недавно переименованный из «Красного спорта» он держал так, чтобы заголовок был виден. Средний палец завязан свежим бинтом.

— Нет, ты представляешь? — рассмеялся Локтев. — Какова конспирация!

Я улыбнулся в ответ, но мысленно пережил душевный драйв агента. Упоение своей тайной значимостью. Никто в толпе вокруг тебя не догадывается, кто ты такой. А ты один такой. Один среди всех! Ну разве это не игра фортуны⁈ Разве не казино размером в жизнь?

Так или не так, но агент неспешно прогуливался по чудесным летним Сокольникам, среди празднично-веселых людей. Он старался все контролировать вокруг себя — и все же чуть не вздрогнул, когда услыхал над левым ухом:

— Юрка! Ты что ли, черт⁈

Резко обернулся и увидел радостно улыбающегося человека.

— Костя?

— Ну а то, кто же!

И оживленные, как два случайно встретившихся друга, они пошли по многолюдной просеке.

Я спросил:

— Насколько понимаю, словесный портрет этого Кости составили?

— Разумеется. И я даже склонен доверять Субачеву. Не похоже, чтобы он врал. Хотя, конечно, проверить это пока невозможно. Да и портрет-то — сам понимаешь: среднего роста, среднего возраста, среднего телосложения…

— Усов и бороды нет…

— Вот-вот. Вообще никаких особых примет нет. Вот это и похоже на правду.

— И одновременно на неправду.

— Не исключено. Но ладно, возвращаемся к фактам.

Факты таковы. «Костя» поставил задачу: ему, Субачеву, надлежит пробраться в леса Восточной Латвии, на базу Каскада. И передать ему вот это…

Костя вынул из кармана авторучку. Не объясняя зачем. А Субачев не спросил. Уроки «Цеппелина» он выучил хорошо. Конечно, догадался, что в корпусе ручки спрятана туго свернутая тончайшая бумажная лента с записями. Кстати говоря, ручка была заправлена чернилами, и пользоваться ей вполне можно было. Полная маскировка.

Ну, а все прочее — дело техники. Как добраться, зная координаты, передать и вернуться, не вызвав подозрений — это именно то, к чему готовили спецагента. И наполовину свою задачу он выполнил. А вторую половину ему подпортили мы.

— Содержание записки выяснили? — живо спросил я.

— Конечно, — в лице Локтева радости не было. — Скрывать теперь смысла нет. Ставилась задача совершить вооруженный налет на город Краславу.

— Понятно, — я кивнул.

В сущности, это была бы показательная акция. Дерзкая, жестокая и информативная. В какой-то мере пиар-акция своей эпохи. Чтобы рядовые жители Латвии знали, кто здесь власть. И боялись бы. Понятно и то, что столь громоздкий способ инструктажа — отправка агента — был выбран по причине секретности.

— Ну, а записку они, конечно, уничтожили, — сказал я не вопросительно, но утвердительно.

— Конечно, — ухмыльнулся Локтев.

Я немного поразмыслил.

— А там ведь могли быть координаты их агентуры в Краславе? В записке этой.

Усмешка полковника стала многозначительнее.

— И не только. Еще в ряде населенных пунктов.

— Вон даже как!

— Ну а как иначе? Раскололи мы их до нижней точки. И тамошнюю агентуру сейчас берут уже, думаю. Это хорошо, спору нет. Да только…

Он не договорил, но я отлично его понял. Что ж тут не понять! Результат не приближает нас к главному. К московской резидентуре.

Даже если бы Субачев воспылал самым искренним желанием искупить вину — чем он сможет нам помочь? Да ничем. «Костя», бесспорно, знает уже о разгроме банды. И у нас никаких зацепок к нему нет. Все! Он растворился среди четырех примерно миллионов обитателей Москвы. А может, и вовсе рванул из столицы? Да вряд ли. Зачем! Его и так не найти.

По крайней мере, он так думает. И достаточно резонно.

А мы должны найти.

Я убежден: в любом деле, самом как будто тупиковом, самом глухом — обязательно есть решение. Оно может сверкнуть совсем внезапно, искоркой во тьме. Только ни в коем случае нельзя поникнуть. Упасть духом, опустить руки, смириться с неудачей. Ничего не видать — а ты действуй, шевелись, пусть наобум. Иди туда, не знаешь куда, ищи то, не знаешь, что. И что-то непременно проскочит!

— Скажите, товарищ полковник, — начал я, — а вот вы говорили… В целом впечатление такое, что этот тип игрок по жизни?

— Да. Прихвостень Фортуны. А что?

— Да черт его знает. Сам пока не знаю. Что-то здесь должно такое быть, за что можно схватиться. Почему немцы работали именно с такими? Таврин, теперь вот этот Субачев… Что-то видели в них!

— Конечно, видели. Таких надо уметь завести, как игрушку с пружиной. Там это умели… Но вообще-то, знаешь, — здесь и полковник увлекся, — они разные. Очень! Это интересно наблюдать. И сравнивать.

Тут, разумеется, ничего необычного. Те, кому тесно в скорлупе размеренной спокойной жизни, кто сами превращают свои судьбы в приключенческие комиксы — они ведь схожи только в жажде игры. В неугасимом желании крутить рулетку, упиваясь неизвестностью. Во всем прочем они разные.

Вот тут-то и мелькнуло во мне: сыграть на этой разности. Что-то здесь есть! Но как сыграть? — я еще не знал.

Локтев сказал:

— Субачев — он серьезнее, конечно. Это настоящий. Тот, на кого делали ставку. Он должен был стать связующим звеном.

— А Таврин с Шиловой — отвлекающий маневр.

— Так и есть.

— Но как же нам выйти на резидента, черт возьми, — пробормотал я, — если и Субачев — тупик? Если он все сказал, и у нас на этом обрыв⁈

Полковник встал, прошел к оконному проему, задумчиво глядя в небо летнего дня.

— Вот здесь-то и пещера Лейхтвейса, — после паузы сказал он. — Эти черти, может, чего-то и недоговаривают. Какие-то пароли, явки еще придерживают.

— Причины?

— Да всякие, — ответил Локтев тоном ученого, подступающего к проблеме. — Возможно, берегут до поры, до времени, как козырного туза в картах.

— Последний шанс.

— Где-то так. Короче, Соколов! Ты уже понял суть?

— Стараюсь.

— Не прибедняйся. Мы потому тебя и дернули из Пскова. Нам нужен тот, кто может думать. И в Москве не засвечен.

Я заметил, конечно, «мы», а не «я». Вольно или невольно полковник сделал отсылку к Питовранову. Мы — это, конечно, генерал-майор.

— Тогда, товарищ полковник, светиться мне и впредь незачем. Могу до завтра перекантоваться у вас? Выходить никуда не собираюсь.

— Квартира в твоем распоряжении, — внушительно проронил он, не оглядываясь. — Я сейчас ухожу, вернусь завтра утром. Продукты на кухне. Если хочешь, обед принесут под видом посылки или чего-нибудь еще.

— Не стоит. Лишняя забота. Обойдусь местным продскладом.

— Тем лучше, — он повернулся. — Да, имей в виду: спиртного нет.

— И не надо.

— Еще лучше. Завтра жду твои соображения. Располагайся. В дверь или по телефону вряд ли позвонят, но если вдруг — не отвечай.

— Есть.

— До встречи!

…Решение приходит внезапно — я уже к этому привык. Понятно, что оно есть итог напряженной умственной работы, как золотая жила — результат тяжких поисков и трудов. И все же всегда это счастливая находка. Я анализировал, перебирал варианты, лежа с закрытыми глазами… Устал. К черту все! Посплю.

И тут оно пришло…

От неожиданности я даже сел. Глянул в окно.

Над огромным городом догорал закат. Но я даже не подумал об этом. Мне все равно было — закат ли, рассвет, самая глухая ночь до третьих петухов. Я сознавал, что надо хорошенько обдумать, осмыслить детали. Но выбор верен. Подмигнул внутренний семафор как надо.

Я прошел на кухню. Поставил чайник. Свет зажигать не стал. Не стал рисовать схемы. Все отработал мысленно. Решил, что должно получиться, если правильно выстроить разговор. То есть попасть в некую душевную точку. А тут необходимы уточнения.

Главное, что зацепило меня в разговоре с полковником — тема про недосказанное. Про то, что наши фигуранты какие-то скелеты в своих шкафах еще прячут. Вот это и надо вытащить наружу!

Потом я довольно долго пил чай, уже просто думая о том, чтобы назавтра все сложилось в нужную картинку. С этой мыслью и лет спать.

Локтев немного задержался. Я уже успел позавтракать, когда полковник объявился. Был он на драйве, озабочен, но оптимистичен.

— Ну, я смотрю, ты здесь отлично устроился. Обжился.

— Не жалуюсь.

— Это правильно, — он мельком улыбнулся, подсаживаясь к столу. — Ну, тянуть нечего, излагай.

— Есть, товарищ полковник. Но сначала разрешите несколько вопросов.

— Разрешаю, — благодушно ответил он.

— Я хотел уточнить… как бы это лучше сказать? Психологический портрет, что ли.

Как я и рассчитывал, он заинтересовался:

— Чей портрет?

— Таврина и Шиловой.

Полковник хмыкнул.

— Что касается Шиловой, то у нее никакого портрета нет. Пустая баба. Таврин ее попросту загипнотизировал.

Локтев увлекся даже больше, чем я планировал. Рассказал, что, во-первых, Таврин, бесспорно, обладает мужским обаянием, умеет очаровывать женщин. Но умная женщина распознает приемы обольстителя, а Шилова — дура.

И это, во-вторых. Она из тех, кому нужен мужик-хозяин. Властный или обольстительный. И безвольно растеклась перед лукавым и чарующим Тавриным.

— А он?

— Он посложнее. Но тоже не теория Ломброзо.

Полковник рассмеялся:

— Знаешь, а ведь я всерьез задумался! После нашего разговора. Дела делаю, а про себя вспоминаю все встречи, разговоры с этой парочкой. Ну, про Шилову уже сказал. Она никто, амеба. А вот из Таврина, будь он поумнее, актер бы вышел! Не знаю уж, великий-не великий, но где-нибудь на провинциальной сцене, глядишь бы, выступал. Запросто! Зритель бы на него ходил.

Локтев говорил еще, а я стремительно прикидывал. Слова Льва Сергеевича, может, с другого бока, но подходили к тому, о чем я думал. И на чем сыграть. Самовлюбленность, тщеславие… и нежелание упорно трудиться — вот база Таврина. Надежда на удачу. Мне должно фартить, потому что я особенный. А работа дураков любит — вот такая философия.

Исходя из этого, я изложил полковнику свой план. Старался быть кратким и конкретным.

Выслушав, он призадумался. С полминуты напряженно мыслил, это было видно. Затем сказал:

— Ну, что-то в этом есть. Можно попробовать. Раскачаем его.

— Вот! — подхватил я. — Ключевое слово — раскачаем, выведем из состояния покоя. Скажем, что это психологическая проверка. Ну, а потом я его огорошу. Только мне надо подумать над вопросами. Хочу сегодня этим заняться.

— Добро! — тут же согласился полковник. — Бумага, карандаш, ручка тебе понадобятся?

— Конечно.

— Тут все есть. Действуй! Я буду вечером. Продукты есть?

— Пока хватит.

Я не сомневался, что он помчится к Питовранову. И это хорошо. Не сомневался я и в том, что генералу моя мысль придется по душе.

Однако работы предстояло много. Я с увлечением взялся за нее. Писал, чиркал, перечеркивал, переписывал. Извел несколько листов бумаги. И часам к пяти все было переписано набело. Готово.

Вскоре явился Локтев.

— Ну вот и госприемка, — пошутил он. — Сделал?

Я протянул бумаги.

Читал он долго, внимательно, чувствовалось, что вникал в суть. Прочитав, задумался.

— Так, — произнес, наконец, он. — Что ж… Интересно. Стоит попробовать. Только сделаем это в моем рабочем кабинете. Так сказать, сыграем на нашем поле. Ты прибыл налегке?

Я был вынужден подтвердить, что да.

Ну и завертелась карусель. Локтев вызвал машину, мы помчались в спец. ателье… В общем, вскоре я был облачен в майорскую форму, подогнанную точно по фигуре.

— Пропуск сделаем, — пообещал полковник. — В моем кабинете расположишься. Да, собственно, вместе и пройдем.

Назавтра мы вошли в здание МГБ, прошли в кабинет Локтева. Он глянул на часы:

— Сейчас должен быть.

И верно, через пару минут в дверь шагнул старшина МГБ:

— Разрешите, товарищ полковник?

— Заводите.

И перед нами возник моложавый человек плотного телосложения, располагающей внешности, гладковыбритый — вообще, с очевидной природной элегантностью и харизмой. Он был в дешевеньком темном костюме, простой рубашке, но я легко представил его в изящной паре, при галстуке, шляпе, аксессуарах: часы, запонки, перстни. Да это был бы самый настоящий денди, бульвардье, как говорят в Париже — светский прожигатель жизни на Больших бульварах! Один в один.

Это и был Петр Таврин. Он же Шило.

— Здравия желаю, товарищи офицеры, — сказал он довольно развязно, с галантным полупоклоном.

Ни я, ни полковник здравствовать ему не пожелали.

— Проходите, — сухо обронил Локтев. — Присаживайтесь.

И обратился ко мне:

— Располагайтесь, майор. А я вас покину.

В глазах Таврина мелькнуло беспокойство. Взгляд метнулся на Локтева, на меня, вновь на полковника. Но тот — ни слова, ни взгляда. Взял со стола папку и, чуть поскрипывая хромовыми сапогами, вышел, оставив нас наедине.

— Таврин, — сказал я так же бесстрастно, — я задам вам ряд вопросов. Это не допрос, протокола нет. Мне требуется уточнить нечто существенное в интересах дела. Ваша задача — дать правдивые ответы.

Говоря, я видел, как нарастает беспокойство в глазах и лице проходимца — значит, мозги работают, как ЭВМ.

Пусть поработают.

— Итак, Таврин. Жду от вас правды.

— Всегда готов, товарищ майор!

— Я ни о чем еще вас не спросил, — осадил его я. — Отвечать только на вопросы. Первый: дата и место вашего рождения?

— Тысяча девятьсот девятый год. Полтавская губерния, — тут же сказал он. И после паузы добавил: — Российская империя.

— Ваше образование?

И так далее. Пока я задавал ему короткие анкетные вопросы. Отвечал он быстро, четко, и в общем-то нигде не сбился. Ответы не противоречили друг другу. Но я несколько раз обозначил беглую ироническую ухмылку, видя, что от нее испытуемого продергивает нервными мелкими движениями.

Чего мне и надо.

При этом я отмечал вполне грамотную, хорошо поставленную речь фигуранта, свидетельствующую о логичности мышления и определенной эрудиции. Мозги у этого подонка есть, конечно.

— Н-ну, хорошо, — произнес я с такой интонацией, чтобы изменник понял: хорошо для меня, а не для него. — А теперь расскажите подробно, когда, как, при каких обстоятельствах вы добровольно перешли на сторону врага.

— Товарищ майор, — жалко улыбнулся он, — я ведь неоднократно сообщал об этом…

— Таврин, — я повысил голос, — вы меня слышите? Разве я спросил вас — о чем вы сообщали, а о чем нет? Я потребовал рассказать про обстоятельства вашей измены Родине. Слушаю.

Он поерзал на стуле, ненужно покашлял.

— Ну, я ведь говорил… Простите! До войны я вел не самую праведную жизнь. Совершал правонарушения. Ошибки молодости, так сказать. Но на войне твердо решил встать на путь исправления. В должности командира роты старался проявить себя ответственным командиром. Это оценили. Представили к ордену Красной Звезды. Но когда меня внезапно вызвал оперуполномоченный Особого отдела…

— Фамилия?

— Оперуполномоченного?

— Да.

— Васильев. Политрук Васильев.

— Продолжайте.

Последовала горькая повесть о том, как ротный перепугался, что сейчас вскроются его довоенные грехи — и рванул через линию фронта…

— Проявил слабость, да. Струсил. Искренне раскаиваюсь. Но уже в плену я понял это! Стал думать, как искупить вину. Вот тут-то я и решил завербоваться в шпионы. Именно затем, чтобы выявить как можно больше по эти германские органы, а потом сообщить вам. То есть, нашим органам контрразведки и безопасности. Изображал лояльность к немцам…

Он разговорился, а я не мешал ему. Не знаю, что он думал, но похоже было, что чувствовать себя он начал увереннее. Осмелел, поза стала тверже. Когда речь полилась на тему несомненной полезности и преданности его, Таврина, родной стране, Советской власти, органам безопасности — я решил, что пора вмешаться.

— Послушайте, Таврин, — сказал я, — не тратьте красноречие впустую. Я и так вижу, что вы мне лжете.

— Товарищ майор!..

— Стоп! Ладно, скажу иначе: не договариваете. Умалчиваете о чем-то.

— То…

— Стоп, я сказал! Слушать меня. Ясно?

— Да.

— Так-то лучше, — я смягчил тон. — Вы человек неглупый. Постарайтесь понять: это была проверка вас на искренность. Методика такая. Вот я спросил: дата рождения. Вы год назвали, а число и месяц нет. Вот вам первый звонок. Второй: вы сказали, что вас представили к ордену Красной Звезды. Это верно. Но умолчали, что в инстанциях награду снизили. До медали.

— «За отвагу», товарищ майор!

— Тоже правда. Высокая награда. Но все-таки ниже первоначальной. А вы об этом — ни гугу. Мелочи? Возможно. Но из таких-то мелочей и складывается недоверие к вашим словам. Вывод: вы рассказали о себе не все. Что-то обошли. Я предлагаю вам об этом рассказать. Или же придется делать это в другом месте, с другими людьми. Безусловно, я изложу свои выводы в письменном виде. Руководству. А уж оно примет решение, как с вами беседовать.

Говоря это, я не без злорадства видел, как меняется физиономия пройдохи. Можно не сомневаться, что подобные беседы уже были. И остались в памяти мошенника очагами ментального выгорания — как сказали бы в двадцать первом веке. Вспоминать это было очень и очень неприятно.

Но он еще колебался.

Я решил нанести психологический удар с другого фланга:

— Кстати! Неужели вы до сих пор не поняли, что немцы подставляли вас с Шиловой?

— Подставляли… То есть как это?

— Вполне разумно. Ваша заброска была фарсом. Ясно? Только для того, чтобы вас взяли. Нет, конечно, если бы вы проскочили через наши заслоны, да у вас что-нибудь получилось — ну, это неплохо. Но в целом — вы наживка для наших органов. Прикрытие. Поняли?

Видно было, как он напряженно мыслит.

— Это… вы хотите сказать, что в это время забросили еще кого-то, пока вы… то есть органы отвлеклись на нас?

Я ухмыльнулся:

— То, что я хотел сказать, я сказал. А вы, я повторю, думать умеете.

Он невнимательно кивнул. В глазах, пусто уставившихся в стену, мелькнуло что-то странное.

Вот здесь я понял, что напал на верный след. Не дай Бог спугнуть!

Чуйка шепнула: сейчас надо промолчать. Пусть Таврин побудет наедине с собой. С призраками своего прошлого. Из этого и родится момент истины.

Таврин сказал:

— Так вот оно что… Оберштурбманфюрер Грейфе… Ах, я дурак!

Я молчал с абсолютно невозмутимым видом, внутренне молясь, чтобы все сложилось, как мне надо. Ну! Ну⁈

И молитва долетела куда надо.

Он решительно повернулся ко мне:

— Товарищ майор. Я понял. Я теперь все понял!

— Ну, раз поняли, то излагайте.

— Конечно. Конечно.

Теперь я видел, что он совершенно искренен. Не темнит, не юлит. Момент истины! Вот он пришел.

Руководителем спецагента абвера Таврина был оберштурбманфюрер (по-нашему — подполковник), доктор права Хайнц Грейфе. Он работал со своими подопечными всерьез — у Таврина, да и Шиловой не возникло ни тени сомнений, что их готовят к ответственнейшей операции…

— Но мы даже тогда так думали, — поспешил оправдаться он, — что как перебросят, так сразу и перейдем на вашу сторону, то есть на нашу…

— Об этом после, — внушительно молвил я. — Меня интересует Грейфе. Что дальше?

А дальше было так: в январе 1944-го Грейфе поехал в командировку в Баварию. И погиб. Автокатастрофа на горной дороге блиц городка Бад-Тельц. Несчастный случай.

— Теперь я понимаю, — взахлеб спешил Таврин, — теперь вижу! Как будто глаза открылись заново!

Он уверял: катастрофа была подстроена. Грызня среди сотрудников Абвера была не на жизнь, а на смерть. Уж слишком высоки ставки. И после смерти Грейфе пару Шилова-Таврин и еще ряд будущих спецагентов передали другим инструкторам. Сейчас, после моих слов диверсант убеждал меня, что лишь сейчас вдруг увидел то, о чем прежде не задумывался.

— Точно глаза открылись! — твердил он.

Глаза открылись на то, как фальшиво, лукаво общались с ним и Шиловой новая команда, в отличие от серьезного, болевшего за дело Грейфе. Значит, их в самом деле посылали на убой, для маскировки кого-то более серьезного. Вот гады, а? Вот сволочи!

Мне стоило некоторого труда не улыбнуться, глядя на праведное возмущение обманутого жулика.

— Скажите, Таврин, — спросил я, хотя понимал, что шансов на ответ мало, — вам фамилия Субачев ни о чем не говорит?

— Субачев?

— Да.

Таврин добросовестно повспоминал, пожал плечами:

— Нет. Не припомню.

Непохоже, чтобы врал. Я бы уловил. А он сказал:

— Товарищ майор, я… Еще тут одна вещь…

И потупился как бы виновато.

— Ну, Таврин, — произнес я с легким упреком, — сказали «а», не будьте, как «б».

— Да, — промямлил он. — Короче, вы правы. Я не все говорил.

— Так теперь говорите.

— Грейфе мне сказал, а те остальные — ничего… Как воды в рот набрали. Короче…

Короче, однажды Грейфе проинструктировал так: там, в Москве, на них с Шиловой в любом случае — либо они легализуются, либо попадутся СМЕРШу или НКГБ-НКВД — могут выйти из московской резидентуры. С условным сигналом. Не факт, конечно. Но готовым к тому быть надо.

Этот некто заговорит о футболе. Не вообще, а конкретно о чемпионате СССР 1940 года, выигранном московским «Динамо». Упомянет подробности: второе место заняли динамовцы Тбилиси, третье — «Спартак», а еще одна тбилисская команда, «Локомотив», была расформирована в ходе чемпионата… Ну и еще всякие детали. Если это прозвучит — можно не сомневаться, человек из шпионской сети. А отзывом на это должна была послужить фраза: да, помню отлично! Я болел за сталинградский «Трактор», нравилась мне эта команда, особенно ее ведущий форвард Александр Пономарев. Кучу голов заколачивал за каждый сезон!

Я уловил тут верный след. Знакомый азарт захлестнул душу.

Конечно, я и виду не подал. Сказал равнодушно:

— Вот как? Ну что ж, учтем.

— Товарищ майор, прошу вас иметь в виду…

Тут дверь открылась, вошел Локтев:

— Беседуете?

— Да практически закончили, — сказал я.

— Товарищ полковник, — мгновенно переключился Таврин на него, — прошу принять к сведению: я чистосердечно помогаю органам!

— Знаю ваше чистосердечие, Таврин, — сухо отвечал полковник. — Все время юлите, крутитесь, как уж на сковородке. Смотрите! Докрутитесь.

— Да вот только что товарищу майору все рассказал…

— Ладно, — оборвал Локтев. — Товарищ майор, у вас к нему вопросы есть?

— Пока нет. Но думаю, что будут.

— Хорошо.

И он вызвал дежурный наряд, не забыв уточнить:

— Арестованный на особом положении, знаете? Проживает на конспиративной квартире.

— Знаем, товарищ полковник.

— Вперед.

Таврина увели.

— Ну, — сказал Лев Сергеевич, — есть результат?

— Даже как будто неплохой.

И я пересказал всю беседу с перевербованным. Локтев выслушал с очевидным интересом, хотя по чекистской выучке отреагировал сдержанно.

— Та-ак, — протянул он задумчиво. — План действий?

Я изложил ему этот план, в общих чертах уже созревший. Полковник выслушал, подумал.

— Как рабочий вариант приемлемо. Но вот вопрос: у тебя командировка на сколько дней?

— На четыре.

— Придется продлить, — он улыбнулся, глядя мне в глаза.

— Не возражаю.

— А это от тебя не зависит. Хоть бы и возражал.

Здесь улыбнулся я. Он глянул на часы:

— Ладно, поехали на квартиру. Сейчас машину вызову. Негоже тебе по улицам светиться.

И я понял, что жизнь моя делает новый поворот.

— Только погоди минуту в коридоре, — сказал он, — в гражданское переоденусь.

Я вышел в коридор, а через пять минут вышел и Локтев в облике лощеного джентльмена. Такие метаморфозы никого не удивляли — мало ли какая может возникнуть оперативная необходимость. Для соседей по Сретенскому бульвару Лев Сергеевич — солидный ученый или инженер, а что в гости к нему заявился майор МГБ — так это совершенно естественно.

— При шофере — никаких разговоров по существу, — предупредил Локтев, пока мы шагали по коридорам и лестницам огромного здания.

Так и доехали, переговариваясь о пустяках. Когда вышли, полковник тихо молвил:

— Ты мой гость, разговариваем степенно, о серьезном.

Как воду глядел. Только шагнули в подъезд — навстречу пожилая тетенька с хозяйственной сумкой. Локтев сориентировался в один момент:

— Так вы считаете, что на этой частоте устойчивой связи не будет?

— Сложно сказать, — столь же мгновенно подыграл я, — это зависит от конкретных условий. Во всяком случае, надо попробовать. Метод проб и ошибок — так сказать, универсальный ключ к любой проблеме.

— Я бы даже сказал — отмычка, — подхватил словесный пас Локтев.

Старушка покосилась на нас с явным почтением. Ученые!

Уже в квартире Лев Сергеевич весело рассмеялся:

— А ловко ты сработал! Молодец.

— Держим марку, — скромно согласился я.

Ларчик здесь открывался просто: в академии ФСБ и такой курс был. И правила этикета мы изучали, и умение поддерживать разговор на солидном уровне. В русском языке практически бесчисленный набор комбинаций, позволяющих вести беседу, как подобает образованному человеку.

Данный курс вел филолог, кандидат наук. Иронически говорил так:

— Будем считать, что наш предмет называется: «Как сойти за умного»…

Тем не менее, эта премудрость реально работала.

Локтев предал мне второй ключ от квартиры, сказал, что появится либо вечером, либо завтра утром. Пошутил:

— Ты, Соколов, потихоньку в москвича превращаешься. Как тебе это?

— Как прикажут, — сказал я.

Полковник негромко рассмеялся:

— Зришь в корень. Глядишь, и прикажут. А пока я доложу руководству о наших наработках… Кстати, какие-то первые прикидки у тебя имеются?

— Ну так. Умозрения в духе Шерлока Холмса.

— А что? — Лев Сергеевич воспрянул. — Тоже дело. Знаешь, мне в детстве первый раз попался Конан-Дойл дореволюционного издания, со старой орфографией — зачитался, оторваться не мог! «Знак четырех», «Пляшущие человечки», «Человек с рассеченной губой»… До сих пор помню. Так что у тебя за мысль?

— Ну, во-первых, если кто и придет с таким разговором — на девяносто девять процентов мужчина. Женщины футболом если интересуются, то уж точно не турнирными таблицами прошлых чемпионатов. Один процент оставляем на чудо.

— Тоже верно, — он усмехнулся. — Еще?

— Второе — можно допустить, что этот тип вообще близок к спорту. А так как он наверняка из серьезного ведомства, то, возможно, имеет отношение к «Динамо» или ЦДКА.

Полковник одобрительно кивнул:

— Что ж, и тут резон есть. Хотя, это на самом деле первые проблески, и все может быть совсем иначе.

— Не спорю.

— Ладно, у меня дел — головы не поднять. В том числе наших. Буду докладывать.

И умчался.

Вернулся поздно, но сегодня. И с объемистым пакетом в руках.

— Продукты, — устало улыбнулся он. — Придется сегодня так перекусить, по-солдатски.

— Не привыкать.

За холостяцким ужином Локтев неожиданно спросил:

— Слушай, а ты женат?

— Почти.

И объяснил это «почти». Он задумчиво покивал. Я из деликатности ответный вопрос не задал, конечно. Но он сказал сам:

— А я в разводе. Странно, да, в наши дни? Но вот так. Детей, правда, нет, это легче… Ну ладно, к черту всю эту печаль! Давай еще пошевелим мозгами на завтрашнюю тему.

— Кстати, а как начальство отреагировало?

— А я не сказал⁈ Вот черт, совсем ум за разум зашел. В целом положительно. Вот послушай…

И он несколько обтекаемо рассказал о предложениях, выдвинутых «руководством». Не назвал фамилий, хотя я не сомневался, что «руководство» — это Питовранов. Видимо, он не желал явно фигурировать в деле по каким-то своим соображениям. Ему с его пригорка виднее.

Короче, мы с Локтевым составили план действий на завтра, включая мою роль. Она была рисковой. Я вступал на очень зыбкую почву — но это моя служба, иначе просто не бывает.

Трудились мы тщательно. Редактировали каждую фразу. Перепортили несколько листов бумаги. Выпили пару чайников горячего крепкого чая. Я особенно крепко придирался к редакции той или иной фразы — добиваясь того, чтобы это было похоже на речь спортсмена.

— Ну ты, Соколов, педант, — посмеивался Лев Сергеевич.

— Я, товарищ полковник, физкультурник по образованию, — вежливо уточнял я. — Не футболист, но спорт знаю изнутри.

В итоге добились того, что должно сработать. А таблицу чемпионата СССР 1940 года я выучил чуть ли не наизусть.

— Ну что, товарищ майор, — с удовлетворением констатировал полковник, — как будто неплохо, а?

— Пожалуй.

— Отбой! Завтра нам нужна свежая голова.

Завтра я вновь облачился в майорскую форму. Взял папку, бумагу, авторучку, карандаши. И мы с Локтевым отправились в тюремный госпиталь МГБ.

Субачев, как особо ценный кадр, содержался в отдельной палате-камере под бдительным присмотром и с отменным врачебным уходом. Все наши пропуска, разрешения, понятно, были оформлены заранее — охранники козыряли, двери распахивались. Прямо зеленый свет включался перед нами по пути к этой палате.

Локтев старался сдержать волнение, но я видел, как прорывается оно у него.

— Володя, — неожиданно сказал он, — я очень на этот ход надеюсь… Ну, ты меня понимаешь.

Я кратко кивнул.

У последнего поста охраны мы расстались. Локтев отвернул по своим делам, а я в сопровождении сержанта дошел до самой камеры.

— Если что, я поблизости, — деликатно сказал сержант.

— Хорошо.

И я шагнул в камеру, оборудованную под больничную палату.

Человек на кровати настороженно смотрел на меня.

Я не стал улыбаться, здороваться. Сел на прикрепленный к полу табурет, сухо и корректно сказал:

— Узнаете меня, Субачев? Мы с вами однажды встречались.

Он криво усмехнулся:

— Так вот же он, результат встречи, — показал взглядом на загипсованные ноги.

— Значит, узнали, — сказал я так же равнодушно. — Уже хорошо. Ну что ж, давайте знакомиться по-настоящему. Майор Соколов. Владимир Павлович. Ваши имена мне знать не обязательно, достаточно последнего.

— Вот уж прямо не обязательно? — с легким вызовом огрызнулся он.

— Я сказал — мне, — спокойно разъяснил я. — Есть те, кто это узнать будет обязан. У меня задача другая.

И я расстегнул папку, достал карандаш, бумагу. Спросил как бы между делом:

— Кстати, как вы себя чувствуете?

Он чуть помедлил, сказал с тем же вызовом, но не переходя разумных границ:

— С чего вдруг такая забота?

— Ну как же, — я улыбнулся впервые за время беседы. — Вы наш актив, как говоря в бухгалтерии. А это все, — я кивнул на гипсы, — дело времени. Еще бегать будете, плясать. В футбол играть. Если правильно себя поведете.

Я говорил это как будто беззаботно, а сам внимательнейшим образом отслеживал его реакции. При слове «футбол» взгляд его точно дернулся — почти неуловимое мгновенье!

Но я его поймал.

Медленно, с особой расстановкой он произнес:

— Между прочим, я в футбол и играл.

— Да вы что? — оживился я, заговорил почти по-дружески. — Где, когда?

Он помолчал, затем так же пунктирно произнес:

— Здесь. В Москве. Футбольный клуб «Металлург». Ну не за главную команду, конечно. Не за мастеров. Первая юношеская.

Я прямо-таки воспламенился:

— Ну, как же! Я ведь болельщик еще тот был до войны. На стадион как на праздник. «Металлург» отлично помню. Федотов там начинал, еще были сильные игроки… Правда, он в сороковом году последнее место занял. Помните?

— Помню.

— Ну, а я уже тогда за «Динамо» болел. Оно с тех пор и чемпион!

Тут я постарался расчувствоваться, как настоящий горячий поклонник футбола:

— Да-а, были времена… А вы, наверное, огорчились тогда из-за «Металлурга»?

Субачев сделал паузу еще больше. И сказал:

— Нет. Не шла у них игра. Мне «Трактор» нравился. Из Сталинграда. А особенно Пономарев. Форвард. Здорово гонял. А удар как из пушки.

Он выжидающе уставился на меня.

— Я кивнул:

— Да. Сейчас в «Торпедо». Центр нападения.

Говоря это, я начал быстро писать карандашом на бумаге. И сказал:

— Я задам вам ряд вопросов. Это важно. Первый: сколько активных штыков насчитывала банда Каскада?

Задав этот нарочито пустой вопрос, я протянул ему карандаш, папку и лист. На нем было написано:

«Я нелегал. Здесь давно. Знаю, что была заброска из Рижской школы. Затем связь оборвалась. Вы оттуда? На устный вопрос отвечайте правдиво».

Субачев коротко царапнул карандашом по бумаге, сказал:

— Порядка шестидесяти. Но из окрестных сел он мог в течение нескольких дней собрать до ста. Возможно, побольше.

И вернул мне папку. Написано было:

«Да».

— Хорошо, — сказал я. — Теперь скажите, какие виды оружия использовались там?

И написал:

«Мне нужны контакты. Все, что вы знаете. Насчет Кости из Сокольников — вымысел?»

— Оружие? — протянул Субачев. — Да с бору по сосенке. Самое разное…

И размашисто писал при этом.

Так мне удалось вытянуть кое-что любопытное.

— Ну что ж, — подытожил я, — это наша не последняя встреча, поэтому — до свидания.

— До свиданья, — пробормотал он, глядя на меня как паломник на святой источник.

Я вышел:

— Сержант!

Тот возник вмиг, как из-под земли вырос:

— Я, товарищ майор!

— Допрос закончен. Наблюдайте за подследственным.

— Есть. Товарищ полковник уже вас дожидается.

— Отлично.

Да, Локтев был уже возле поста охраны. Строгая чекистская выучка придавала ему вид невозмутимый, но я-то понимал, как гложет его нетерпение. Оно прорвалось в вопросе:

— Ну что, Соколов?

— Есть результат, — сдержанно ответил я. — Надо обсудить.

И ощутил, какое облегчение он испытал.

— Обязательно, — сказал он и тут же распорядился организовать нам помещение. Это было сделано молниеносно. Через пару минут мы уединились в небольшой комнатке для допросов.

Я вынул исписанный лист.

— Мои вопросы, его ответы. Понятно, где что?

— Разберу, — сказал он, жадно вчитываясь и вытаскивая из кармана коробку папирос «Герцеговина Флор».

Если же кратко, но написал фигурант следующее.

Костя — не фантом. На самом деле он нашел Субачева через почтамт. Но ровно ничего о нем Субачев не знал сверх того, что было при встрече. Потому-то столь легко и сдал его нам. А еще кое-что утаил. Вот это мне и удалось сейчас извлечь на поверхность.

В Рижской школе, перед самой заброской в СССР Субачеву дали два контакта. Имена москвичей, которым он тоже должен был написать письма до востребования. На определенные почтовые отделения: одно на улице Красина (ранее сменившей много названий), другое на Кропоткинской (бывшей и будущей Пречистенке). На имена соответственно: Каплина Георгия Петровича и Попова Сергея Васильевича. Субачев написал обоим. Ответом должно было быть письмо на его имя на Главпочтамт — но ни от Каплина, ни от Попова никогда никаких писем не пришло.

— Так, — изрек Локтев и глубоко затянулся «Герцеговиной», — уже что-то… Какие мысли?

— Каплин — похоже на легенду. Именно такое сочетание. А Попов… черт его знает. Придется ведь в любом случае просеивать данные через паспортные столы. И не факт, что они живут поблизости.

— Не факт, — задумчиво согласился полковник. — Даже скорее наоборот. Живет, собака, на Таганке где-нибудь, а за письмом на Кропоткинскую семь верст не крюк… Однако придется устанавливать. Слушай! Тебе и вправду придется превратиться в москвича. У меня квартировать ни к чему, жилплощадь подберем. Командировку продлим, субсидия будет. Вообще не вопрос. Надеюсь, возражений нет?

— Ни малейших.

— Иного и не ждал. Вперед!

И понеслись заботы-хлопоты. Временное жилье мне определили в коммуналке возле Белорусского вокзала — на нелегальном положении. То есть вселился я в ведомственную комнату под видом сотрудника ВОХР. Форма ВОХРовская, личное оружие — наган Тульского производства. Население квартиры, да и всего дома — преимущественно рабочий класс, понятия об отдыхе и свободном времени своеобразные, скажем так. Во второй мой вечер там один соседушка по имени Колян, грузчик с Тишинского рынка, здоровенный рослый детина, поднял адский барагоз, начал гонять жену, впоследствии объяснив это тем, что «дура же, пока в рыло не дашь, не поймет». Все это, естественно, в бухом виде.

Пришлось выскакивать в коридор.

— Спасите! Убьет! — сообразительная супруга пулей шмыгнула в мою комнату.

В воинственном Колином настрое сверкнула искра ревности.

— Ага… — зловеще протянул он, — вот оно что… Дело ясное! Эполеты, аксельбанты, золото погон?

— Да нет ничего, — сухо ответил я. — Угомонись, Отелло хренов.

Но он уже замахнулся.

На этом его атакующие действия практически завершились. Мгновенно схватив громилу за правую руку, я вывернул ее так, что шестипудовую тушу крутануло на сто восемьдесят градусов, и она очутилась ко мне спиной. Взять обе руки противника в «двойной нельсон» мне было делом секунды.

Коля вдруг стал похож на орла, раскинувшего крылья в полете.

— Коля, — примирительно сказал я, — дернешься — сам себе руки вывихнешь. Это физика.

Двойной нельсон при внешнем примитиве страшно травмоопасный прием. И если его провел опытный боец, то вывернуться из захвата практически никак.

Не знаю, что подумал Коля, но он пошел другим путем: стал неистово лягаться, стараясь попасть мне каблуками по ногам. Но я вмиг увильнул — и не то, чтобы рассердился, а надо было дурака унять.

И я резко толкнул его вперед, башкой в дверной косяк. Не очень сильно. В принципе можно было врезать так, чтобы дух вон. Но я смягчил удар.

Тем не менее, и так вышло не кисло. Как будто кувалдой долбанули по стене. Я ощутил, как Коля обмяк, ноги подогнулись. Я отпустил захват, и дебошир безвольно ткнулся носом в косяк, коленями в пол, и съехал по стене на пол.

Супруга напуганно высунулась из комнаты:

— Что с ним⁈

— Жить будет, — хмуро сказал я. — Вас как зовут?

— На… Наташа.

— Очень приятно. Забирайте своего суженого.

— Да разве ж я такого медведя подыму⁈

Пришлось еще и волочь его в комнату. По ходу транспортировки Николай условно очнулся, бурчал невразумительное, но вел себя смирно. А когда его погрузили на кровать, сразу захрапел.

— Ну вот и решили вопрос, — сказал я.

А следующим вечером раздался стук в дверь. Я открыл — батюшки, Коля. Вид виноватый.

— Входи, — я посторонился.

— Ты это, — буркнул сосед, глядя в пол, — извини, я вчера как дурак последний… Да это моя! Дура же, пока в рыло не дашь, ни хрена не поймет. Сперва доведет до белого каления, а потом: спасите! Помогите! Убивают! Как же, убьешь ее… Ну да ладно, не о том речь. Ты как?

И он вытянул из кармана чекушку.

— Да я-то нормально, а ты опять не пойдешь в стратосферу?

— Да не, — улыбнулся Коля, вряд ли зная слово «стратосфера», но поняв общий смысл. — Это ж так, для души.

— Ну давай, — я тоже улыбнулся.

Тяпнули по сто грамм, разговорились.

— Ловко ты меня вчера приложил! Приемчики знаешь?

— Разведка, брат. Языков приходилось тащить через линию.

— То-то и оно! Я это и подумал.

— А ты?

— Ну так, — заскромничал он. — Пехота. Однако «Славу» третьей степени имею. И «Отвагу». Ну, еще медальки есть. А у тебя?

— Есть кое-что.

Почти подружились. Я не преминул повоспитывать:

— Я ведь вижу, Коля, ты мужик нормальный. Зачем куролесишь?

— А-а, сам знаю… По пьяному делу башка дурная делается. Да ведь тут как? Я ж грузчиком на Тишинке — там угостят, тут поднесут… И вроде отказаться неловко. А так глядишь, и назюзюкался.

— Так уйди. Мало ли работы на белом свете?

— Э, тебе легко говорить. Ты ж с образованием! В ВОХРе начкаром небось?

— Да. Грузы сопровождаем на поездах.

— Ну вот. А я что? Четыре класса, ФЗО, да тыща двести девяностый стрелковый полк. Вот и все мои институты… Где еще такое лаве найду, как здесь? То-то и оно.

— Смотри, тебе жить. А на мой вкус лучше на скромном окладе, чем в лагере на лесоповале…

Не знаю, убедил или нет, но ушел он задумчивый. Уже что-то, как говорит полковник Локтев.

Вызвал он меня через несколько дней. Встретились на Тверском бульваре, присели на лавочку.

— В общем, так, — сказал он. — Каплина нашли точно, да толку чуть. Покойник с прошлого года. С октября. Причем числился по милицейским картотекам.

— Занятно. А как на тот свет отправился?

— С нашей помощью. То есть, милицейской. Шепнули коллегам, что ограбление промтоварного склада готовится. В Перово, в области. Засада. Взяли злодеев. Без стрельбы не обошлось. Двое — в ящик, одного поцарапали. Ну, вот один из мертвяков Каплин и есть. Связи его протянули, кое-что интересное нашли. Но об этом потом! Теперь про Попова.

— Сергея Васильевича.

— Именно. Таковых в Белокаменной три десятка с лишним. Стали среди них шерстить судимых, привлекавшихся, неблагонадежных — оказалось четверо.

— Из них живет вблизи Кропоткинской…

— Один, — ухмыльнулся Локтев. — Метростроевская, 11.

— Остоженка, — сорвалось у меня с языка.

— Точно, — удивился Лев Сергеевич. — Откуда знаешь?

— Да уж слыхал, — рассмеялся я. Но полковник, к счастью, не стал копать эту тему.

— Пощупаем его. Не факт, конечно. Далеко не факт. Но начинать с чего-то надо.

Начали завтра. Я и еще трое оперов. Майор и два лейтенанта. Майор, как сотрудник центрального аппарата, сразу же стал пыжиться передо мной, показывать превосходство. Правда, меня называл на «вы», в отличие от лейтенантов.

— Значит, так. Живет этот вахлак на первом этаже. Чуть что, может в окно деру дать. Соколов, ваша задача — страховать окна. Они во двор выходят. Мешков, Соломатин, со мной!

Уточнили расположение окон. Я вошел в замкнутый каменный двор, аккуратно огляделся. У дальней стены стояла «эмка», я занял позицию за ней. Окна отсюда были отлично видны, а меня не видел никто.

Отлично. Ждем.

Ждать пришлось недолго. Минут через пять звякнуло стекло, и в оконном проеме появился человек…

Это был молодой мужчина — примерно мой ровесник. Крепкий такой, коренастый. Не хиляк. Но я наметанным глазом сразу определил, что со спортом он незнаком. Движения топорные, неуклюжие. Ну, тем лучше.

Тянуть тут было нечего. От окна до тоннеля подворотни расстояние совсем небольшое. И я покинул наблюдательный пункт.

— Гражданин! — строгий окрик. — Стоять.

Гражданин вздрогнул. В этот момент он сползал с подоконника на асфальт двора — а высота не очень маленькая, в рост человека примерно. Он неожиданности беглец почти упал. Однако на ногах устоял и бодренько так припустил к подворотне.

Конечно, в беге он был не соперник мне. Три секунды — и я его настиг.

— Куда спешим? К вам уже пришли. Стоим смирно, руки по швам.

Что-то напало на меня насмешливое настроение. Однако Попову — я не сомневался, что это искомый Попов — было не до смеха. Я перекрыл ему путь к отступлению, а сзади вот-вот должны были появиться мои коллеги.

Секунду помешкав, подозреваемый все-таки выхватил нож — самодел с наборной ручкой.

— Ты чо, мусор, — стараясь быть зловещим, просипел он, — тебе родных дырок мало? Еще хочешь? Ну, давай!

Во рту блеснула «фикса».

Я мгновенно принял решение — как обойтись без стрельбы и вообще без ствола.

— Стой! — отчаянно вскрикнул я, ткнув пальцем вниз. В ноги бандита.

— А! — невольно вскрикнул он, глянув туда.

Мгновенный бросок вперед. Апперкот правой.

Удар вышел чуть смазанный от спешки, но этого хватило. Владельца ножа кинуло на асфальт, оружие отлетело в сторону, глухо брякнув — и тут из окна повыпрыгивали друг за другом московские опера.

Скопом, малость мешая друг другу, они набросились на ошарашенного Попова, у которого наверняка в башке стоял колокольный звон.

— Стой, паскуда! Саня, держи… Не дергайся, гнида!

— О, Господи! — взвизгнул женский голос. — Что здесь происходит⁈

Я обернулся. Тетенька средних лет выпучила глаза на происходящее.

— Не пугайтесь, гражданка, — успокоил я. — Милиция. Происходит задержание преступника. Проходите, не задерживайтесь.

И отшагнув в сторону, поднял нож. Типичная жиганская финка, творение подпольных Кулибиных. Взял я ее за лезвие.

— Держи, — протянул я клинок одному из лейтенантов. — Отпечатки важны?

— Да ну! — отмахнулся он, чуть было не брякнул: мы ж не милиция! Но успел прикусить язык. Напустился на остолбеневшую тетку:

— Ну, а вы что, гражданка? Сказано же вам — работает МУР. Идите, куда шли! Здесь вам не кино, не летний театр…

К этому моменту парни сноровисто упаковали задержанного в наручники, подхватили, быстро поволокли.

— Мусора… Мусора позорные!.. — возопил было тот, держа фасон, но майор так ловко что-то сделал с ним, отчего гордый клич вдруг перешел во взвизг, и затем в болезненный стон. А лейтенанты согнули крикуна в три погибели так, что передвигаться ему пришлось в позе «раком», быстро-быстро перебирая ногами. Я едва удержался от смеха, глядя на эту сцену.

На улице нас ожидал старенький, но сохранивший былую роскошь ЗИС-101. Задержанного впихнули на заднее сиденье, туда же и я с лейтенантами. Майор плюхнулся на переднее.

— На Староконюшенный, — скомандовал он шоферу.

Тот кивнул, и ЗИС повернул вправо.

Вопросов я не задавал — несолидно. И так ясно, что едем на ближайшую «кукушку».

Так оно и было. Водила тормознул на Староконюшенном, немного не доехав до Арбата.

Мне показалось, что за недолгий путь наш пленник смекнул, что на «мусоров» мы не очень похожи, и какие-никакие его мозги выстроили пугающую комбинацию. Догадался, что всплыли старые грехи. Не уголовные, а похуже. За которые, возможно, придется встать к стенке. Понюхать кирпич в последние секунды. И судя по фиксатой роже, эти самые мозги заработали так, как наверняка не работали никогда в жизни.

Самое время подтолкнуть их в верном направлении.

— Что, Попов, — спросил я, — задумался о жизни? Верно. Только о том теперь и думать. Как на этом свете задержаться. На том-то черти заждались уже тебя. Прогулы ставят.

Он зыркнул на меня, но молча.

Москвичи сработали толково. Один из лейтенантов сперва вышел, забежал в подъезд, выбежал, махнул рукой: чисто! Входи.

Через полминуты мы все были на квартире.

Здесь нас уже ожидал Локтев.

— Доставили? Хорошо. Соколов, задержитесь. Остальные свободны. Наручники снимите.

Сделав это, трое удалились.

— Садитесь, Попов, — предложил Локтев вежливо и сухо.

Тот сел, нервно потирая запястья.

Мы оба молчали, понимая, что молчанием сейчас расшатываем задержанного. Переглянулись. Опытнейший чекист, полковник Локтев угадал, что инициативу нужно предоставить мне.

— Товарищ майор, у вас есть вопросы к задержанному?

Я жестко ухмыльнулся:

— Не то что вопросы. У меня к нему деловое предложение. От которого нельзя отказаться.

Глазки Попова тревожно забегали. Прямое попадание! Надо и дальше в ту же точку.

— Я только за, — подхватил Лев Сергеевич.

— Думаю, что и Попов не против. Вот что, малоценный Сергей Васильевич! Мы предлагаем вам честно рассказать о вашей измене Родине. Как вас завербовали. Скажу сразу: я терпеть не могу ваши блатные понятия и принципы, но я их не трогаю. Никого из воров и корешей вы не сдаете. Верно?

По лицу Попова прошлась сложная эмоция, которую в целом можно было расценить как осторожное согласие.

— Верно, — продолжил я. — Вы согласились на сотрудничество со шпионами скорее всего под страхом смерти. И разоблачения. Но это дело прошлое. Так ведь, товарищ полковник?

У меня не было полномочий что-то обещать и прощать уголовнику. Я предоставил это старшему товарищу.

— Так и есть, — подтвердил тот. — Попов! Мы ж понимаем: тебя загнали под Пятьдесят восьмую статью, ты под ней и ходишь. Каждый день ссышься и срешься. Снимем мы с тебя этот груз. Можешь поверить на слово. Нет, в лагерь ты отсюда поедешь, тут разговоров нет. Но по уважаемой статье. Наверняка же щипал в последнее время, висячки в милицейских отделениях твои имеются. Не поверю, что их нет. Ну, вот мы их и раскроем. По ним и будешь чалиться. Я даже могу шепнуть кому надо, чтобы тебя за Можай не загнали. Идет? Присядешь года на четыре в Рязани или в Арзамасе. Будешь там чифирить, да в расконвой ходить по местным бабам. Малина, а не зона! Ну? А ты нам сдай того гаденыша, кто тебя на измену подписал.

По ходу этой речи Попов начал энергично потирать рукой подбородок — мыслил. Когда же Локтев умолк, он заявил с форсом:

— Вы, начальнички, за базаром следите по жизни. Кто это ссытся? Фраера ссутся. А ко мне подобную терминологию прошу не применять.

Мы с Львом Сергеевичем как сидели, так едва со стульев не упали. Где такого набрался⁈ Не иначе от политических где-то. Я видел, что полковнику стоило труда не расхохотаться. Но он сдержался.

— Согласен, — кивнул он. — Лишнего сказал. Беру свои слова обратно.

Попов был заметно доволен, но все же еще поломался для понтов. Недолго, впрочем. Заговорил деловито:

— Только, начальнички, если без протокола. С бумажками никакого базара не будет.

— Обещаю, — сказал Локтев всерьез.

— Гм-м… — промычал Попов. — Ну, тогда так…

Коренной, потомственный блатной Сергей Попов по кличке Доллар был «щипачом» — вором-карманником средней квалификации. Были и получше его. Но он еще по молодости лет ухитрился увести у лопуха-интуриста на Манежной площади лопатник, полный американской валюты — откуда и погоняло. Нередкий случай: когда высший взлет карьеры приходится на ранний период. Случается такое у артистов, режиссеров, художников… и у щипачей. Случай был знаменитый, слухи разлетелись по всей криминальной Москве. Однако, обретя раннюю уважуху, никогда больше Попов не смог повторить этот рекорд. Так — мелочь по карманам тырил. Тем не менее, натуральный блатной, часть уголовного мира.

И тут война.

Попадать в ряды РККА Доллару не хотелось в принципе, да и статус не позволял. Несколько месяцев как-то петлял. А тут осень, легендарное 16 октября 1941 года. В этот день произошла так называемая «московская паника»: из-за нерасторопности руководства сарафанное радио с невероятной скоростью разнесло слух, что ночью прошла эвакуация, Москву сдают немцам… И тысячи людей беспорядочно ломанулись на восток по шоссе Энтузиастов, бывшему Владимирскому тракту.

Между прочим, этот переполох был запоздалым: самые страшные дни, когда наших оборонительных порядков к западу от Москвы практически не было — это первые числа октября, где-то с третьего по восьмое. Но и обессиленные, обескровленные отчаянными ударами погибавших, но не сдававшихся советских войск немцы дошли до такой степени измочаленности, что не могли сделать ни шага вперед, хотя сопротивления перед ними не было. И это спасло столицу и страну. Ценой неимоверных усилий Ставке и Генштабу удалось собрать какие-то резервы и начать организовывать защитные линии.

Так-то оно так, но слухи о катастрофическом положении докатились до Москвы с опозданием, к шестнадцатому числу. И когда огромный город захлестнуло хаосом, куда-то попрятались начальство и милиция — вот тут-то и расцвел звездный час криминала. Брошенные наспех квартиры, сберкассы, магазины — налетай-не хочу! Конечно, такой случай упустить нельзя.

Да, в уголовном мире специализации соблюдаются строго. Карманник не полезет вскрывать двери и сейфы, а домушник не пойдет щипать. Но тут было не до соблюдения мастей. Такой фарт валит раз в столетие, и грех не воспользоваться.

В сумерки к Попову, вытаращив глаза, влетел его дружок Чалдон — бывший сибиряк, в самые лютые годы беспризорщины докатившийся до Москвы, да так и оставшийся на ее социальном дне. Гоп-стопщик и налетчик.

— Доллар! — вскричал он. — Ты видал, чо творится⁈

— А то.

— Айда скорей! На Арбате ювелирку бомбанем, там вообще никого. Возьмем рыжье, слиняем мигом. Считай, на полжизни лаве будет!

И Доллар поддался искушению, хотя был осторожен. На самом деле, больше такого шанса никогда ведь не выпадет!

И они понеслись по безлюдному и полутемному Староконюшенному на Арбат. По пути к ним прилипли двое — шантрапа из приблатненной шпаны, Буба и Макар. Шугать их не было времени, черт с ними.

Арбат был пуст — диво дивное. Дверь ювелирного магазина заперта наглухо, но огромная стеклянная витрина!.. Буба никогда не блистал разумом, зато не терялся при затруднениях. Тут же нашел обломок кирпича — трах в витрину! Звон пошел, наверное, до самой улицы Коминтерна, бывшей Воздвиженки.

Блатари ворвались в помещение… И вот тут Доллар оторопел так, как никогда прежде.

На витринах лежало немерено сколько этого самого «рыжья». Бери все! Кольца, серьги, часы, браслеты, медальоны… В это невозможно было поверить. Казалось, что это снится. Но это было. Сон стал жизнью.

— М-мать, — ошалело проронил Макар, — мать твою…

— Ну, шевелись, — прикрикнул на него Чалдон. — Разинул хлебало!

Стали бить витрины, хватать все, что ни попадя. Золото ослепило, оглушило, затмило разум. Всю воровскую чуйку, всю оглядку — все это как ветром сдуло.

И когда сзади крикнули:

— Стоять! Руки в гору! — Доллару показалось, что это как-то не по-настоящему. Чья-то вздорная шутка.

Но это была не шутка.

В выбитом витринном проеме стояли трое в военной форме. В полумраке трудно было разобрать, что за ведомство. Все полевое, защитного цвета: фуражки, петлицы, ватники. У двух в руках наганы, у одного — ТТ.

Прежде, чем Доллар успел хоть что-то сообразить, Чалдон с молниеносной быстротой выхватил пистолет. Но передний вскинул наган еще быстрее.

Выстрел.

Такого Доллар не видел никогда. Ни до, ни после. Оба глаза и переносица провалились в темную дыру. И человеческое лицо перестало быть лицом. Стало призраком из кошмарного сна.

Чалдон долю секунды стоял как соляной столб, а затем точно сложился сверху вниз, не сойдя с места. Мягко так, почти без шума.

Три мародера не успели даже дернуться, как их скрутили и вбросили в тентованный кузов «полуторки». Двое прыгнули туда же, держа пленников под стволами. Стрелявший влез в кабину — хлопнула дверца. Но за руль или нет — неясно.

Мотор взвыл, грузовик помчался по темной полумертвой Москве. Не так уж долго. Потом стало ясно, что он осторожно заворачивает во двор. Остановился.

Задержанных выволокли из кузова. Подошел тот, третий. Он явно был главный в этой группе.

— Что, бродяги, с жизнью простились?

Попов не смог бы ответить на этот вопрос. От произошедшего он как-то заморозился. Стал равнодушен ко всему.

— Награбленное давайте сюда, — приказал старший.

Когда «рыжье» из разбойников вытряхнули, он сказал:

— По законам военного времени, лицам, застигнутым на месте преступления — расстрел без следствия и суда. Готовы?

Доллар ощутил, как смертный холод подступает к сердцу.

Военный помолчал и сказал:

— Но так и быть, учитывая вашу молодость… Пишите расписки.

И при свете фар, на планшете всех троих заставили написать: я, такой-то, проживающий по адресу…

— Все точно пишите, имена, адреса! Все проверим.

…В этом месте рассказа Попов сморщился:

— Начальники, а закурить не дадите?

Получил «Герцеговину», со вкусом затянулся раза три. Продолжил.

По его словам, в этот миг он, охваченный животным счастьем, все писал искренне. Остальные тоже. И когда имена и адреса были написаны, старший продиктовал:

— Значит я, проживающий, и так далее, обязуюсь…

Сделал паузу — и как гвоздь в головы вбил:

— Обязуюсь сотрудничать с великим германским рейхом. Не изменять ему и великому фюреру германского народа ни при каких обстоятельствах…

Собрал эти расписки и сказал:

— Вот так. Теперь мы связаны так, что не развяжешь. Ваша задача — ждать указаний. Они будут обязательно. За уклонение и невыполнение — смерть. За разглашение — смерть от ваших. Думаю, все ясно?

— Ясно…

— Свободны.

Он отшагнул в сторону, двое других полезли в кузов. А главный вдруг как будто вспомнил что-то.

— Ах, да! — вернулся он. И выстрелил Бубе в висок.

Тот рухнул плашмя.

— Не внушил он мне доверия, — объяснил стрелок. — А с вами поработаем. За невыполнение — смерть.

Машина уехала.

Двое вышли из ночного двора на ночную улицу. Оказалось — Патриаршие пруды.

— Ну, что делать будем? — жалко прошептал Макар.

— Для начала по домам, — хмуро ответил Попов. — А дальше видно будет.

— И что дальше? — спросил я.

Попов сделал последнюю затяжку, вмял окурок в пепельницу.

— А что дальше? Война, лагерь, снова воля… Я уж думал, все быльем поросло. Да нет! В самом начале сорок пятого вдруг во дворе подходит ко мне один: Попов, мол, Сергей Васильевич? Ну, я. Помнишь октябрь сорок первого? Ну как не помнить…

— Так-так, — оживился Локтев. — Отсюда поподробнее.

Подробности внешности незнакомца, в общем, сходились с «Костей» из Сокольников. И этот тип велел написать Попову письмо до востребования на Главпочтамт на имя… Субачева. А в письме — в завуалированной форме сообщить свой адрес.

— Метростроевская?

Попов вяло пожал плечами:

— Ну, а какой еще? Почитай, всю жизнь там…

— Написал?

— Не. Как на духу, начальники: так тошно мне от всего этого стало! Слов нет. Решил — а, хрен с ним, будь, что будет.

— И ничего и не было? — спросил я.

— Нет.

— Субачева не знаешь?

— Отродясь не видал, не слыхал такого. Ну, до того дня.

— А этот, что во дворе подходил, и те, из сорок первого — разные?

— Насчет двух других не скажу, я в них не всматривался. Они вроде и слова не сказали за все время. А тот, что стрелял — тот другой, конечно.

— Говорил без акцента?

— Как мы с вами. Или нет! Нет. По-московски. Уж я-то московскую речь отличу от всех.

— Так. А твой дружок, Макар, что с ним?

— Да какой он мне дружок? Так, сявка сопливая. Малолетка. Не знаю. С сорок первого больше не видал.

— Макар — это от фамилии, наверное? Макаров?

— Да. Макаров… как же он? Зараза… А! Андрюха! Да. Точно.

— Отчество?

— Да вы чего, начальники? Мне его отчество как рыбе зонтик.

— Год рождения?

— Не смотрел в метрику. Но думаю, двадцать четвертый-двадцать пятый.

— Жил где? Рядом?

— Да. На Чистом переулке.

Выяснили мы и дом, и квартиру. Локтев достал фото Каплина, добытое из милицейских картотек. Попов сказал, что «отродясь этой рожи не видал».

Подытоживая, полковник заявил:

— Ну ладно. Будем считать, поговорили по душам. Я свое слово держу. Да тебе на зоне и спокойней будет. Они бы тебя не оставили. Короче: вскрывай свои карманные подвиги, и вали в лагерь. А этот разговор между нами. Никаких бумаг нет, видишь?

— Вижу, гражданин начальник. Еще папироску дашь?

— Бери три. В камере пригодится. Все, звоню в милицию.

…После того, как Доллара увели милиционеры, Локтев спросил:

— Ну что, майор, имеются мысли по поводу?

— Так точно, — сказал я. — Имеются.

Разумеется, логика работала во мне, пока мы беседовали с Долларом-Поповым. Но сейчас вдруг родился вопрос к Локтеву:

— Товарищ полковник, разрешите спросить?

— Ну, Владимир, что за церемонии? Давай-ка без чинопочитания. По именам-отчествам. А спросить разрешаю.

— Хорошо, — я улыбнулся. — Вопрос: а вот этот день, шестнадцатое октября…

— Сорок первого?

— Да. Вы его хорошо помните?

Он помолчал. Горько усмехнулся:

— Да как вчера. Я тогда был младший лейтенант госбезопасности. То есть по-нынешнему — старший лейтенант. А по должности — вилка между старшим лейтенантом и капитаном…

Еще в апреле 1941 года, радостной цветущей весной радиоинженер Локтев, увлеченный своей работой, недавно женившийся — мог считать себя самым счастливым человеком на свете. И уж, конечно, он не помышлял ни о каких спецслужбах, не ведал своей судьбы.

Но вот вызвали — и не предложили, а приказали. Партия, народ и правительство потребовали от инженера Локтева службы в рядах НКВД. Но и тогда он не мог представить себя творцом и участником оперативных комбинаций. Думал, что функции его будут чисто технические.

— Собственно, поначалу так и было. Призвали, три кубика на петлицы шлепнули. И сразу же определили в группу радиоперехвата.

В НКВД уже тогда сознавали критическую необходимость улавливать, контролировать и блокировать радиопереговоры потенциального противника. И когда грянула война, то органы, в тесном контакте с Наркоматом обороны, с Генштабом день и ночь работали над созданием толковой, рабочей системы радиосвязи во всех ее аспектах.

— Ты знаешь, — сказал он, — я как вспомню то время… И не поверится, что мы это сделали! Однако, извини, заговорился. Ты про шестнадцатое октября вспомнил? Да, конечно. Помню. Но для нас этот день от других не отличался. Мы как до того отлаживали систему, так и в этот день продолжали. А ты, кстати, где тогда был?

— В разведшколе. Для меня тоже все дни тогда бежали, как вода.

Полковник призадумался. Лицо стало жестким. Но при этом слова — приятельскими, почти дружескими:

— Слушай, Володя. Принимаем за базу: Попов нам рассказал правду. Ты согласен?

— Да. Я следил за его реакциями. Не врал.

— А если так, то что мы можем извлечь из его рассказа?

Не стоит и говорить, что я, слушая Попова, уже анализировал. И первые выводы сделал.

— Ну, смотрите… — начал я.

Мысль такова: если германские агенты разъезжали на полуторке по осажденной Москве, пронизанной строгими постановлениями, запретами, режимами и патрулями — значит, у них имелись самые надежные документы, объяснявшие и саму езду, и наличие задержанных (арестованных) в машине. Да, можно сделать скидку на шестнадцатое октября — дата, из ряда вон выходящая. Но маловероятно, чтобы агенты мотались по городу лишь в этот день. Стало быть, все пропускные бумаги у них были в ажуре.

— Отсюда вопрос, — объявил я голосом чревовещателя, — можем мы предполагать, что они действовали по поддельным документам?

— Практически нет, — тут же подхватил Локтев. — Я ж это знаю изнутри. Нет. Нереально.

Я не сомневался, что ответ и будет таким.

— А отсюда вывод: значит, это были действующие сотрудники… чего?

Полковник хмыкнул:

— Московский округ, Наркомат обороны, НКВД, Ставка… Хотя, пожалуй, насчет Ставки перебор. Вряд ли туда могли проникнуть. А все прочее: НКВД, Генштаб — вполне можно допустить.

Так начался мощный мозговой штурм. И Локтев и я шевелить мозгами умели. В итоге сложилась рабочая гипотеза.

Резидентура германской разведки в Москве закрепилась где-то в довольно высоких эшелонах силовых ведомств. Случилось это, видимо, еще до войны. Во время же войны руководство начало заброску агентуры — Таврина, Субачева, возможно, еще кого-то. Правда, и в верхушке Абвера слишком перестраховались, и мы поработали неплохо. Полноценного контакта «новой агентуры» со старой не состоялось. Пока! Подчеркнем это: пока. Щупальца остаются и могут вновь срастись в спрута. Ядро резидентуры, к которому наверняка относится тот безжалостный палач из октября сорок первого — оно живо. Шевелится. Мы начинаем подбираться к нему.

Я испытал вдохновение:

— Лев Сергеич! Похоже на то, что они искали опору в уголовном мире. Вербовали блатных кнутом и пряником.

— Ну, пока мы видели только кнут.

— Верно. Но может быть и пряник.

Поговорили о том, что часть московского блатного мира могла пойти в услужение к немцам. Мотив? Лаве! Какой тут может еще быть другой мотив.

— Если так… — медленно произнес я, — если так, то нам нужно проникать в эту среду.

Локтев внимательно посмотрел н меня:

— Правильно я понимаю, что ты хочешь взять на себя эту задачу?

— Хочу или не хочу, но придется.

Он подумал:

— Что ж. Может, и есть резон. Но надо посоветоваться с товарищами.

И подмигнул так многозначительно, что сомнений не было: товарищи — это генерал Питовранов.

На том расстались, а я, прибыв «домой», то есть в комнату на Грузинском валу, на следующий день надел вохровскую форму и направился в сторону Белорусского вокзала. Фуражка, портупея, кобура — все четко. Надо было соответствовать легенде.

Район довольно беспокойный — вокзал, Тишинский рынок, понятно. Ипподром опять же. На него мутная публика летит как мухи на варенье. Хотя, вся послевоенная Москва — одна большая криминогенная зона, что уж там говорить…

Фланируя в униформе ВОХРа, я рисковал, спору нет. Вдруг другие вохровцы увидят: кто такой? Пристанут с расспросами. Я примерно составил план действий на такой случай, но жизнь сложнее планов. Где-то приходится полагаться и на удачу.

Четко контролируя обстановку вокруг, я вышел к перронам Белорусского вокзала. Здесь жизнь кипела, бурлила: штатские, военные, мужчины, женщины, молодые, пожилые… Людской поток, водоворот. Как пить дать, в этой толпе шныряют темные личности вроде того же Доллара.

Не успел я подумать так — мигом мысль оделась плотью. Резкое движение прошло правее.

— Держи! Держи вора! — пронзительный женский голос.

Опыт, инстинкт, нутро чекиста сильнее разума. Я сам не понял, как так вышло — а я уже бегу туда. И ситуация примерно ясна.

У пожилой тетушки дернули кошелек. Два каких-то дешевых юнца. Правда, по глупости и неопытности они тут же и «сгорели»: не смогли вытащить ювелирно. Тетушка ощутила, встрепенулась, тут же подняла крик. Урки вынуждены были бежать в разные стороны.

Один смылся. Ну, черт с ним. А за вторым я понесся по стальным перепутьям, перепрыгивая через рельсы, среди дыма, клубов пара и оглушительных паровозных свистков.

Незадачливый жулик не озирался, но словно спиной чуял, что за ним гонятся. Он поддал ходу, хотя заметно было, что бежать такой вот кросс по индустриально-пересеченной местности ему трудновато. Я его не сказать, что легко, но настигал.

Было ясно, куда он рвется — в беспорядочные заросли за последней колеей. Вот он перепрыгнул последний рельс, ссыпался по щебенчатой насыпи, запнулся — здесь-то я его и настиг.

Простейшая подсечка по левой лодыжке — и беглец полетел в кусты, с треском ломая их.

— Лежим? — сострил я. — Отдыхаем? Подъем!

И слегка сунул правой в печень — так, чтобы отбить охоту к сопротивлению. После чего схватил за ворот пиджака, дернул на себя.

Парнишка был совсем щуплый и легонький. В глазах — смесь страха и искусственной дерзости. Не хотел уронить блатного достоинства в глазах «мусора».

Впрочем, он тут же распознал, что я не из милиции.

— Ты че, фраер? — фальцетом чирикнул он. — Больше всех надо, что ли?

— Фраера в парке гуляют, — сказал я. — А не по рельсам бегают за шантрапой вроде тебя.

Резко дернул его на себя и дал коленом в пах. Он жидко вякнул что-то, а я поволок его подальше в заросли, где нас никто не мог видеть.

До сих пор я управлялся с ним одной левой рукой. А тут правой выхватил наган. Аккуратно, соразмеряя силы, ткнул стволом в тощие ребра. Но чтобы больно было. И мгновенно поднес дуло к переносице. Пусть взглянет в бездну.

Глаза его так и съехались в кучу. Как магнитом стянуло. Рот открылся. Я понял — клиент созрел. Можно брать.

— Говори, понос овечий.

— Кого… Кого говорить⁈

— Чего, а не кого. А хотя можно и так. На кого работаешь? В жизнь не поверю, что ты сам щипаешь по себе. Ну, быстро! Сейчас тут ляжешь. Никто не услышит, поезда шумят.

Большим пальцем я взвел курок, при том, что в этом нужды не было — советский Наган оружие исключительно самовзводное. Прием чисто психологический.

Сработало.

— Ты это… это…

— Не скажу, — пообещал я самым дружелюбным тоном. — Не боись.

И отвел ствол от перекошенной физиономии.

— Кучер, — признался он. — Под Кучером ходим.

— Ну вот видишь, как просто.

Я сунул револьвер в кобуру.

— Значит, давай так. Ты никого не сдавал. Щипок твой сорвался, старуха вой подняла. Но ты оборвался. Ладно. И вдруг вохра с пушкой: стой! И говорит: привет Кучеру передай. От Соколова. Ты в непонятках: какому еще Кучеру, не знаю такого. А он засмеялся: зато я знаю. И слинял. Как будто не было его. Понял?

— Н-ну…

— Не нукай, не запряг.

— Понял.

— Что передать?

— Привет. От Соколова.

— Молоток. Соображаешь. Все, свободен!

И я действительно «слинял». Через заросли обратно вышел к пакгаузам, путям, там твердым шагом с деловитым видом затесался в вокзальную толпу.

Расчет мой был, конечно, не особо надежен, но все же кто знает, вдруг в уголовном мире пойдет странный слух — какой такой Соколов, чего ему надо? Для начала и это годится.

Уже вечером я стукнул в дверь к соседу Коле:

— Николай, можешь ко мне заглянуть на минуту?

Тот заглянул. Был самую малость под хмельком. Даже показалось, что беседа пошла на пользу: по крайней мере не напился. Уже не так плохо.

— Слушай: разговор строго между нами. Или потрепались о футболе и разбежались. Согласен?

— Ну! — польщенно сказал он. — Что мне сказал, считай померло. Могила. Мавзолей!

Тут он спохватился, увидав, что брякнул лишнего, но я постарался этого не заметить. И повел речь так, как подобает «образованному», зная, что Коля уважает во мне это:

— Хорошо. В таком случае вопрос: ты же окрестную публику хорошо знаешь? Определенного сорта. Блатных, приблатненных, мелкую шпану?

Коля насторожился:

— Ну а то как же. Тишинка, сам понимаешь. Хочешь-не хочешь, а все это вокруг тебя колбасится… А что?

— Кличка Кучер — ничего тебе не говорит?

Он уставился на меня так, будто я спросил его про капитана Немо. Осторожно ответил:

— Ну… Как сказать…

— Да уж как-нибудь скажи.

— Хм. Да как тут скажешь? Это такой… Все о нем слыхали, все знают, но никто не видел.

— Фантомас, — усмехнулся я.

— Чего?

— Так, ничего. Проехали. Значит, незримый князь. Боятся и уважают?

— Это точно. В законе-не в законе, но в авторитете. Вроде бы весь блатной околоток под ним. Любой хабар кто добыл — часть ему занеси… Как будто дань собирает. Вроде бы и начальство рынка с пим вась-вась. А вообще интересно, да? Я вообще никого не знаю, кто этого Кучера встречал. Но только о нем и шепчутся…

Тут Николай увлекся, поговорил и о шептунах, и о самом эфемерном Кучере — я слушал, кивал, мотал на ус. Когда же тема иссякла, он посмотрел на меня как-то особенно. И промолчал, как бы не договорив чего-то.

Я это дело вмиг просек.

— Те еще что-то хотел сказать?

Он ухмыльнулся:

— Да сказать-не сказать…

— Будем считать — сказать, — усмехнулся и я.

— Да Нинка… — он не договорил, но я понял. Понять несложно.

Одна из соседок по нашей коммуналке — Нина Ковригина, бойкая симпатичная блондинка лет двадцати пяти-двадцати семи — мне показалось, что положила на меня глаз. Бесспорно, она была девушка эффектная, сексуальная, и рой страждущих мужского пола вился вокруг нее. Но и она, конечно, себя не на обочине нашла. Ей всякая московская голь перекатная была не по рангу. А молодой представительный сосед, бравый и вполне успешный — в ВОХРе платили прилично — это, конечно, партия.

— Вряд ли, брат, — сказал я. — Девушка у меня есть. В Пскове. Я-то сам оттуда.

— Так девушка-то в Пскове, а Нинка тут…

— Нет, это не годится, — ответил я с усмешкой, но твердо. — Жизнь и без того штука непростая. Усложнять не хочу.

— Ну смотри, — он встал. На том и распрощались.

По его уходе я довольно долго смотрел в окно. Думал. Разговор стоил того, чтобы задуматься.

Руководство Тишинского рынка? Да конечно, оно в контакте с местным отделением милиции, да и с райотделом тоже. Иначе и быть не может. И как с этим увязать авторитета Кучера? Во всем этом предстоит разбираться.

На следующий день я встретился с Локтевым. Он был приподнято оживлен:

— Ну-с, товарищ майор, есть хорошие новости.

Тут же ими поделился. Не упомянул имени Питовранова, но я не сомневался, что истоки новостей там.

В целом — да, предстоит погрузиться в криминальный мир столицы. Не наобум, конечно. Есть очень хороший проводник.

Полковник сделал слегка театральную паузу.

— Жив ветеран уголовного сыска! Степан Семенович Лощилин. Вот к нему и обратимся.

Из дальнейшего рассказа следовало, что Степан Семенович, сотрудник московской сыскной полиции — уникальный знаток всей теневой жизни столицы. При этом вот такой парадокс: по происхождению он как-то не попадал в масть ни старому режиму, ни новому. Выходец из бедного мещанства, он дотянул свою лямку до титулярного советника, а дальше — стоп. При советской же власти, как бывший царский чиновник, прозябал в чине «субинспектора», то есть младшего служащего угрозыска, будучи незаменим. Ну и так ушел на пенсию, оставшись все таким же незаменимым негласным консультантом МУРа. Из каких-то спецфондов ему, конечно, платили «втемную», без росписей в ведомостях — говорят, был доволен.

Все это мне рассказал на ходу Локтев. Мы углубились в путаницу переулков и дворов между улицами Горького и Чехова — то бишь Тверской и Малой Дмитровкой. Там, в самой глубине, в замкнутом дворике и обитал ветеран сыска.

Он оказался очень живым, бодрым стариканом, с великолепно-румяным цветом лица, старорежимными усиками и эспаньолкой.

— Прошу, молодые люди, — церемонно пригласил он нас в тесноватую, но уютную квартирку. — Пустых разговоров вы наверняка не терпите, равно и я, грешный. Поэтому сразу к делу. Но без чая никаких дел у меня не бывает. А чай у меня такой, что вы попробуете, да другого и не захотите.

— Я про ваш чай уже наслышан, — поспешил польстить Локтев.

— Тем более. Прошу.

Чай действительно оказался отменный: душистый, благороднейшего коньячного цвета. И вправду, хозяин заговорил о деле без предисловий.

— Иные времена, иные нравы. Преступник нынче другой пошел. Вор старого закала чтобы с политикой стал связываться? Со шпионами? Да это позор сугубый, за это на правилке бы предъявили по полной. Ну, а теперь…

Он пренебрежительно махнул рукой, пригубил из чашечки.

— Сейчас, бывает, целые банды есть, которые сами по себе. То есть, они как бы к воровскому миру и не относятся.

— Параллельный преступный мир, — сказал я.

Старый сыщик глянул на меня не без любопытства:

— Можно и так сказать. Вот у этих никакой идеи, никаких принципов. Оборотни. То есть, снаружи вроде гражданин как гражданин: паспорт, прописка, работа. А сам под прикрытием темные дела творит.

— Так неужели этого раньше не было? — спросил я.

— Ну, бывало-то всякое, — заметил ветеран. — Вопрос в масштабах.

— Да, — сказал я. — Скажите, вот я близ Белорусского живу, там о каком-то Кучере упорный толк идет. Я в Москве человек новый…

— Кучеренко Кирилл Кириллович. Кто пообразованнее, иной раз зовут его Ку-Клукс-Клан. Или ККК. Но это так, игра слов. А по существу — интересная фигура. Вроде бы держится старого закона, но держит нос по ветру. Чует, что новые времена пришли.

— Опять же ветер слухи носит, что он с директором Тишинского рынка дело имеет?

— А как же. Как говорят наши союзники — бизнес…

— Бывшие, — криво усмехнулся Локтев. — Бывшие союзники.

— Это верно, — Степан Семенович взял заварочный чайник. — Еще по чашке?

— Не откажемся, — сказал я.

— И это правильно. А вот теперь подходим к самому главному…

— Итак, — произнес он профессорским тоном, — задача: предполагаем, что в Москве давно существует серьезная шпионская группа.

— Мы это называем: резидентура, — сказал я.

— Превосходно. Она пытается опереться на преступный мир. Надеюсь, вы не сомневаетесь, что этот мир я знаю хорошо?

— Я бы сказал — лучше всех, — ответил Локтев.

Лощилин смотрел на нас немного с юмором:

— Недалеко от истины. Да, я знаю насквозь преступный мир Москвы и Подмосковья, но ничего не знаю о шпионских группах в нем. Значит?

— Значит эти бандиты не связаны с традиционным преступным миром, — сказал я.

Старый сыщик посмотрел на меня с одобрением:

— Традиционным! Вот это вы точно сказали, молодой человек. Все течет, все меняется. А война совсем все перевернула. И теперь традиции к черту!

Война в самом деле породила «новую волну» преступности, не похожей на предыдущую. Конечно, он, Лощилин, следит за этим, собирает факты, анализирует и делает выводы. То есть, он сам себе информационно-аналитическая служба. И он нащупывает то чего не было раньше, и что появилось во время войны и существует теперь.

Тут Локтев из дипломатии счел необходимым вновь добавить хвалебных ноток:

— Степан Семенович, ни за что не поверю, что у вас улова не было в этом омуте!

Титулярный советник на лесть не купился:

— Это моя жизнь, иначе не могу. Не буду вас утомлять причинно-следственными связями, скажу сразу.

И рассказал следующее.

Его надежные информаторы в преступной среде регулярно докладывали обо всем, что представляло особый интерес, а он обрабатывал данные, осмысливал и строил версии. Результаты такие.

Можно предполагать, что на заводе «Компрессор» в Перово сложилась устойчивая преступная группировка. Высококвалифицированные рабочие, возможно техники, инженеры. Изготавливают тайком огнестрельное оружие уникальной конструкции, продают налетчикам. И даже нечто вроде травматики: пневматические мини-ружья и пистолеты, стреляющие шариками от подшипников. Убить из такого — вряд ли, а покалечить — запросто. Хотя при трагическом стечении обстоятельств: случайном попадании в глаз или висок… Кто знает, летальный исход не исключен. Пока изделия горе-Левшей в милицейских протоколах не засвечены, но можно не сомневаться, что это вопрос времени.

— И потом, — добавил Лощилин, — есть у меня такая прикидка, что одной продажей они не ограничатся. Рано или поздно мало покажется. Сами пойдут на дело. Совершенно уверен.

— Так надо их остановить, — сказал я.

— А это уж ваша задача, молодые люди, — слегка ухмыльнулся ветеран. — Пока они вне пределов Уголовного кодекса. Ищите, как затянуть их в эти пределы.

— Найдем, — пообещал Локтев.

— Желаю удачи. Идем дальше!

Дальше в поле зрения нашего Мегрэ попало событие, на которое наверняка никто, кроме него, не обратил внимание. А он обратил.

Данные криминальной хроники стекались к Степану Семеновичу точно и регулярно. И вот в том потоке он опытнейшим взглядом выделил три эпизода, произошедших в совершенно разных местах. Ограбления небольшого продмага в Филях и двух сберегательных касс: на Заставе Ильича, и у станции метро «Завод имени Сталина». Взор матерого детектива уловил в этих событиях некое сходство, а дальнейшие оперативные поиски превратили подозрение в уверенность.

— Начал копать эту тему, — сказал он. — Теперь почти уверен, что шайка группируется вокруг продмага на Преображенке. Директор магазина — он же главарь. Формально все честные советские граждане…

Налеты на сберкассы проводились по схожим схемам. Дерзость, наглость, техническая оснащенность. Ухитрялись нападать в те моменты, когда посетителей почти не было. Врывались, мгновенно подавляя всех присутствующих угрозами и оружием. Один раз — на Рогожской заставе, то есть Ильича — они влетели в черных масках, разрисованных под черепа, в духе мексиканской калаверы. Одна старушка чуть не померла со страху, пережив такой карнавал. Да и прочие были в жестоком шоке. Почти ничего не запомнили — ни откуда появились бандиты, ни куда они делись… И даже в их числе путались: трое, четверо? На чем уехали? Никто не мог ничего толком сказать.

— Да разве ж упомнишь! — причитала старушка с психотравмой. — Я со страстей чуть Богу душу не отдала! Шкилеты бегают — это как⁈

— Однако, — усмехнулся я, вспомнив про себя словечко «креатив». — Творческий подход — выходит, так?

— В самую точку, — подхватил Лощилин. — Причем: вроде бы удачная находка, но они ее не повторяли. Вопрос: почему?

— Ответ — чтобы не связали этот налет с другими. Как будто действуют разные группы.

— Совершенно верно. А в Филях все было так, как будто один какой-то придурок прибежал, и ему случайно повезло. На самом деле — никаких случайностей, все продумано до мелочей. Очень разные инсценировки. Совершенно сознательно.

— И все это сочинил заурядный директор продмага? — спросил я. — Какой-то злой гений!

— Так я к тому и веду, — спокойно подтвердил Степан Семенович. — Я тоже не очень поверил. И его биографию копнул. Так что вы думаете? Деятель искусства.

— Да вы что⁈ — от души изумился Локтев.

— Сам своим ушам не поверил, — Лощилин встал. — Еще чаю?

— Не откажемся, — мгновенно отреагировал Лев Сергеевич. — Так что там у него с искусством?

Оказалось, персонаж был когда-то администратором музыкальных и цирковых коллективов. Погорел на «левых» концертах. Отсидел. По возвращении путь в прежнюю жизнь для него оказался закрыт. Пришлось переквалифицироваться — не в управдомы, так в завмаги. Но и там ему показалось тесно.

— Наверняка приворовывал, — сказал Лощилин. — Но ведь таким типам все мало, мало, мало! Знаю таких. Не могила, так тюрьма исправит. Лет на двадцать. Пока у них в этих налетах обошлось без крови. Но и это до поры-до времени. Можно не сомневаться.

— Значит, их надо брать срочно! — воскликнул я. — Вы в милицию сообщили?

Мои собеседники переглянулись так, словно я сказал нечто неловкое. Показалось, что по лицу старика промелькнула усмешка.

— Это… вам товарищ полковник объяснит, — произнес он с особым оттенком.

Ладно — решил я. Какие-то загадки. Разберемся.

А Лощилин продолжил:

— Таким образом. Вот у нас две группировки. Условно назовем их банда оружейников и банда торговцев. Годится?

— Как рабочий вариант, — сказал я.

— Хорошо. Идем дальше. Банда спортсменов. Или не совсем банда.

Только сказал он так, и в памяти мгновенно промелькнуло дело братьев Старостиных — отцов-основателей спортобщества «Спартак», в 1942 году обвиненных в создании преступной группы. И то, как старшего из них, Николая, вытаскивал из ссылки Василий Сталин.

Не знаю, почему я это вспомнил. Речь пошла совсем о другом.

Тайными тропами до отставника дотекла весть о том, что в одном из подразделений спортобщества «Трудовые резервы» сложилась криминальная группировка… Или даже не скажешь так. И вот это интереснее всего.

У стен есть уши — как раз про хозяина. Он умеет сделать так, чтобы информация лилась к нему отовсюду.

Тренеры и спортсмены этого клуба — вернее сказать, спортивно-оздоровительной площадки — еще не успели сделать ровно ничего криминального, а стены уже сигналили старому детективу, что тут неладно.

— Информаторы у меня, — сказал он, — соображают хорошо. Даже если мелочь какую принесли, значит это не безделица. Я им доверяю.

Дальше мы уточнили кое-какие второстепенные детали, а я начал смекать, что недоговорили мои собеседники. Но промолчал, конечно, понимая, что Локтев сейчас сам все скажет.

Когда мы вышли от Лощилина хитрым путем — через коридор, потом перейдя в другой дом, а уж оттуда в переулок, и неспешно направились к Страстному бульвару — полковник сказал:

— Слушай, Владимир. Ты понял, наверное, скрытый смысл этого разговора?

Я помолчал секунды две.

— Это о том, что «товарищ полковник объяснит»?

— О том самом.

Понял я гораздо больше, чем должно слететь с языка. «Фильтруй базар, Соколов!» — велел я мысленно себе, а вслух сказал очень сдержанно:

— Понял я то, что старикан в контакте с нашим ведомством, минуя МВД.

— Тепло, — ухмыльнулся полковник.

Я хмыкнул:

— Могу и так сказать, чтобы горячо стало. Наш прямой начальник? Генерал Питовранов?

Теперь паузу взял Локтев. Несколько секунд мы шли молча, неспешным прогулочным шагом.

— Зрите в корень, майор, — сказал он наконец. — А теперь, так я понимаю, и мы усиливаем эту линию.

Я согласно покивал, размышляя.

— Другими словами, если враг искал поддержку в преступной среде, значит, мы ищем следы этой поддержки в этих трех группировках. Оружейники, торгаши, спортсмены. Так? Вопрос: а могут ли они все быть связаны друг с другом? Даже не подозревая этого?

— Быть может все, — согласился майор. — А узнать мы сможем, только действуя.

— И срочно, — добавил я. — Этих артистов погорелого театра нужно брать за жабры прямо сейчас. Иначе они сотворят непоправимое.

— Твоя правда, — вздохнул полковник. — Ладно, будь здоров. Пойду начальству докладывать, да и других забот с меня никто не снимал. Радиоигры почти все на мне, голова пухнет… Как, между прочим, у тебя дела с деньгами?

— Пока в норме. А я, между прочим, хотел бы уточнить свое официальное положение.

— В этом плане все четко. Прикомандирован к центральному аппарату МГБ. Денежное содержание в соответствии со званием. Начисляется отсюда, так что можешь подходить в кассу… Ну, детали разъясню. Все, до встречи!

Мы расстались. Я пошел по шумной, всегда празднично оживленной улице Горького, привычно фиксируя обстановку вокруг себя — и размышляя.

Кстати говоря, был я в вохровской форме.

В том, что я узнал сегодня, были некие логические пробелы. Я сознавал их, чувствовал, как чего-то существенного не хватает во всей мысленной конструкции, вполне разумной. Но еще не мог схватить эти минусы.

В раздумьях, но не ослабляя над обстановкой, я дошел домой.

Поймал себя на том, что называю «домом» комнату в московской коммуналке. Усмехнулся.

Вошел в квартиру, прошагал к своей комнате. И услышал сзади певуче-медовое:

— Уважаемый сосед!

Я обернулся.

Конечно, это была Нина.

Выглядела она порочно-соблазнительно. Она вправду была красива: голубоглазая блондинка с правильными чертами лица. Выше среднего роста. Заметно ухоженная, с модной прической — представляю, как бросалась она в глаза в толпе, на фоне большинства усталых, измотанных женщин, хотя бы и сверстниц.

Сейчас она была в темно-синем шелковом халатике, раскрывающем декольте немного больше, чем принято. Но не чересчур. И мужским нутром я совершенно безошибочно догадался, что под халатиком ничего нет.

— Здра-авствуйте, — пропела она, улыбаясь.

И голос у нее был обольстительный — ну прямо одна из сирен, призывавших Одиссея. И взгляд голубых глаз излучал сладкую сказку. Не сомневаюсь, что искусством околдовывать мужчин она владела в высшей степени.

— Здравствуйте, — ответил я корректно и даже приветливо, но без малейшего отклика в тему «мужчина-женщина». — У вас ко мне дело?

Не сомневаюсь, что она уловила мой психологический барьер. Тем не менее, продолжение последовало в том же игривом духе:

— Да! Мне нужна ваша помощь.

— Слушаю вас.

Тон ответа самый нейтральный.

Она чуть потускнела, однако кокетливые нотки из голоса не исчезли, хотя речь пошла о вещах пустяковых: взять взаймы «пару щепоток» поваренной соли.

— Найдется, почему не быть, — я открыл дверь. — Прошу.

Походка у нее была изящная, летящая. А в руках оказался крохотный граненый стаканчик, граммов на пятьдесят. Его и наполнили солью.

— Бла-агодарю… — все так же нараспев промолвила она. — Вы очень любезны.

Видно было, что она гордится владением светскими формулировками. И добавила многозначительно:

— Вы тоже ко мне заходите. Может, и я вам чем-то пригожусь…

Взгляд стал туманным.

— Не может, а точно, — сказал я со сложной усмешкой. — И уже сейчас.

Лицо застыло — на секунду она растерялась. Я не стал томить ее. Заговорил веско, почти строго:

— Вот что, Нина. Простите, как по отчеству?

Она спохватилась:

— Отчество? Ну уж… Вроде бы я не такая уж старая.

— Дело не в возрасте. А в статусе. У меня к вам серьезный разговор.

Гостья окончательно заблудилась в собственных мыслях.

— Ну… сказала она. — Ну, Васильевна.

— Отлично, — подхватил я. — Нина Васильевна, сразу хочу сказать: разговор строго между нами. Никто ничего не должен знать. Или будем считать, что разговор не состоялся.

И не дав ей осмыслить услышанное, спросил строго и стремительно:

— Вы ведь знаете некоего Кучеренко? По кличке Кучер?

Она смотрела на меня так, что глаза из голубых стали темно-синими.

— Знаете, — сказал я. — Вижу. Так вот, прошу передать ему привет от меня. Хорошо? Так и скажите: привет тебе, Кучер, от Соколова.

К этому моменту Нинины мозги проделали некую работу. И выдали результат: что дальше будет, посмотрим, а пока надо бы включить задний ход.

— Вы это… ведь Володя?

— Владимир Палыч, с вашего позволения.

— Владимир Палыч. Вы что-то, извиняюсь, спутали. Я не знаю никакого Кучеренко. Тут какая-то ошибка.

Она даже постаралась улыбнуться.

Я помолчал. Развел руками:

— Ну — нет, так нет. Значит, разговора не было. Всего доброго.

Сказал я это вежливо, но так бесповоротно, что гостью как ветром сдуло.

А я долго смотрел в окно. Летний вечер окутывал Москву, коммунальная квартира жила своей жизнью. Коля с Наташей вроде бы слегка цапались, но без излишеств. С кухни тянуло щами и чем-то подгорелым.

Я не сомневался, что Нина знает Кучера. Вопрос — в какой степени? Мне она показалась вовлеченной в местные мутные схематозы. Конечно, можно допустить, что она крутится где-то в дальнем кругу — тогда и в самом деле разговора не было. Но и это вряд ли. Все же яркая, броская особа. Такой товар не должен запылиться вдалеке… Ну, а в общем, поживем — увидим.

Назавтра ко мне заявился незнакомый паренек. Внешне — приблатненный ухарь с рабочей окраины.

— Вовка, здорово! — радостно заорал он. — Так вот ты где теперь!

— Как видишь, — сказал я. — Ну, проходи, гостем будешь. Или нет. Пойдем-ка прогуляемся. По пивку жахнем, самое то.

— Законно!

Вышли, повернули за угол, и лишь тут он вполголоса сказал:

— Здравия желаю, товарищ майор. Я от полковника Локтева.

— Понял.

— Сегодня вечером решено брать банду с Преображенки. Мне товарищ полковник сказал, что вы в курсе…

— Да. Только я не москвич.

— Тут все прсто. Вы к 20.00 будьте на станции метро «Сокольники», я к вам подойду. А дальше все станет ясно. Оружие у вас ведь есть?

— Штатное вохровское. Наган.

— Ага. Ладно. Там, если что, еще будет. Ну, подробности на месте.

— Звать-то тебя как?

— Андрей Малюк. Младший лейтенант. А вас Владимир Павлович, я знаю.

— Вот и познакомились.

И ровно к восьми вечера я был в Сокольниках. Андрей подскочил ко мне, как будто из-под земли вырос, и я мысленно похвалил его за расторопность.

— Идемте, товарищ майор.

Подвел меня к хлебному фургону — трехтонке ЗИС-5, укромно стоящей в стороне от глаз прохожих.

Фургон оказался мобильной штаб-квартирой: внутри оборудован освещением, вентиляцией, сиденьями. И там оказались четверо — знакомые майор, лейтенанты Соломатин и Мешков, и еще один незнакомый.

Ребята встретили меня искренними улыбками, рукопожатиями, как старого друга. Так приятно, аж тепло стало на душе, черт возьми! Словами не передать.

— Значит, смотрите, — заговорил майор, которого звали Алексей Прудников. — У этих гадов сегодня вроде совещания. Похоже, готовят очередной налет. Собираются в подсобке магазина. Вход со двора…

Он толково, доходчиво пояснил детали.

— Всего этих тварей там пятеро. Приказ: взять живьем.

— Да я бы каждого в распыл!.. — задиристо воскликнул новый знакомый — старшина Виктор Щукин.

— Тебя не спросили, — цыкнул на него майор. — Ясно? В ЗИСе еще наших четверо. Численное превосходство обеспечено. А предусмотреть все — невозможно. Стало быть, действуем по обстановке. Владимир Павлович, — обратился он ко мне подчеркнуто вежливо, — у вас Наган? Дополнительный ствол нужен?

— Не повредит.

И я получил в придачу трофейный немецкий «Парабеллум» — те еще «часы с кукушкой», то есть переусложненный конструкт с системой рычагов, тем не менее, отлично лежавший в руке и отличавшийся точностью боя.

— Ну все, — заключил майор, — едем! Малюк, беги к ЗИСу, скажи им там. Я в кабину. Вопросы? Нет? Отлично.

Младший лейтенант, похоже, обладал особым даром перемещения в пространстве. Исчез как дым. Бывает и такое. А через минуту возник:

— Есть, товарищ майор! Они за нами поедут.

— Ну, вперед!

И мы поехали. Ребята сперва перешучивались, посмеивались, но потом стихли. И лица даже как-то замкнулись. Все сознавали, что едут на рубеж жизни и смерти.

Машина тряслась по неровной мостовой, перекатывала через трамвайные рельсы. Наконец приостановилась — как будто перед невидимой чертой. И вдруг рванула, и по резко изменившемуся гулу я понял, что мы ворвались в подворотню, а из нее в небольшой замкнутый двор. И жестко тормознула.

— Пошли! — выкрик майора Прудникова.

Ближайший к дверце фургона — лейтенант Соломатин — рывком распахнул ее.

И тут же треснул выстрел. И еще один.

— Братва, атас! — взметнулся вопль. — Мусора!

Соломатин выпрыгнул в сумерки — и тут же упал с вскриком и сдавленным стоном.

Ну, значит, ранен, не убит — уже не так плохо.

Сумерки облегли мир, но двор был ярко освещен подвесным фонарем. В его свете я увидал, как по невысокой односкатной крыше неказистого пристроя быстро побежал человек, стремясь к лесенке, ведущей на крышу основного здания. А там поминай как звали.

Тянуться за парабеллумом было долго, а рукоять Нагана был уже сжата кистью. Этот архаичный револьвер — оружие больше общевойсковое, чем специальное, но в умелых руках…

А у меня руки умелые, тут спору нет.

Навскидку, целясь не глазом, а мышечной памятью, я дважды шарахнул по ногам убегающего.

Не добежав до лесенки, он рухнул сперва на колено, потом на бок. Впустую взмахнул руками, не удержался и по жестяному скату крыши сполз к ее обрезу, там все-таки зацепившись за поверхность.

Я это видел краем глаза — смотреть было некогда.

Бандиты пытались разными путями разбежаться из подсобки, как тараканы со стола при внезапно включенном свете.

— Стой! Стой, погань! — донеслось с другой стороны здания. То есть, с улицы.

Окно слева было распахнуто по летнему сезону. Я не раздумывая прыгнул туда, увидав, как еще левей по коридору метнулась тень.

— Стой! Стрелять буду!

Тень и не подумала стоять. Распахнулась дверь, и на мгновенье в прямоугольном просвете — уличный вечер был все-таки светлее коридорного — я увидал рослую фигуру. Она мигом вильнула вправо.

Я за ней.

Убегающий мчался наискось через улицу к беспорядочным зарослям, каких на окраинах той Москвы было видимо-невидимо.

Там у него был вполне шанс скрыться.

Я наддал ходу, легко сократив дистанцию. Мысли летели пулями: как его взять? Снести подсечкой? Покалечится о мостовую. Стрелять совсем не вариант — улица, город, люди. В тех же кустах кто-то вдруг может быть. Значит, только так!

Еще рывок — и я рядом.

Беглец не озирался, но не мог не почуять настигавшей его грозной силы. В движеньях его зачастила мелкая тревожная моторика, еще миг — и он бы мог выхватить оружие.

И я с короткого замаха врезал ему рукоятью револьвера в затылок.

Он споткнулся и полетел в кусты. Чуть-чуть не добежал до них. Да чуть-чуть не считается — и слава Богу.

— Руки! Руки за спину!

Стремительно я заломил ему обе руки назад и тут же застегнул «браслеты».

Ну, кажется, теперь все.

Задержанный сознания не потерял, но в «грогги» был. Пробурчал нечто, не относящееся к ситуации.

— Потом, — сказал я ему. — Пока тебя не спрашивают.

За несколько секунд я обыскал его всего. Какие-то документы, деньги — это все после. А вот оружие — оно реально оказалось, да не абы что, а бельгийский «Браунинг Хай Пауэр»! Машинка, что совсем не по рангу заурядному бандиту.

— Очень интересно, — пробормотал я вслух, — очень…

— Что это? — надтреснутый старушечий голос. — Это что такое?

Не то, чтобы я упустил из виду, но глубоко на втором плане были для меня прохожие. А тут они слетелись вмиг, и как на подбор все пожилые. Несколько тетушек, бабушек и один интеллигентного вида дедок с седой бородкой, в очках и соломенной шляпе. В светлом летнем костюме.

— Спокойно, граждане, — объявил я внушительным тоном. — Работает милиция. Задержание преступника.

Хотел было сказать «опасного», но передумал. Так доведешь старух до обморока.

И, пожелав усилить эффект, я вынул удостоверение, посчитав, что написанное на нем вряд ли кто разберет.

Ага, как же. Наивный расчет.

Пожилой джентльмен, даром что в окулярах, все зорко рассмотрел.

— Так вы не милиция, молодой человек. Вы — ГПУ!

Не знаю, почему он вспомнил давнее название нашей организации. Возможно, просто потому, что прогуливаясь по вечерней московской окраине, вспоминал если не юность свою, то мужской расцвет. Когда было небо голубее, трава зеленее, вода мокрее, а женщины моложе…

— Отстаете от жизни, папаша, — сварливо сказал я ему. — И вообще, граждане, толпиться нечего. Шли по своим делам, и идите. А ты — подъем! Пошли. Нечего сидеть, не в президиуме.

Подхватив под мышку, я поволок пленника обратно к месту схватки. Он еще не отошел от прилета по балде, почему на ходу и бормотал чепуху вроде:

— Да ты, начальник, чего? Ты знаешь, кто я такой⁈

— Приблизительно, — ответил я. — Знаю, что дерьмо, а какого сорта — в этом пусть другие разберутся. Шагай!

Еще не дойдя до места схватки, я понял, что она закончилась. Слышны были сердито-деловитые голоса чекистов. Я втолкнул задержанного в ту же дверь, из которой мы выбежали.

— Кто там? — окликнул голос, в котором я узнал Мешкова.

— Свои. Соколов. Одного задержал, пытался скрыться.

— А, Соколов! — воскликнул Прудников. — Давай его сюда. Кто это?

— Да хрен его знает, какой-то хлюст. Документы в кармане пиджака, я не смотрел. Зато гляди, коллега!

И я показал ему «Хай Пауэр».

Тот мгновенно оценил трофей:

— Ух ты! Серьезная штуковина. Ты, фигляр! Откуда взял?

— Чо? — тупо спросил бандит.

— Болт через плечо! — рассердился майор. — Ты что, идиот? Сейчас мы из тебя враз умного сделаем. Заговоришь как Демосфен.

— Алексей Петрович, — мягко осадил я. — Ну что с ним толковать? Не с ним надо. Где их главный? Давай-ка с ним с глазу на глаз.

По лицу Прудникова видно было, как он смекнул сразу многое.

— Ага. Давай! Резонно.

Из того, что я уже знал о бывшем эстрадном администраторе, я прикинул примерный план информативной беседы. Должно сработать. Но для начала я спросил про Соломатина.

— Легко ранен, — сказал майор. — Хорошего, конечно, мало, но и страшного ничего. Через месяц-полтора, думаю, в строю будет. Других потерь нет.

— Я одного из этих подстрелил на крыше.

— Помощь оказали, жизнь вне опасности.

— Ладно, — сказал я. — Ну что, пришла пора потолковать со слугой Мельпомены?

Тут я малость перестарался — этого и майор не понял. Пришлось объяснять.

— А, — сказал он. — Да какой из него жрец искусства! Барыга барыгой, только что при эстраде… Ладно, давай. Ты возьмешься?

Не знаю, Локтев ли сказал, или сам Прудников догадался, что самые тонкие, сложные миссии возлагаются на меня — но действовал именно так. А я не возражал.

Здесь, однако, нам пришлось слегка отвлечься из-за межведомственных трений. Шум со стрельбой взбудоражили добропорядочных граждан, те вызвали милицию. Милиция явилась. Немолодой лейтенант и два сержанта.

Разговаривали сдержанно, понимая, что борзеть негоже. Но видно было, как недовольны тем, что мы не в свои сани полезли. Лейтенант бурчал:

— Товарищи чекисты, это ваше дело разве?..

Прудников ехидно отвечал:

— Товарищи милиционеры, когда милиция ушами хлопает, конечно, это нашим делом становится. У вас под носом вооруженная банда обосновалась, а вы ворон считаете!

Ну и так далее.

Разговор этот происходил на улице. В помещение милиционеров Прудников просто не пустил.

Как разошлись бортами МГБ и МВД, не знаю. Не моя забота. Но похоже, что блюстители удалились, несолоно хлебавши. Пока, во всяком случае. Я слышал, как майор сказал им:

— Значит так, соратники дорогие. Оперативно-розыскные действия ведем мы, и точка. Так и можете доложить начальству. А оно за разъяснениями пусть обращается на Лубянку. Там разъяснят по полной программе. У меня все.

На этой ноте диспут кончился. Прудников вернулся к теме:

— Что, Владимир Павлович, ты возьмешься за этого таракана?

— Безотлагательно. И попрошу о помощи. Поговорим с ним в четыре руки.

— Хорошо, — согласился он. — Прочие нам потребуются?

— Пусть будут в доступности. Но чтобы нашей беседы никто не видел, не слышал.

— Сделаем, — кивнул майор и тут же распорядился.

Допрос решили провести в директорском кабинете. За рабочий стол уселся я, Прудников сбоку. Через полминуты в помещение втолкнули запакованного в наручники главаря. Он был помят, взлохмачен, однако с нагловато-самоуверенными взглядом и ухмылочкой.

— Садитесь, — указал я ему на стул у стены.

Он сел и принужденно рассмеялся:

— Вот, сподобился в собственном кабинете побывать с обратной стороны. Превратность судьбы!

Я тоже усмехнулся углом рта:

— Привыкайте. Впереди у вас еще много открытий на этой почве.

— Не давите на психику, гражданин…

— Майор.

— Вот как! Два майора, стало быть? Можно гордиться: целых два майора занимаются моей скромной персоной. Браво! Бис.

Я смотрел, слушал эти кривляния и прикидывал, что кольнуть этого пакостника будет не так сложно. При очевидных дерзости, наглости, авантюрности, этот тип все-таки стоит по жизни на тонких и хрупких ножках. Сломается.

— … А насчет пугалок — говорю же, я уже пуганый. Можете не тратить силы зря.

Мы с Прудниковым переглянулись. Что-то уж чересчур нахально держится. Почему?

— Да уж какие тут пугалки, — сказал я. — Организация преступного сообщества — вот она, на лбу вашем нарисована. А это уже статья серьезная.

— Ну, это еще доказать надо, — небрежно бросил бывший администратор. — В суде.

И тут до меня, кажется, дошло, откуда такая самоуверенность.

— Алексей Петрович, — сказал я. — Мне кажется, гражданин не понимает, с кем имеет дело. И во что он влип. Надо бы пояснить. Кстати, мне вы не представились, гражданин. Это как-то неинтеллигентно.

— Можно подумать, вы представились?

— Я — другое дело. Итак?

— Итак, Осипов Валерий Дмитриевич. В определенных кругах известен как Адмирал.

— Вот как, — без улыбки сказал я. — Где логика?

— Самая простая. В этих самых кругах, как вам известно, образованием не блещут. Им там сложно было понять мою профессию — администратор творческой труппы.

— И сложно выговорить, — понял я.

— Вот именно. Поэтому администратор превратился в адмирала. Похоже, и ладно… Между прочим, граждане майоры, просьба снять наручники. Ей-Богу, это лишнее! Как вы говорите — неинтеллигентно.

Мы незаметно переглянулись. В глазах Прудникова я прочел: пора!

— Зато заслуженно, — сказал я. — Послушайте, Осипов. Вы хоть и кривляетесь, но мы-то видим, что соображать вы умеете. Поэтому советуем пока по-хорошему сменить тактику поведения. Вы, наверное, просто не понимаете, с кем имеете дело, считая нас за милицию. Нет. Мы из МГБ. Представляться вам я не обязан, но для пользы дела — вот.

Я достал удостоверение. И даже открыл.

— Майор Соколов Владимир Павлович. А это майор Прудников. Сознаете уже, отчего вашей шайкой занимается госбезопасность?

— Представления не имею.

Он постарался сказать это как можно равнодушнее, но я уловил, что он дрогнул.

— Врете, Осипов. Имеете вы представление. По крайней мере, догадываетесь. И начинаете понимать, чем эта история пахнет. А пахнет она стенкой. Опять думаете, что я вас пугаю? Ну, думайте. Мне все равно. А для вас эта тактика ошибочна. Пораскиньте мозгами. Это вы делать умеете.

Я говорил размеренно, спокойно, без эмоций. Естественно, отслеживая реакции допрашиваемого. И видел их так: неужели влип? Неужели всю цепочку размотали? Неужто все на поверхность вылезет⁈

И я решил пойти ва-банк.

— Даже не сомневайтесь, — сказал я. — И не надейтесь, что вас прикроют. Напротив, пойдете в связке по линии предательства. А это, как я сказал, уже очень сильно попахивает стенкой. Да, пожалуй, расклады могут быть разные, но в любом случае печальные. Двадцать лет лагерей — оно лучше? Вряд ли. Кем оттуда выйдете? Если выйдете, конечно. Бездомным одиноким стариком? С мыслью: лучше бы мне тогда, двадцать лет назад, пулю в голову поймать… Вот так.

Все это било в нужную точку души Осипова — не лишенной дарований, но мелкой и суетливой, не сумевшей разглядеть и понять главного в человеческих жизни и судьбе. Я угадал, что сейчас он начинает очень сильно жалеть себя. Несбывшийся талант! Жизнь прошла мимо! — обычное дело для таких натур.

Самое то. Сюда-то и надо подбросить дровишек.

— Вы курите, Валерий Дмитриевич?

Спрошено мягко, с сочувствующей интонацией.

Он криво осклабился:

— В левом ящике стола…

Я вытянул этот ящик — там яркая коробочка американских сигарет «Честерфилд».

— Красиво жили, Валерий Дмитриевич, — заметил я, вынув курево. — Есть у вас чувство прекрасного, чего не отнять, того не отнять. Алексей Петрович, распорядитесь пожалуйста: пусть наручники снимут.

Осипов жадно сделал несколько затяжек, глаза странно затуманились, словно хотели налиться слезой. Но как-то обошлось без этого.

— Да, — вздохнул он. — Вот так и повторишь вслед за покойником: жизнь моя, иль ты приснилась мне… А ведь я видел его лично, своими глазами. Своими ушами слышал.

— Есенина?

— Сергея Александрыча собственной персоной. В «Стойле Пегаса», на Тверской, ныне улица Горького.

Он умолк, подымил, пусто глядя в стену. Невесело рассмеялся:

— Теперь так странно это вспоминать. Как будто сон какой. То ли было, то ли нет…

Хотелось сказать: ну и кто виноват? Жизнь не должна быть сном, жизнь должна быть работой и победой. А ты жил призраком среди людей. Обидно? Обижайся на себя.

Но я так не сказал. Разрушить хрупкий психологический мостик мне вовсе не хотелось. Правда, и сочувствия никакого я к Осипову не испытал. Просто понимал, что слушать его — это часть моей работы.

Что не так?

Я приостановился, обернулся, как бы желая поглубже вдохнуть вечерний воздух…

И понял, в чем дело.

Из подъезда слабо тянуло куревом. Чуть заметно, но все же. Вроде бы ничего особенного. Но раньше я такого не замечал. Вход в этом старом доме устроен так: дверь, еще дверь. Дальше лестница и дверца в подвал. Вот между второй дверью и подвалом можно затаиться, и будет почти незаметно. Там днем-то темновато, а в сумерках вовсе ничего не разглядеть.

Порыскав взглядом, я увидел на газоне камушек размером с пятачок. Подхватил его, поднялся по ступенькам.

Шел так, чтобы мои шаги отчетливо звучали. А за полшага до второй двери, не перейдя за нее, я подался корпусом вперед — и с силой швырнул камень влево.

— А бл…! — раздался вскрик.

Оружие у меня всегда с собой. В данном случае — наган, положенный сотруднику ВОХР.

— Выходи с поднятыми руками, — сказал я негромко и спокойно, — И без резких движений. Не то вместо камня пуля полетит.

— Выходи, — повторил я и отступил к крыльцу. И взвел курок, вызвав характерный звучный щелчок.

Двое с угрюмым видом вышли из простенка. Руки они подняли, но как-то стыдливо, не по-настоящему. Вроде волейболистов в момент подачи со стороны соперника.

Молодые, лет двадцати — хотя, наверное, помоложе, допризывного возраста. Самая натуральная шпана, приодетая с дрянным и жалким хулиганским шиком. Рожи хмурые, глаза злые. У одного пунцовое пятно на левой скуле, явно должное превратиться в синяк.

Тактика с камнем сработала.

Я убрал револьвер.

— Ну, говорите, — предложил я. — Кто такие, чего хотели?

Простейшие формулировки выбрал сознательно, решив, что более сложные до этих индивидов не дойдут.

Однако, я недооценил степень их глупости. Во всяком случае, того, что с фингалом. Он вдруг бросился на меня.

Не знаю, что за расчет был здесь. Может, и вовсе никакого. Вполне возможно, персонаж мыслил инстинктами, всплесками эмоций. А более-менее разумные действия были исполнениями приказов.

Я среагировал мгновенно. Чуть заметный уклон и резкий присед. Напавший налетел на мое правое плечо нижним краем ребер, утробно икнул — и я сильным пружинным толчком подкинул тело, используя его естественный импульс.

В итоге придурок совершил акробатический этюд, взмыв вверх ногами, описав в полете дугу и грохнувшись наземь. Хорошо, что не на асфальт, а на газон, хотя он здесь одно название: неровный и утоптанный. Но все же не асфальт.

Шмякнувшись, агрессор вновь то ли икнул, то ли крякнул. И замер с вытаращенными глазами.

Второй замер, как вкопанный. Тоже с широко открытыми глазами. Видать, произошедшее не вмещалось в его скудном сознании. И в этой паре он, конечно, был ведомым.

— Ну что, юниор, — сказал я ему. — Тогда ты докладывай. Кто послал?

— А?

— Шишку на, — повысил голос я. — Не притворяйся идиотом, не то сейчас лечить буду. Так же как этого, — я кивнул на поверженного. И рявкнул: — Кто послал, говори!

Он вмиг ответил:

— Фордзон.

— Кто это?

— Кто?

— Ты что, дурак? Отвечай. Здесь я спрашиваю.

— Так это… Есть тут такой. Жиган такой лихой.

— Какую задачу поставил?

— Чего?

Нетрудно понять, что мой собеседник не отличался способностями к логике и риторике. Тем не менее, с помощью угроз и наводящих вопросов мне удалось кое-что из него вытянуть.

Пока этот диалог длился, лежащий более или менее сумел оправиться, перевернулся, встал на четвереньки, начал подниматься…

Я отшагнул к нему и жестко зарядил коленом в лоб. Его кинуло на пожухлую траву, где он и растянулся в отключке. По моим прикидкам — на пару минут.

— Продолжим, — я вернулся ко второму, стоящему чуть ли не по стойке «смирно». — Значит, ты говоришь…

Резюме беседы было таково.

Фордзон — местный блатной или приблатненный — приказал двум приятелям, Митяю (отдыхающий на траве) и Эдику (докладчик) «припугнуть фраера».

— Перо только ему покажете — он тут же запомоится, — уверял этот мастер прогнозов.

Само собой, Эдик и Митяй не дали себе труда хоть как-то поразмыслить над его словами. Сказали им, что мужик перепугается до сумерек в башке — ну, значит, так и есть.

Далее, Фордзон показал им меня издали. На улице. А дальше — дело техники. Они поджидали меня на улице, курили. Увидав, поспешили занять позицию в подъезде. Разумеется, план нападения также разработал Фордзон, мозговой центр данной движухи, а у исполнителей не хватило ума даже выбросить окурок, спешно докуривали уже в засаде…

— Ладно, с этим разобрались, — сказал я. — А потом что? Зачем вообще это все затеяли? Смысл?

— Не знаю, — честно ответил Эдик. — Вроде Митяй должен был сказать тебе: не лезь не в свое дело. Понял? Это с тобой, с фраерком, по-хорошему говорят. А потом будет по-плохому. Вроде и все.

— Ясно, — я посмотрел на Митяя, начавшего шевелиться, но до адекватного состояния ему было еще далеко. — Ну и что теперь ты своему Фордзону скажешь?

— Я? Да ничего. Это пусть Митяй. Он у нас за старшего.

— М-да, — сказал я. — Простота хуже воровства.

— Чего?

— Ничего. Не с тобой говорю. С собой. Но и тебе скажу: передай Фордзону, чтобы тоже не лез не в свое дело. Понял?

— Ага.

— Что дела у меня не с ним, а с другим. Вот с другим и буду говорить. А он мне не по уровню. Все запомнил?

— Ага.

— Повтори.

Он повторил коряво, запинаясь, но в целом верно.

— Свободен, — кратко бросил я. — Этому помоги, — кивнул я на Митяя, который к этому моменту даже сумел сесть. Правда, имел вид человека, упавшего с другой планеты и теперь не понимающего, где он, кто он, что вообще вокруг такое.

Я поднялся к себе. В квартире царил умопомрачительный духан — постного масла и сала, раскаленных на огне. Тут же обнаружился источник амбре: из кухни вышел Коля, держа аппетитно шкворчащую сковороду с картошкой.

— Здорово, — приветствовал он.

— Привет. Слушай, Коля, отлично, что тебя встретил. Зайдешь ко мне? Есть разговор. На пару минут.

— На две минуты, это можно. Погоди, сейчас жратву домой занесу.

Я кинул беглый взгляд на дверь Нины. Света за ней не было. И тишина. Похоже, нет дома.

Коля зашел ко мне тотчас же. Я жестом пригласил его присесть.

— Слушай. Ты среди местных лихих ребят знаешь такого Фордзона?

— А то! Его тут все знают. А он тебе зачем?

— Да незачем, но просто интересно. Слышу случайно разговоры — показалось: фигура! Серьезный деятель. Так?

— Это да.

— Расскажи поподробнее.

Он рассказал, что у здешнего «великого и ужасного» Кучера трое ближайших подручных: Кашалот, Гена Момент и вот этот Фордзон. Погоняло получил за жесткий напор в делах. За «наезды» на оппонентов. Это он умел.

— Ты это… — нерешительно сказал Коля. — Не знаю, что у тебя на уме, но я бы с этой кодлой связываться не стал. Но смотри сам. А если что, имей в виду: у Нинки как раз с этим Фордзоном вроде было. Правда, говорят, недолго, поставил он ей шлагбаум. Теперь и знать не хочет. Есть, говорят, у него такая шмара, что закачаешься. Говорят, как на улицу выходит, так солнце гаснет, за тучи прячется.

— Ничего себе, — я искренне удивился, не ожидая от соседа столь богатых выражений. — Это кто ж так говорит?

— Да есть тут один такой, — Николай рассмеялся. — Чудак-человек. Поэт, что ли. Писатель ли какой.

— Еще интереснее, — оживился я. — Ну-ка расскажи поподробнее.

— Да у меня счас картошка остынет…

— Так ты себе положи в тарелку и приходи.

— Точно!

Разговор Николая раззадорил. Он слетал за картошкой, и с аппетитом накинувшись на нее, пустился рассказывать.

Живет неподалеку такая районная легенда. Вроде бы в самом деле был поэт, чуть ли не с Есениным знался, с Маяковским, с Пастернаком. Ну, потом как-то жизнь свихнулась, загремела под откос. Запил, опустился. Теперь вот вроде местного юродивого. На что живет — непонятно. Бродит по окрестностям, часто трется на рынке. Иной раз говорит пышно и смешно, народ ржет. Вот и про эту «шмару» заговорил восторженно.

— Женская, говорит, красота — это отблеск божественного света в мире! Чудо, говорит, которое нам дано созерцать… Еще говорил, да разве ж все такое запомнишь. Ну, а это я запомнил, — поведал Коля.

Мы еще немного поболтали, он умял всю картошку и отбыл к себе, а я с удовольствием протянулся на кровати и стал думать.

Прежде всего: информация докатилась либо до Кучера, либо до его приближенных. И меня решили прощупать. Конечно, двух придурков подставили под убой — решили проверить, а что этот Соколов представляет из себя. Может, вовсе чепушила с Нижнего Тагила. Проверили. Теперь, надо полагать, базары пойдут посерьезнее.

Чего мне ждать от Кучера?

Пока и сам не знаю. Для начала я должен убедить его в том, что могу быть полезен. Тогда посмотрим…

Между прочим: не успел Осипов вспомнить Есенина, как слышу я о нем же от Коли. Случайность? Нет. Я не верю в такие случайности. Это своего рода подсказка от Вселенной. Как стрелочка в игре в «казаки-разбойники»: иди туда. И кто эта мамзель, затмевающая Солнце? Вот интересно, черт возьми… Но ладно! Ставим пока галочку.

А теперь главное.

Достаточно веская версия: упомянутые Осиповым «шеф» и «связной» — это соответственно, убийца из октября 41-го и Костя. Возможно, последний — один из двух, тогда сопровождавших «шефа». Если так, значит, «шеф» сотрудник германской разведки, сумевший проникнуть в достаточно высокие сферы нашей власти. И по сей день он затаился где-то там. Только Германии-то больше нет. В прямом смысле — не существует такого государства. И чем же занимается ее бывший агент?

Ответ как будто очевиден: работает на американцев. Но тут есть загвоздки.

Любые враждебные контакты наших граждан с американцами, англичанами являются предметом пристальнейшего внимания МГБ. Телефоны посольств на строжайшей прослушке. Всякие выходы в эфир, в том числе радиолюбителей — с этим, конечно, потруднее, Но и это контролируется по максимуму. А главное, если наш «мистер Игрек» обитатель солидных кабинетов и коридоров, то он-то точно незамеченным не останется. За время войны опыт и техника наших спецслужб выросли неизмеримо. Если раньше агенты Абвера еще могли находит щелочки, если сейчас в том же Пскове у группы Маслова-Щетинина-Суркова еще какие-то шансы имелись (другое дело, что мы не дали изменникам этих шансов), то в Москве это практически нереально. Здесь все перекрыто.

Ну и тогда какой же смысл в создании этих разбойных банд, если это не работает на главную цель?

Вот! Четкая постановка вопроса выводит на правильный ответ.

Он пришел ко мне так, что я аж вскочил с кровати.

Как же раньше не понял⁈

Если действия не работают на цель, значит, у нас ошибка в рассуждениях. Либо действия не те, либо цель не та. Но действия мы видим — вот они, в них нет сомнений. Значит, мы неверно видим цель. Игрек не работает ни на чью разведку.

Он работает на себя.

Да, раньше служил немцам. Но когда стало ясно, что хозяевам приходит аллес капут, он постарался оторваться от них. А все свои наработки оставил. И пустился в чистую уголовщину. Стал создавать параллельный преступный мир.

Зачем? Ощутить тайную власть, стать теневым королем Москвы? Да ну, чушь. Несерьезно для него. А вот разбогатеть — совсем другое дело. Это по-взрослому. Набрать побольше ценностей, денег, потом постараться обменять их на доллары — в послевоенной теневой Москве это можно было сделать. Сложно, но можно. И с чемоданом баксов, грубо говоря, слинять на запад. Путь отхода — через Германию. Из нашей зоны в американскую. Может, в английскую.

Хотя нет — поразмыслил я. Возможны и другие маршруты. Надо продумать.

Надо, надо, надо — размышлял я, бесшумно расхаживая по темной комнате.

И догадка пришла.

Недаром же он сохраняет контакты с прибалтийскими «лесными братьями»! Для этих упоротых он по-прежнему хозяин. Вполне возможно, путь отхода готовит через них.

Теперь цельная картина сложилась. Правда, она выводила на новые вопросы — но так и должно быть.

Назавтра мне пришлось в порядке конспирации облачаться в вохровскую форму с портупеей и кобурой, отправляться в сторону Белорусского вокзала. Там я удачно отвильнул в метро — и мало ли, куда и зачем едет служащий военизированной охраны.

Мне очень хотелось поделиться с Локтевым. Да не сомневаюсь, что и у него схожие мысли возникли. Я доехал до «Площади Свердлова», вышел, позвонил из автомата в кабинет полковника.

Он мне страшно обрадовался, но по чекистскому кодексу был очень сдержан:

— Очень рад, Владимир Павлович, что вы позвонили. Надо бы встретиться.

Договорились на площади у Большого театра. Выбрали скамеечку — никого вблизи, все исправно.

— Лев Сергеевич, — начал я. — Смотрите, к чему я пришел.

И изложил выводы.

По лицу Локтева я видел, насколько попал в цель. Выслушав, он посмотрел ввысь, усмехнулся, вынул папиросы из кармана.

Был он в дорогом темно-сером костюме. Конечно, галстук, белая сорочка, штиблеты — шикарный советский джентльмен.

Подымив «Герцеговиной», полковник изрек:

— Совершенно согласен. У меня тоже вчера был вечер размышлений. И я тоже решил, что наш супер-агент решил переквалифицироваться в разбойники. Теперь он гуляет сам по себе, как кошка у Киплинга… Ну да ладно! Попробуем смоделировать его действия?

— И даже облик в целом. Возраст, чин, место службы.

— Поехали ко мне на Сретенский, — решительно сказал Локтев. — Там покумекаем в комфортной обстановке.

— А начальство ваше?

— Отговорюсь, — махнул он рукой. — Мало ли чего может быть. Встреча с агентом… Что, собственно, и есть. Ну, едем!

Мы быстро добрались до квартиры на Сретенском бульваре, где и организовали мощнейший мозговой штурм.

Место службы Игрека? Какие тут могут быть подсказки? Если предположить, что он разъезжал по беспризорной ночной Москве 16 октября 1941 года, то ниточка тянется в МВД-МГБ…

Локтев не то, чтобы возразил, но рассудил:

— Думал уже. Мысленно просеивал наших сотрудников. Вроде бы ни за кого не зацепиться. Это, конечно, не факт, понимаю. Тем не менее… Да и контроль у нас — ну, сам понимаешь, объяснять нечего.

Решили все же сузить круг поисков. МВД, МВС. И второе возможно. С октября сорок первого много воды утекло.

— Ладно, — сказал Локтев. — Это теория. Перейдем к практике. Каков ближайший план действий…

На меня смотрела Вера Шаталова. Собственной персоной.

Конечно, я и глазом не моргнул. Она скользнула взглядом — даже не без любопытства — что там за мужик? Но совершенно как по чужому, словно видит меня впервые в жизни.

— Всем добрый вечер, — сказал я.

— Кому добрый, кому нет, — ответил почему-то Гена, обходя меня справа и проходя к столу.

— Милости прошу, — скупо обронил сухощавый лысый старик. Со стороны — ну дряхлый доходяга. Возможно, когда-то долго болевший туберкулезом.

Тем не менее взгляд у этого чахоточного был такой, что можно представить, как кого-нибудь бросает в дрожь.

— Благодарю, — я не стал говорить «спасибо», употребил слово нейтральное. Снял фуражку, присел к столу.

Вера наклонилась к сумрачному детине с бульдожьей рожей, прошептала что-то на ухо. Тот нехотя кивнул.

Так. Пораскинем мозгами.

Конечно, Вера — наш агент, внедренный в эту банду. Зачем внедрять в уголовную среду сотрудницу МГБ?.. Ладно, пока вопрос отложенный. Другое на повестке дня.

Эта компания явно затеяла что-то. Какой-то спектакль. Посмотрим! Я тут не один по крайней мере.

На Веру я старался не смотреть, но даже из того, что увидел, я понял, почему старый поэт был в восторге.

Она и раньше была красивой женщиной, но сейчас стала роскошной. Дорогое изящное платье, прическа, макияж, со вкусом подобранные кольца, серьги, браслет — все в одну точку, одно дополняет другое. Не потеряв красоты и шарма, она обрела светскость — теперь это была настоящая московская штучка, неуловимый отблеск столичного шика лежал на ней.

Итак, кто есть кто?

Чахоточный — это, естественно, Кучер. Он же ККК. Сумрачный, грубый Фордзон, исполненные бульварного лоска Гена и Вера, и еще один тип, массивный и немолодой, с какой-то сонной, даже добродушной физией. Это, видимо, был Кашалот. Но ни к напиткам, ни к еде никто не прикасался без распоряжения главного. Дисциплина железная.

— Ну что, — наконец, объявил Кучер, — выпьем по маленькой, да начнем, благословясь.

Тут все ожили, расколдовались, а Вера обратила внимание на меня:

— Уважаемый гость, вы что предпочитаете?

И безмятежным взором посмотрела мне в глаза. Я ответил таким же взглядом, вежливо улыбнувшись:

— Коньяк.

— Пожалуйста, — изящным жестом указала она на пятизвездочную бутылку.

— Не лезь! — рявкнул вдруг на нее Фордзон. — Не бабье дело!

Я усмехнулся:

— Вы хотите сами мне налить? Не возражаю.

И придвинул стакан.

Несмотря на изобилие, изяществом стол не блистал. Никаких рюмок. Грубые граненые стаканы.

Фордзон уставился на меня, сверля взглядом:

— Ты чо, дятел? Тебя кто спрашивает?

Я пожал плечами:

— Никто. Зачем чего-то спрашивать? А вот за словами надо следить.

Взгляд бандита стал злым и темным, как грозовая ночь. Вполне можно было ожидать от него какой-нибудь сволочной выходки. Я к ней, конечно, был готов, и сунься он — ответка бы прилетела мгновенно. Умылся бы и отдохнул на полу.

Но борзого громилу угомонил сам Кучер:

— Не греми запчастями, Фордзон. Ты не на улице. Здесь у нас честная компания. А ты гость, бери что хочешь, угощайся. Только лишку не бери.

— Меру знаю, — сказал я. И налил себе грамм сто коньяка.

Выпили. Вера тоже пригубила красного вина. Я незаметно зыркнул на нее, еще раз подивившись тому, какая все-таки она красивая.

Пожалуй, я соврал, сказав, что красота осталась при ней. Нет. Она стала еще прекраснее. И дело даже не в московском глянце. Она сама по себе расцвела, по-женски. Я подумал, что через несколько лет она достигнет просто невероятного великолепия. Но тут же одернул себя: не твое дело, товарищ майор. Не отвлекайся.

Выпили все очень сдержанно. Так же нежадно поели. Ветчина, сало, рыба, пряности: квашеная капуста, огурцы. Свежие яблоки, груши, сливы. Нетрудно догадаться, что все это великолепие — плод стараний директора рынка, находящегося на побегушках у Кучера.

К спиртному без команды никто не притрагивался, а команда последовала другая:

— Ну, честной народ, выпили, поели, пора к делу перейти. Слово нашему гостю. Он, я понимаю, к нам прибыл с деловым предложением.

— Именно так, — я отложил вилку.

Речь я продумал заранее. По плану и начал:

— Я не имею чести принадлежать к вашему миру, и вряд ли буду. У меня своя дорога в жизни. Но в этом случае наши дороги пересеклись. Как это назвать, не знаю. Судьба там, или нет. Но просто так ничего в жизни не бывает. Это я знаю точно. Если я здесь — значит, так надо. Предлагаю вам совместную операцию. Сделаем ее — и разбежимся. Каждому свое.

— Хэ! — грубо воскликнул Фордзон. — Сказочник. Слышь, Момент! Он вообще откуда взялся, этот…

И не договорил. Главарь только руку вскинул вперед ладонью — и жлоб заткнулся.

— Потом, — очень спокойно сказал Кучер. — Будет слово. А пока слушаем гостя.

— Благодарю, — повторил я. — Итак, про операцию. Первое: вы видите, что я работаю в ВОХРе. На железной дороге. Начальник караула. Так вот: имею совершенно достоверные сведения…

И далее я изложил то, что мы сформулировали с Локтевым.

В строжайшем секрете в один из грузовых поездов, следующих на Дальний Восток, будет включен вагон с золотыми слитками. Для передачи китайским коммунистам, отчаянно борющимся за власть у себя в стране. Такая поддержка будет им как манна небесная. Да, в масштабах государственных объем невелик — на самом деле один вагон, примерно 40–45 тонн. Но что это для нас с вами? Представляете⁈

Я сказал так, уже впрямую обращаясь к публике. Спокойно, но с разумным азартом:

— Представляете⁈ Нет, я не предлагаю забрать все. Это смешно. Надо стоять на твердой почве. Взять килограммов пятьдесят-семьдесят — вот это нормальная задача. Ну, сто. Обеспечим себя на всю жизнь. Или вы в свой общий котел сдадите. Это дело ваше, как хотите. А я свою долю возьму за соучастие — и нет меня.

И дальше я сказал, что вагон будет выглядеть совершенно обычно — маскировка. Ничем внешне не отличается от всех прочих. Но внутри, конечно — охрана, караул, частично из настоящих вохровцев, частично из чекистов, переодетых в форму ВОХР.

— Охрана серьезная, тут и говорить нечего. Но в ней есть слабые места. Я эти места знаю. Конечно, я про них сейчас не скажу, — здесь я тонко усмехнулся, — Мне важно ваше согласие в целом. Годится — работаем. Нет — прощайте, мы с вами друг друга не видели. Разве что еще коньяку разрешите выпить. Отличная штука. А нет — так нет. Все. Доклад окончил.

Кучер посмотрел на меня с сумрачным интересом. После паузы молвил:

— Ты что, военный?

— В прошлом, — спокойно объяснил я. — Командир роты. Самая боевая должность.

— Это почему?

— Да как сказать? Вроде офицер, а по сути тот же солдат. Но шарики-ролики в голове крутятся уже по-офицерски.

— То есть как? — спросил предводитель с тем же недоверчивым вниманием.

— То есть ты полностью по-солдатски воюешь — бежишь, стреляешь, дерешься врукопашную. Но при этом должен думать, планировать, смотреть вперед. Читать события. Я считаю, ротный — это первая офицерская должность. Взводом и сержант сможет командовать. А то и ефрейтор.

Кучер слушал меня с явным любопытством. Да и прочие как будто прислушивались. Включая Веру. Ну, это и понятно — она должна играть роль.

Она и сыграла:

— Э-э, послушайте, как вас? — надменно, но заинтересованно.

— Владимир.

— Как Ленин, надо же. Я хотела…

— Не совсем. Я не Ильич.

— Ты, б… — осатанел Фордзон, — ты опять лезешь? Тебя кто за язык поганый тянет?

Кучер негромко хлопнул ладонью по столу. Фордзон заткнулся, но рожа осталась злобно-перекошена.

— Вера, что хотела сказать? — столь же негромко молвил лидер. — Говори.

— Я хотела спросить, — продолжила она так спокойно, словно никакой ссоры не было. — Вот вы бывший офицер. Наверное, орденоносец?

— Не без этого.

— Тогда каким же ветром в нашу преступную среду?

Ну, Вера! Ну, молодец! Точно знает, какую подачу сделать.

Я помолчал секунд пять — ровно столько, сколько надо.

— У меня свой счет к нашему великому и могучему государству. Личный. О подробностях умолчу.

— И вы решили немного облегчить государственный карман? — сказала она насмешливо.

— Строго по прейскуранту, — я улыбнулся. — Мне не надо много. Мне надо по-честному. В самый раз, чтобы расквитаться. Очень не люблю, когда у меня берут в долг без отдачи.

Тут Вера немного расшалилась:

— И на какую же сумму у вас взяли?

— Простите… Вера, я правильно понял?

— Правильно поняли.

— Так вот, Вера, еще раз: я от деталей уклонюсь. Слушайте, граждане преступная среда. Давайте раз и навсегда договоримся: вас не должно волновать, зачем я это все затеял. Мое дело. Я взял свой кусок — и аллес. Нормалес. Остальное ваше. Как вы там это раскидаете, уже не моя забота. Ферштейн?

— Ты что это по-басурмански заговорил? — без улыбки спросил Кучер.

— Привычка. Фронтовая.

Не знаю, устроил его ответ, или нет, но переспрашивать он не стал. Помолчал. И все прочие не смели слова молвить. Главный же, судя по всему, нечто обмозговывал в эту минуту. Наконец, сказал:

— А документ у тебя есть?

— А как же.

Из нагрудного кармана я вынул служебное удостоверение ВОХР, протянул Кучеру. Он раскрыл, поизучал, вернул мне. И сказал:

— Ну, давайте по второй. И перейдем к обсуждению.

Я налил себе поменьше, чем в первый раз. Грузинский коньяк, что там говорить — вещь знатная. Но в данном случае — пока стоп.

Впрочем, внутренний контролер у меня работал. Я не хмелел.

Выпили, закусили. Кучер предложил Гене:

— Момент, тебе слово. По существу вопроса.

Гена легко поднялся. Без шляпы, с набриолиненными темными волосами, он стал похож на итало-американского мафиозо из гангстерского фильма.

— Мое мнение — подумать стоит. Про вагон с золотом я и раньше слыхал. Это не на пустом месте. Но тут еще надо проверить… И потом, это же пока одна только идея. Ничего конкретного. А?

И посмотрел на меня.

— Конечно, — спокойно сказал я. — Конкретику я изложу, если придем к взаимопониманию.

— Тогда у меня все, — Гена сел.

Мне показалось, что главарь сделал крохотную паузу, прежде чем дать слово следующему.

Или не показалось?

— Фордзон, — объявил Кучер.

Что-то неуловимо изменилось за столом. Что?

Я стремительно анализировал ситуацию.

Фордзон не встал, а вскочил.

— Не знаю, чего этот фраерок вам лепит тут. И чего вы слушаете. Да это же базар гнилой! Да, может, он и не фраерок вовсе? А мент закрашенный. Надо бы его прощупать как следует. Чтобы правду заговорил, как газета «Правда». Да я по роже по его вижу, что это липа все! Разводит он нас на пустышку, думает, мы не увидим его сказки!

Он старался говорить жестко, агрессивно, но я видел, что он искусственно нагнетает накал, разжигает себя. Что этой злой речью хочет отвлечь слушателей от себя.

Так! Надо взять это в расчет.

Я никак не отреагировал на обвинения. Сидел с равнодушным видом, будто поток предъяв никак меня не трогает.

Кучер перевел взгляд на меня:

— Что скажешь?

Я пожал плечами:

— Дело ваше. Я сказал: захотите участвовать — буду рад. Нет — разошлись бортами, как в море корабли, и шито-крыто. А насчет вашего компаньона… Я не знаю, чего это он вдруг закипел, как самовар. Это уж вы у него сами спросите. Пусть пояснит.

Странная улыбка зазмеилась на тонких губах Кучера.

— Слышь, Фордзон, что говорят? Что закипел ты не по делу. А?

Тот на миг лишился дара речи. Глаза выкатились.

— Да ты чо, Кучер? — даже не прошептал, а как-то просипел он. — Ты что, этому бесу поверил? А мне не веришь, что ли?

Главный посмотрел на подчиненного. Глаза нехорошо сузились.

— Поверю всякому зверю, — сказал он раздельно. — Волку, ежу. А тебе погожу. Ты не волк, не еж. Ты крыса. Понял?

— Чо⁈

Этот глупый вопрос стал последним словом бандита.

В общем, я был готов ко всему, но даже для меня дальнейшее стало внезапным.

Движенье Гены было мгновенным. И я понял, откуда взялась кличка. Точно молния пронзила его — он вскочил, а в руке заточка с длинным жалом.

Удар!

Жало заточки вонзилось в грудь Фордзона. Точно в сердце. И еще раз. И еще. И все это — секунда, не больше.

Меня поразило лицо Момента. Исчез столичный денди с напомаженным зачесом, с идеальным, по линеечке пробором. Будто оскаленная маска злодея, невесть откуда взявшись, прилипла к лицу. И зачес растрепался, пробор исчез. Ударив в третий раз, он с силой выдернул лезвие из плоти с противным, чмокающим звуком и умелым локтевым ударом врезал Фордзону по зубам.

Тот завалился назад без большого шума. Я не видел, что там с ним, но слышал какие-то невнятные звуки — последние бесплодные усилия духа, расстающегося с телом. А затем стихли и они.

Все еще скалясь, Момент достал белоснежный носовой платок, вытер жало заточки. Платок вмиг окрасился алым. А само холодное оружие исчезло так же, как и появилось.

— Фехтование, — сказал Момент хрипло. И голос у него стал другой, не похожий на прежний. — Рапира!

Он рассмеялся, сел и ладонью пригладил волосы. Пальцы слегка дрожали.

Вера и бровью не повела при этой дикой сцене. Слегка отпила из недопитого стакана.

— Я вам говорила, — сказала она. — Вот и подтвердилось.

Глава синдиката промолчал. На меня не смотрел, но я-то видел, что ему важна моя реакция. А реакции не было. Я подцепил вилкой ломтик ветчины, перекинул на свою тарелку. Пальцем указал на коньяк:

— Не возражаете?

— Возражаю, — сказал он. — Мы не договорили. Кашалот?

Тот прокашлялся и произнес невнятным мятым голосом, как будто нарочно косил под дурачка:

— Так это… Тема ходит среди людей, верно Момент сказал. Подумать есть над чем…

Похоже, этот старый увалень был здесь главным мозговым центром. Начальником штаба. Говорил мало, но с Кучером они привыкли понимать друг друга с полуслова. В этих немногих словах, надо полагать, было заключено гораздо больше информации, чем было озвучено.

— Ладно, — подытожил Кучер. — Вера?

Она чуть пожала плечами:

— Я согласна с мужчинами. Идея в целом разумная, но нуждается в уточнении.

ККК посмотрел на меня.

— Ну, слышал? Почти единогласно. Уточняй.

Все это говорилось так, словно ничего не произошло, словно никакого трупа не валяется на полу. Все невозмутимы, включая женщину. Да и я сам выгляжу совершенно бесстрастно. Чем, несомненно, выиграл во мнении главаря.

— Ну, прежде всего, мне надо постараться попасть в караул. Это моя забота. Вам о том думать не надо.

— А если не попадете? — слегка обострила Вера.

— Попаду, — ухмыльнулся я. — Если б не так, я с вами разговоры бы не разговаривал. Поясняю: состав будут формировать на Москве-товарной-Рязанской, а караул наберут с других отделений. И из личного состава МГБ. Под видом ВОХР.

При этих словах мне ужасно захотелось увидеть Верино лицо, но я не стал. Смотрел на Кучера. Прямо в глаза. Надо отдать должное старому вору — ни малейшей эмоции на его изможденном лице не промелькнуло.

Я рассказал, что с виду обычный грузовой состав пойдет не по привычной для сибирских маршрутов ветке Владимир — Горький — Киров — Пермь, а южнее: Рязань — Пенза — Куйбышев — Уфа и так далее. До Омска. А оттуда, собственно, одна дорога.

— Сколько рыл в карауле? — спросил Кучер, избегая слово «людей».

— Пять или шесть. Я — начальник, остальные мои подчиненные.

— И что, ты собрался их перебить?

— Ну, что я, душегуб какой, — спокойно сказал я. — Все сделаем культурно. Чай, снотворное. В нужное время в нужном месте. На подходе к Коломне. Там в одном месте поезда всегда сбавляют ход. Мне надо личный состав усыпить до этого, приготовить ящики к сбросу. В ящике два слитка, это примерно двадцать пять кило. Не легко. Но справиться можно. Открываю дверь, сбрасываю четыре ящика, прыгаю сам. В идеале все должно занять секунд тридцать. Дистанция — метров сто пятьдесят-двести. Место там глухое, кругом заросли. Ваша задача — быть там. Подхватить ящики, меня, и слинять. Путь отхода надо продумать. В Коломне наверняка хватятся, поднимут тревогу. Вот нам за это время нужно отойти так, чтобы не нашли. Задача сложная, однако выполнимая. Когда? Точный срок отправки неизвестен. Но и это решаемо. Детали уточним по ходу.

Облик ККК и здесь остался абсолютно безучастным. Он молчал, и никто не смел слова молвить. Можно было подумать, что главарь окоченел как Кощей Бессмертный.

Но вдруг он ожил. Потянулся к бутылке водки и сказал:

— Выпьем.

Выпили. Уже по-партнерски. Я ощутил, что дело идет на лад. Разбойники если и не поверили мне, то заинтересовались. Видимо, раскинув мозгами так: если не врет, то можно этим заняться. А если врет, так всегда успеем шлепнуть. Игра стоит свеч.

— Ну, допустим, — изрек, наконец, Кучер. — Над этим стоит подумать всерьез.

— Что ж, — сказал я сдержанно. — Очень хорошо. А я со своей стороны начну ускоряться. Есть ходы-выходы.

Я сказал это с явным намеком: действую не один. Меня в операции с золотом покрывают силы, о которых распространяться незачем. И я должен поделиться с ними своей частью добычи.

Умный поймет. А они тут все были не дураки. Включая Гену Момента.

Он вновь вернулся в облик денди — полностью, совершенно. Ну никак, никаким воображением невозможно представить, что под оболочкой изящного столичного щеголя, завсегдатая театров, концертных залов, коктейль-холла прячется лютый зверь. А оно так и есть.

Конечно, я не стал морочить себе голову над этой психологической загадкой, но не отметить ее не мог.

— Кирилл Кириллович, — мягко произнесла Вера, — я пойду? У меня завтра показ, надо быть готовой.

— Когда? — оживился Гена. — Во сколько?

— В четырнадцать ноль-ноль.

Он зачем-то вскинул левую руку, глянул на роскошные золотые часы:

— Постараюсь быть.

— Можно, меня наш гость проводит? — спросила Вера.

Кучер посмотрел на меня так, что я сразу этот взгляд прочитал:

— Ну, что вы. Никаких вольностей. Я личное со служебным никогда не путаю. Потому и умный такой.

Главарь вроде бы нехотя, но кивнул. И обратился к Кашалоту:

— Нам тоже скоро пора. Падаль надо прибрать, чтобы ни слуху, ни духу. Ни приметы, ни следа.

— Сделаем, — равнодушно бормотнул тот.

Вера встала, надела перчатки, взяла сумочку:

— Ну что, Владимир Павлович, идемте? Я недалеко живу, на Каретном.

— Пешком? — я тоже встал. — Или на метро?

— Посмотрим.

Мы вышли уже в темноту. Сторож рынка встретил нас чуть ли не поклонами — видно, Вера здесь уже была звездой.

— Спасибо, дядя Митя, — приветливо сказала она старичку. А мне сказала так: — Давайте все же на метро. Одну станцию до «Маяковской». Что-то устала я…

Я кивнул, и она взяла меня под руку.

Мы шли молча в сторону «Белорусской», выдерживая паузу. Это разумно. Метров через триста я заговорил:

— Ну, здравствуй по-настоящему.

— Здравствуй, — она легонько пожала перчаточной ладошкой мое предплечье.

— Не ожидал.

— Я тоже. Как тебе эта сцена в банкетном зале?

— Это они сделали, чтобы меня проверить?

— Отчасти да. Кто ты — на самом деле боевой вояка или трепло. Петрушка фанерный. Ты их убедил, я вижу.

— А в остальном?

— Да тоже неплохо сделано, — серьезно сказала она. — Легенду с золотом специально прорабатывали?

— Конечно.

Она задумчиво покивала:

— Смутные слухи по блатной Москве ходят уже с неделю. Ты плеснул бензин на тлеющие угли. Можешь мне поверить — их зацепило.

— Вере — верю, — скаламбурил я. — Но главная цель не они.

— Догадываюсь.

— Хорошо. Слушай! Ряд вопросов к тебе.

— Конечно.

— Ну прежде всего — твоя легенда. Как ты здесь оказалась?

Она чуть помолчала, формулируя.

— С чего начать… Ну, тогда так.

То, что она рассказала мне, было несколько сумбурным — понятно, разговор на ходу, второпях. Что-то мне пришлось домысливать. Но в целом получилось следующее.

После установления истины об участии в Брянском подполье Веру Шаталову вызвали на Лубянку, наградили медалью и с несколько загадочным видом сообщили: ее ждет персональная беседа с высокопоставленным лицом…

Черт меня возьми, если моя интуиция перестанет работать так, как она умеет!

— А фамилия этого лица… — произнес я.

Вера заинтересованно примолкла. Через пять секунд легонько ткнула локтем в бок:

— Ну?

— Генерал-майор Питовранов.

Шагов пять прошли молча. Затем Вера полушутливо сказала:

— Майор Соколов. Мне иногда бывает страшно с вами. Может, вы умеете читать мысли? Или видите сквозь стены?

— Насчет стен — чего нет, того нет. А умение читать мысли это житейский опыт плюс здравый смысл.

Она негромко рассмеялась.

— Как все просто, оказывается!.. Но ладно, это на самом деле был Питовранов.

Между ним и старшим лейтенантом Шаталовой состоялся долгий содержательный разговор.

— Ты знаешь, он, наверное, не все договаривал. Я, конечно, не спрашивала. Но слушала и соображала. У меня ведь тоже какая-никакая голова на плечах…

— Красивая, — ввернул я.

— Вы еще и психолог, майор! Знаете, что все бабы дуры, даже умные. Знаете, в какую точку им попасть.

— И не только в эту…

Посмеялись немного, вернулись к разговору.

Так вот: в кабинете Питовранова хозяином было сказано, что от чекистов, с их богатейшим опытом легендирования, нелегальной работы требуется помочь милиции. Конкретно — уголовному розыску.

— Вы прекрасно видите, как за годы войны распоясалась преступность. Обуздать, уничтожить ее — задача, безусловно, политическая. Государственная. Товарищи из милиции обращаются к нем за помощью. Да, у них нет таких навыков оперативных игр и комбинаций, что у нас. Надо помочь.

И далее распространился о навыках самой Шаталовой. Дескать, он тщательнейшим образом изучил ее личное дело — и понял, что лучшую кандидатуру для внедрения в преступную среду подобрать трудно.

— Сам понимаешь, — сказала Вера, — что от такого предложения я отказаться не смогла.

— Да ведь и не хотела, наверное.

— И это правда. Это ведь, знаешь… ну, своего рода душевный морфий, что ли. Без риска, без этой остроты, без игры уже и жизнь не жизнь.

— Молодец генерал Питовранов, — усмехнулся я. — Все просчитал верно.

— Да. Очень умный человек. Совершенно серьезно.

— Безусловно.

— Знаешь… — начала было она, но не закончила — мы подходили к вестибюлю станции «Белорусская». — Ладно, потом. Не при посторонних.

Ехать нам было всего одну станцию, да и перегон короткий. Но я успел, конечно, заметить, как косятся и зыркают на Веру пассажиры — на фоне массы послевоенных москвичей она выглядела принцессой. Это казалось невероятным, таких женщин вроде бы и не должно быть в окружающем мире, а оказывается, есть — в нарушение всех законов. Вера держалась скромно, потупив взгляд, но этого казалась еще красивее и роскошнее.

Недоуменно косились и на меня — кто этот в вохровской форме? Неужели охранник? Телохранитель? Что, в наши дни разве бывает такое?

Оставив пассажиров в бесплодных размышлениях, мы вышли на «Маяковской», пошли по Садово-Триумфальной в сторону Каретного ряда. Вечерняя Москва была оживлена, полна огней окон, фонарей, автомобилей. Праздник жизни! Я невольно засмотрелся на все это, но Вера требовательно похлопала меня ладошкой по руке:

— Кавалер! Возьмите вашу даму под ручку.

— Пардон, — галантно ответил я. — И мы не договорили.

— Да. Так вот…

Мы с Верой не сильно давно знакомы, но успели за это время пройти изрядные огни и воды. И могли говорить открыто, зная, что дальше нас двоих это не пойдет.

Она сказала, что генерал Питовранов, похоже, играет в какие-то свои сложные игры с московским преступным миром. Возможно, он стремится как-то усмирить его, подчинить себе, как дрессировщик дикого зверя. Своего рода эксперимент. Посредством ряда комбинаций выстроить такие отношения, при которых криминалитет был бы управляемым. Возможно, и в политических целях.

— Может, я ошибаюсь, — добавила она.

— Не знаю, — сказал я. — Поживем — увидим.

Я-то, конечно, знал, памятью своей из двадцать первого века, что Питовранов — один из самых сложных, таинственных руководителей МГБ и КГБ. Что он унес с собой в могилу множество своих и не своих секретов. Сфинкс. Возможно, комбинируя и оперируя, он чувствовал себя демиургом. И это чувство не сравнить ни с каким другим. И сделать послушным уголовный мир — возможно, так, чтобы тот и не знал об этом — бесспорно, интересная задача.

Вера оглянулась.

— Знаешь, — сказала она, — пойдем проулками, срежем путь.

— Давай, — сказал я.

И мы свернули с ярко освещенной Садово-Каретной в путаницу переулков, дворов, в которых я не ориентировался, а Вера шагала совершенно уверенно.

— Вот так сейчас пройдем, сказала она. — Тут сквер-не сквер, какие-то заросли…

Заросли точно были. Они слегка шелестели под ночным ветерком. И из этих самых зарослей вдруг вышли двое, перекрывая нам путь.

Не взглядом, не слухом, но шестым чувством я угадал, что один или двое так же возникли за нашими спинами.

— Ну что? Вечерок хороший, фраера мужского и женского пола! — глумливо провозгласил один, тот что был правее — рослый, спортивного вида парень.

Насколько это можно было разглядеть. Лица его, конечно, я не видел.

Второй был пониже ростом, но в плечах пошире. Однако в движеньях его мой наметанный глаз не увидел такой четкости, отточенности, легкости, характерной для спортсмена, пусть и невеликого разряда. Первый же, несомненно, как-то соприкоснулся со спортом, причем технически сложным — бокс, борьба, может быть, гимнастика. Впрочем, это вряд ли — высоковат. Гимнасты ребята ловкие, мускулистые, но обычно совсем невысокие. А этот почти с меня. И он, без сомнений, в этой гоп-компании главный.

— Фраер у тебя в штанах висит вниз головой, — сказал я очень спокойно. — Ты что, не видишь, на кого ты пену погнал по дури?

И я недвусмысленным движением расстегнул застежку кобуры, чуть отшагнув вправо и полуразвернувшись.

Сзади нас блокировал один. Ну, задача упрощается.

Честно сказать, я считал, что главарь от моих слов сейчас впадет в показушную истерику («че ты сказал⁈ Повтори! Да ты че? Да я тебя сейчас порву… порежу… покромсаю… Гуляш из тебя сделаю…»)

Но ничего похожего не случилось.

В голосе прорезалась усмешка, когда он сказал второму:

— Ты смотри. Борзый какой. Счас тихим станет.

— Стой, стой, — внезапно зачастила Вера совсем иным, каким-то угодливым тоном — никогда я за ней такого не замечал. — Саша, не надо, не кипятись.

Так. Это значит, я Саша. Ну ладно.

Вера поспешно стянула перчатки и полезла в сумочку.

— Я так понимаю, — игриво заговорила она, — ребята берут налог за проход по их территории. Таможенный сбор. Ну что ж, сбор, так сбор. Минутку…

Главарь нехорошо хохотнул:

— Ха! А дамочка-то соображает. Слышь, пацаны? С нее и натурой можно налог взять. Слышь, ты, фифа? Поиграем в папку-мамку?

— Минуту, — повторила Вера, и вынула из сумки нечто.

Выстрел! Выстрел!

Две вспышки во тьме.

Бандит рухнул как скошенный колос — Вера стреляла по ногам.

Еще выстрел!

Второй пронзительно взвизгнул, закрутился волчком, хватаясь за раненую ногу.

Третий остолбенел — и я влепил ему таким размашистым колхозным свингом, который никогда б не прокатил на ринге. А тут — на! Точняк в челюсть.

Придурка снесло в кусты, точно и не было его тут.

Где-то недалеко залился отчаянным лаем невидимый пес, его лай тут же подхватила вся окрестная лохматая братва.

— У, сука… с-сука! — выл в унисон с собачьим хором главарь, от боли катаясь по земле. Третий лежал в кустах, второй куда-то ускакал на одной ноге.

— Саша! — вскричала Вера. — У него пистолет.

Я вмиг смекнул, выхватил наган и рукоятью жахнул налетчика по балде.

Анестезия. Дурак враз заткнулся, протянулся неподвижно. В доли секунды я обшарил его пиджак — есть! Пистолет.

— Бежим!

И мы понеслись мимо зарослей, через какой-то двор, сопровождаемые надсадным лаем. Вера неслась так лихо, несмотря на каблуки и узкое платье, что я рассмеялся:

— Вера Васильевна! А ты сильна бегать.

— Так учили, — отшутилась она, — в НКВД.

— А почему я у тебя Сашей стал?

— А какая разница? Хоть Коля, Вася — лишь бы не Володя.

— Это я понял… А, ладно!

Действительно — какая разница.

Так мы выбежали на Большой Каретный. Остановились, отдышались, вслушались. Псы еще сердито долаивали что-то свое, непонятное нам, но в остальном было тихо.

— Ну, кажется, ушли, — Вера обернулась.

Если жители и милиция спохватились насчет выстрелов, то нас эти волнения уже не коснутся.

— Вот мой дом, — указала она на пятиэтажную громаду. — Зайдешь?

— Можно.

Дом, конечно, Ноев ковчег, но мы удачно прошмыгнули незамеченными, да и в квартире — коммунальной, естественно, — было сравнительно тихо.

Я с интересом осмотрелся в Вериной комнате — чистенько, аккуратно, скромно.

— Как ты тут обосновалась?

— Нормально. Сперва был нездоровый интерес со стороны отдельных лиц, но потом лица быстро поняли, что не по Сеньке шапка. С тех пор по струнке ходят.

— Но для них ты…

— Ну, что ты! Конечно, никто ничего не знает. Для них я — манекенщица ОДМО на Кузнецком. Конечно, пользуюсь покровительством высоких персон.

— А, так вот какой показ у тебя завтра!

— Тот самый. Я на самом деле там работаю. И даже в лидеры выхожу.

Ну, в этом я не сомневался. Даже раскрасневшаяся от бега и слегка растрепавшаяся, она выглядела роскошно. А уж какова он на подиуме! С такой-то фигурой! Представляю.

ОДМО — Общесоюзный дом моделей одежды. Открыт в 1944 на Кузнецком мосту, еще во время войны.

— Ладно, — сказал я. — Давай трофей посмотрим.

Трофей оказался неожиданно редким «зверем» — итальянской «Береттой» 1934 года. Ну, после войны каких только стволов не гуляло по стране! Не удивительно. Пистолет же самой Веры — так называемый карманный или дамский «Браунинг» 1906 года, калибр 6,35. Вернее, одна из его бесчисленных испанских копий. В межвоенный период пиренейские оружейники наклепали тьму тьмущую таких маленьких недорогих пистолетиков, разбежавшихся по белу свету.

— А стреляешь ты важно, — заметил я. — Как ты ему обе ходули прострелила, я и моргнуть не успел.

— Так учили, — хмуро повторила она. — Пусть еще Бога благодарит, что я ему не отстрелила ничего. Ненавижу эту сволочь уголовную! Успела налюбоваться на нее.

Последние фразы прямо полыхнули пламенем.

Суть здесь была такова.

Итак, Питовранов определил старшего лейтенанта Шаталову внедриться в уголовную среду. Исходя из внешних данных старшего лейтенанта и возникла тема ОДМО, вполне себя оправдавшая. К красивой манекенщице стали быстро липнуть темные личности — все они просеивались через анализ Питовранова, и отвергались как малоценные. Не представляющие интереса.

Пока на горизонте не появился эстет Гена Момент.

— Вот с этим мне было велено войти в контакт. Ох, и тварь! — беспощадно сказала Вера. — Ну, да ты сам видел. Покойник Фордзон не лучше был, хоть и другого пошиба. Да там все один другого стоят. Пауки в банке. Только вот…

Она запнулась.

Только вот сам Кучер. Странно — призналась Вера — но в этом типе она уловила что-то человеческое.

— Он, конечно, не говорил, но мне кажется, что я ему кого-то напомнила из прошлой жизни. Не знаю. Давнюю любовь, мать, дочь. Не знаю.

— А Фордзон?

— А этот начал за мной ухаживать. Если так можно назвать.

Вера сумела быстро влиться в шайку на роль соблазнительницы богатеньких «бобров». Подобная публика, разумеется, в ОДМО валила валом, и опытная разведчица умела с ними работать.

— Тоже сволочь, — припечатала она.

Да и вообще, она соображала быстро и метко, в том числе и за это ее стал ценить Кучер. А между Моментом и Фордзоном за нее разгорелось ревнивое соперничество. Фордзон вообще-то был повыше рангом, хотя оба входили в ближний круг. Кстати, у него Вера и вымутила пистолет — просто так, как игрушку, да еще наивно делала вид, что впервые в жизни видит подобное,

Я уже сообразил, почему его кончили на общем собрании, да еще при мне. Спросил Веру, и она подтвердила: да, пошли сведения, что Фордзон крысятничает — завел шашни с другой бандой…

Вот тут я напрягся:

— Да? А с какой именно?

И вновь не ошибся — Вера назвала группу спортсменов. Тем самых, о которых толковал Лощилин. Секция «Трудовые резервы» на Ленинградском шоссе, недалеко от метро «Сокол». Они еще ничего не совершили, никаких преступлений. Но слушок о них уже пошел.

— Для меня это немного загадка, — признала Вера. — Или даже не немного. Как Кучер узнал о них? Вот это мимо меня прошло.

Тут мои шарики-ролики в голове сильно закрутились, чувствуя, что здесь если не горячо, то уже тепло. Спортсмены. Спортсмены… Ладно, потом.

— Значит, пошел Фордзон работать налево?

— Пошел. Они захотели это подтвердить. И вот устроили этот спектакль. Заодно и тебя проверить.

Когда Фордзон с пеной у рта выступил против моего предложения, все поняли так, что он обязательно перельет золотую тему спортсменам. И Кучер сказал ключевое слово: крыса. А Гена с садистским удовольствием исполнил казнь.

Веру передернуло:

— Момент этот… Они, конечно, все там гады, но этот подонок хуже всех. Я убедилась. Ну да черт с ним! Ладно, он от нас не уйдет. Не хочу сейчас о них думать. Устала.

В последнее слово она вложила нечто больше, чем просто сообщение об усталости. Пальцы с изящным маникюром описали по скатерти сложную фигуру.

Пауза.

Вера опустила взгляд. Ее прекрасное лицо ее стало прекрасным и печальным. И я понял, что она ждет от меня каких-то слов. Тех или иных — но ждет.

Вот и еще один миг истины.

— Вера, — сказал я очень корректно. — Извини, если что… Мне показалось, ты не о том подумала.

Она помолчала. Пожала плечами:

— Я тебя поняла. Давай так: подумала, не подумала — неважно. Я не только о том подумала. А вот еще о чем…

Она повторила, что «Гена Момент нечисть еще та», и просто так вряд ли нас отпустил вдвоем.

— Не исключаю, что и эти трое — тоже его люди. Хотя нет, это маловероятно. А вот проследить за нами… Я потому и решила свернуть, на всякий случай. А что напоролись на шпану, это досадная внезапность.

Я усмехнулся:

— Ну, хвоста бы я срисовал. В метро хотя бы. Да и у тебя уже на этот счет, наверное, чутье. Распознала бы.

— Пожалуй, — согласилась она. — Но черт бы его побрал, мне не верится, что он так просто успокоится на этом! Ты будь осторожен.

Я и был осторожен, идя домой. Уж тревоги, неприятности я умею ловить издалека и создавать вокруг себя безопасную зону. Шел, незаметно проверялся — муха бы незамеченной не подлетела. Все, однако, было тихо. По ночным московским улицам если и струились недобрые тени и призраки, то матерого чекиста им не зацепить.

Отслеживая окружающее, я не забывал думать о главном.

Причем мыслить приходилось параллельно, в несколько уровней.

Первое — Вера очень толково сказала про то, что как-то уж больно легко нас отпустили эти урки. Подозрительно. За этим что-то кроется.

Что? Не знаю. Предстоит разгадать.

Ладно. Ставим пока зарубку в памяти.

Дальше. Я теперь — член банды Кучера. Контакты с начальством надо свести к минимуму. Но завтра обязательно надо связаться с Локтевым. Как? Вот о том и думал, шагая и держа обстановку под контролем.

В подъезде был особо настороже, хотя в сюрпризы здесь и сейчас не верил. Их и не было. Позже — будут, на сей счет к бабке не ходи.

Квартира уже уснула, хотя мне почудилось, что в комнате Нины торопливо скрипнул пол — возможно, подслушивала у двери. Но не уверен. Света в комнате не было.

Да теперь это неважно. Хотя из вида упускать нельзя.

Равно и то, что теперь за мной следят незримые глаза. Всегда, каждую минуту, каждую секунду помнить об этом. Каждый свой шаг сверять с ними.

Я и помнил. И план выработал соответственный.

Утром в полной униформе, с кобурой на боку и портфелем в руках я зашел к военному коменданту на Белорусском вокзале:

— Здравия желаю, товарищ майор.

— А-а, доблестная вохра, — с добродушной иронией приветствовал комендант. — Зачем пожаловали?

— За подмогой, товарищ майор, — серьезно сказал я и, подсев к столу, изложил ситуацию — естественно, в общих чертах. Что я офицер МГБ под личиной ВОХР, и что мне необходимо связаться с руководством в конспиративной форме.

— Ну, вы понимаете, — внушительно сказал я. — Специальная операция.

По лицу коменданта я видел, как в нем носится рой противоречащих мыслей.

А вдруг это мошенник какой-то? А вдруг он настоящий чекист? А? Вот ведь принесло на мою голову… Как бы не влипнуть в этой вилке так, что потом вылетишь отсюда командовать ротой где-нибудь в Туркмении или Забайкалье⁈ Чем бес не шутит…

Тут я понял, что и мне надо бы помочь коллеге.

— Вот что, — сказал я, — отлично понимаю: бдительность прежде всего. Сделаем вот как: позвоните на Лубянку. Полковник Локтев Лев Сергеевич. Объясните картину и передайте трубку мне. Вот телефон.

Я начертил номер на листке бумаги, передал майору. Увидел, как н его лице выразилось огромное облегчение: несомненно, нумерация лубянских телефонов ему была известна.

Он стал крутить диск черного рогатого аппарата. Вот пошел сигнал. Майор невольно подтянулся в кресле, как будто очутился перед лицом начальствующим.

— Здравствуйте! Полковник Локтев? Здравия желаю. Говорит военная комендатура Белорусского вокзала. Тут с вами хотят поговорить… Так точно, сотрудник ВОХР. Так точно. Передаю трубку.

— Лев Сергеич, — сказал я, — добрый день. Соколов. План начал действовать. Нужно срочно встретиться. И прикрытие.

— Понял. Жди. Передай трубку коменданту.

Тот слушал с замершим, напряженным взглядом:

— Так точно. Понял. Есть. Да. Есть.

И положил трубку.

— Товарищ полковник сказал вам дожидаться здесь, в моем кабинете. Сказал, что нам надлежит изучить график движения товарных составов и воинских эшелонов…

— Все верно. Добавлю только: ни одно слово из нашего разговора, ни одна буква, ни один вздох не должны отсюда выйти. Что сказано, все здесь же и осталось.

— Товарищ полковник так и сказал…

— И я так говорю. Давайте эти графики, будем смотреть.

Занятие оказалось неожиданно интересным. Абстрактно я такие вещи знал, конечно, но вот так практически сталкиваться не приходилось. Масштаб работы железных дорог изумил меня. И это всего-то год после войны прошел! Советские железнодорожники работали не щадя себя, на износ. Потому-то мы так быстро и подняли страну из руин. Не только на дорогах, везде — на заводах, стройках, в научных лабораториях — везде люди пахали день и ночь, не за страх, а за совесть.

Минут через сорок в кабинет вошли двое: вохровец средних лет и молодой элегантный штатский — в шляпе, костюме, галстуке.

— Владимир Павлович? Здравствуйте. Мы за вами.

— Отлично, — сказал я. — Спасибо! — это коменданту. — Все помните, что я сказал?

— Конечно! Конечно, това…

— Владимир Павлович.

— Владимир Палыч.

— Всего доброго.

Сопровождающие подвели меня к трофейному «Опель-капитану».

— Прошу, — вежливо сказал штатский.

Он сел рядом с шофером, а мы, два вохровца, расположились сзади. По улице Горького доехали до Садового кольца, повернули влево, помчались на восток. Мелькнули столь знакомый мне Каретный ряд, потом Цветной бульвар, Колхозная площадь. Ехали молча. Вопросов я не задавал, да и так понял, что едем на Казанский вокзал. Логика!

Наука мыслить не подвела с одной небольшой поправкой: заехали мы все же не на сам вокзал, а на станцию Москва-товарная-Рязанская. Как въехали на территорию, так штатский обернулся ко мне:

— Товарищ майор, наша задача — ходить, осматривать составы, вагоны. Выбираем товарный вагон для транспортировки.

И чуть заметно улыбнулся, давая понять, что в курсе нюансов операции.

Насколько вероятно было, что за нами следили? На мой взгляд — не очень, но ни в коем случае нельзя было это недооценивать. И мы втроем прилежно бродили по путям, рассматривали вагоны, жестикулировали, озабоченно покачивали головами. Собственно, мы и вправду выбирали вагон, в котором можно было бы разместить ящики суммарным весом полцентнера, а также достаточно комфортно разместить человек пять-шесть с оружием, боеприпасами и прочим снаряжением.

Наконец, штатский — его звали Валентин — сказал вохровцу:

— Серега, ты поезжай на «Опеле», а мы с Владимир Палычем дальше…

Мы зашли в грузовую контору, поболтались там, а потом ловко шмыгнули в тентованный кузов «студебеккера» — грузовые машины отъезжали от конторы каждую минуту. Выехали, колесили черт-те где — конечно, я не знал. Лишь понимал, что опытный водитель проверяется на предмет «хвоста».

Путешествовали мы так минут двадцать, пока грузовик не въехал в тоннельную подворотню, потом свернул вправо и остановился. Мотор затих.

— Прибыли, — доложил шофер.

Очередная «кукушка» — в каком-то захудалом райончике. Полковник Локтев, одетый в довольно затрапезное штатское, встретил нас в комнатке, обставленной с мещанским уютом. Валентин тут же откланялся, оставив нас вдвоем.

— Ну, докладывай, — Локтев улыбнулся.

Я давно уже привел рассказ в систему: хронология, ключевые моменты, наблюдения, выводы. Лев Сергеевич все слушал внимательно, спокойно. Немного его удивила только наша стычка с хулиганами.

— Где, ты говоришь? Между Малой Дмитровкой… то есть, между Чехова и Каретным рядом?

— Да.

— Совсем рядом с Лощилиным. Надо его расспросить, должен знать.

— Вот, — я вынул из портфеля «Беретту», завернутую в чистую ветошь.

Локтев внимательно рассмотрел пистолет, на всякий случай не беря в руки.

— Ладно, покажу нашим оружейникам. Так, давай подводить итоги.

Промежуточный итог был таков.

Бандиты Кучера клюнули на наш крючок. Теперь нам нужно убедить их окончательно. Самым натуральным образом имитировать приготовления к отправке «золотого эшелона».

— Через Шаталову, — сказал я. — Пусть к ней начнет липнуть какой-нибудь жирный котяра из Госбанка. И она все у него выведает.

Локтев секунды размышлял.

— Толково, — кивнул он. — Только Шаталова — личный агент Питовранова, это надо с ним согласовать… Ну, решим. Что ты так ненароком на нее вышел — по сути, хорошо. Значит, с разных сторон идем к цели. А насчет банкира, потерявшего от страсти голову — это идея, да. Ну, хорошо! Теперь далее.

И мы зашли с другой стороны.

Ведь банда Кучера интересовала нас не сама по себе, а как приманка. Теперь важно разогнать слух по блатному миру, что Кучер нашел золотую тему, и можно ее перехватить…

Тут мы с Локтевым не то, чтобы заспорили — мы оба увидели сложность этой задачи.

Ведь нам опять же не нужен был этот блатной мир сам по себе. Нам нужно было вытащить из него засевшего там «Игрека». Чтобы на «золотую жилу» клюнул именно он. Остальные нас не интересуют. Пока, по крайней мере.

Ну и как тут быть?

— Думать, — слегка усмехнулся Локтев. — Что делать? Думать, думать и думать.

— Уже подумал, — сказал я. — Немного, но есть. Что с Райпродторгом на Преображенке? Кто там сунул Осипова на должность завмага?

— Правильная мысль, — спокойно ответил он. — Сегодня же и навещу его. Возьму в оборот. По имеющимся данным, человечек гнилой, жидкий. Прижмешь — расколется. Помнишь, я говорил, что от Каплина интересные ниточки тянутся?

— Конечно.

— Так вот, к этому жуку из Торгсина одна такая нить ведет.

— Почему — из Торгсина?

— А в прямом смысле. Он там крутился до войны. Карьеру начинал. Ну, можно сказать, жизнь удалась. До сегодняшнего дня. Ну да черт с им! А вот вам, друг мой в майорском чине, надо будет переходить на полностью конспиративное положение. Отныне вы — начальник караула ВОХР на железной дороге. И…

Тут он слегка замялся.

— И? — подсказал я.

— Ну, это как начальство глянет… Но мое мнение: вам с Шаталовой нужно будет роман изображать. Что-то вроде Евгения Онегина с Татьяной Лариной.

Не скажу, что я был к этому не готов. Просто подивился тому, что судьба так упорно сопрягает нас с Верой. Я совершенно не собирался изменять Марии, несмотря на все Верины красоту и шарм. Но служба есть служба. Я счел нужным сказать:

— Она-то, может, и вроде Татьяны, да я в своем вохровском прикиде на Онегина не больно похож…

Полковник рассмеялся:

— На что намекаешь? На субсидии?

— Не без этого, — улыбнулся и я. — И потом…

Я сказал, что мне также необходимо делать загадочные набросы на некоего высокого покровителя в МГБ. Который и задумал, и якобы провернул это «ограбление века». Для вохровского начкара это просто нереально.

Полковник призадумался, кивнул:

— Резонно. Надо будет обсудить с руководством. Ну и, конечно, давай отработаем и погружение в среду, и способ связи.

Решили так: я должен буду в ближайшие дни отправиться сопровождать груз в составе караула. Совершенно натурально. Куда-нибудь не очень далеко, типа Казани или Куйбышева. Чтобы и самому специфику постичь, и правдоподобие было бы.

Видно было, что полковника увлекла идея. Стихия оперативных комбинаций явно вдохновляла его.

С этой нашей с ним встречи события как будто подхлестнуло. Дни побежали — не сказать, что понеслись, но ощутимо ускорились, замелькали незнакомыми лицами, километрами, столбами, проводами, стуком вагонных колес. Я в самом деле сгонял начальником караула в Казань, познакомился с рутиной охранной работы изнутри. Связь с Кучером держал через Кашалота. Я не ошибся: он на самом деле выполнял при лидере функции начальника штаба. Организатор, обработчик информации, аналитик. Меня, признаться, очень разбирало узнать, кто он в прошлом — я закинул этот вопрос Локтеву, но он, к некоторому своему удивлению, не нашел ответа, хотя обращался к Лощилину.

— Странно, — признался полковник в очередной беседе наедине. — Старик вроде бы все знает насквозь, а про этого типа ничего. Как будто прошлое у него отрезано.

Да. Возник он будто из ниоткуда, год назад, вот только кончилась война. И сразу стал правой рукой Кучера. И никто в шайке не вякнул. Все подчинились и главарю, и его начштаба.

У меня мелькнула было сумасшедшая мысль: а не есть ли он тот самый Игрек⁈ Разумеется, я промолчал об этом, а поразмыслив, признал, что догадка мимо кассы. Во-первых, масштаб для Игрека мелковат. Во-вторых, по известным нам описаниям тот внешне совсем другой. Даже с учетом прошедших лет. Версия померла, не родившись.

Что касается заведующего Райпродторгом, то Локтев не ошибся: торгаш оказался жидковат духом. Когда чекисты слегка прижали его, затрясся мелкой дрожью, со слезами на глазах признался, что за Осипова попросили «уважаемые люди». Естественно, наших ребят ответ не устроил, они потребовали конкретики. Районный служитель Меркурия попробовал было вилять, но с коллегами такое не прокатило. Признался: уважаемым человеком был заместитель начальника Мосгорторга. Ныне покойник. Умер весной. От инфаркта.

— Ну, оно и понятно, — прокомментировал Локтев. — Работа нервная. ОБХСС всегда рядом…

Маневр подозреваемого «валить все на мертвого» известен и начинающему сыщику. От допрашиваемого потребовали говорить правду и только правду. Тот горячо клялся, что он правдив, как набожная старушка в церкви на исповеди. Чекисты сурово качали головами, цедили с угрозой: «Смотри, проверим… Соврал — пеняй на себя».

— Ну и как? — спросил я.

— Пока черт его знает, — полковник нахмурился. — Проверяем. Если соврал, поганец, то ловко. К покойнику на самом деле много вопросов, а ответы у него в могиле. И связи обширнейшие. Были. Его пол-Москвы знало, и он всех знал. Говорят, все мог достать, вплоть до птичьего молока. Иконы какие-то старинные, золотые царские монеты… Проверяем, короче. Надеюсь на результат.

Что касается Таврина-Шиловой и Субачева, то от них еще толку не наблюдалось. Последнего, впрочем, строго изолировали, все его контакты с внешним миром пресекли, а вот «супруги» продолжали жить на конспиративной квартире под строжайшим наблюдением. Время от времени выходили в эфир. Откликов не было.

Наш «роман» с Верой стал чем-то вроде сенсации в кругах московского бомонда. Кто такой? — недоуменно шептались обо мне в уголках светско-богемной Москвы. Я появлялся на показах в ОДМО и иных престижных раутах, появлялись мы и в коктейль-холле на улице Горького, 6. Собственно, таких загадочных персонажей в московском полутени-полусвете тех лет было не мало. Модные франты появлялись как бы из ниоткуда — никто толком не знал, где они живут, кем работают… И в этом был некий шик, флер, тайна. Вот и я без особого труда стал изображать московского бульвардье, возникавшего в богемном мире и исчезавшего из него — и никто, конечно, там не знал, что я начальник караула ВОХР. А там, естественно, не знали, чем я занимаюсь на досуге.

Что касается «влюбленного банкира», то и такой персонаж возник в нашей пьесе. Сотрудник МГБ очень достоверно изображал работника Госбанка, изнемогавшего от тайной страсти — и когда он возникал близ Веры, я старался деликатно стушеваться.

Словом, комбинация работала, подготовка к отправке «золотого эшелона» тоже шла. Но… результатов не было. По идее, я и Вера должны были бы уловить интерес к себе со стороны «третьих сил». Но вот этого пока не замечалось.

Думая об этом, я возвращался в свою комнату после дежурства на вокзале. Время идет. Пока тихо…

Тихо было и в квартире. Лишь где-то негромко играла музыка.

Я отпер свою дверь — и застыл на секунду.

Прямо посреди комнаты, развалясь на стуле и усмехаясь, сидел Гена Момент.

— Приветствую! — воскликнул он одновременно вежливо и нахально.

Запустила сюда этого урода, конечно, Нина. А уж как они открыли дверь моей комнаты? Загадка.

Я ответил нейтрально:

— Взаимно. Чем обязан вашему визиту?

Гена, падкий на дешевый светский блеск, словесный в том числе, разулыбался, даже рассмеялся:

— Вы правильно ставите вопрос! Разговор серьезный. Требует особой обстановки, с глазу на глаз.

— Тогда смотрите, чтобы Нина нас не подслушала.

— Ни в коем случае! Я велел ей идти погулять. Она дисциплину не нарушит, не сомневайтесь.

Это похоже на правду. Нина должна бояться Момента до судорог, если хоть сколько-то знает его. А она знает.

И тут же я понял, о чем пойдет речь.

Ладно. Посмотрим.

— Хорошо, — сказал я, подсаживаясь к столу. — Сдается мне, что вы ко мне примерно с тем же деловым предложением, что и я к вам. Тогда, на Тишинском рынке. Готов выслушать.

— Очень кстати вы это вспомнили! — воодушевился Момент. — Я ведь точно помню ваши слова. Вот они: я не имею чести принадлежать к вашему миру. Так?

— И вряд ли буду, — спокойно продолжил я.

— Верно. Так и сказали. Вы ведь имели в виду преступный мир, конечно.

— Конечно.

— Так вот: не удивляйтесь. Я тоже к этому миру не принадлежу. Думаю, вы это заметили.

Я вновь прогнал в мозгу карусель ответов. Сказал с усмешкой:

— Хотите сказать, что вы принципиальный авантюрист? Ищете по жизни острых впечатлений. Игра, риск, хождение по краю. Без них, как без ярких красок. Тускло, серо, скучно.

Мне было противно говорить все это. Поскольку был противен сам этот гад: наглый, дрянной, с претензиями на псевдо-светское комильфо. Тошно слушать его, смотреть на его рожу, набриолиненные волосы, пробор волосок к волоску…

И тем не менее я должен делать все это. Никуда не деться. И улыбаться. И говорить. И слушать.

Он вновь рассмеялся:

— Возможно, и так. Но пусть это останется за кадром. Это интересно, конечно. Но впрямую к делу отношения не имеет. Между прочим, вы тоже не очень-то похожи на служащего ВОХР.

— Разумеется, — спокойно ответил я. — Но и это пусть останется за кадром. Мои мотивы и пути, которые привели меня на эту службу.

— Я вас отлично понимаю, — подхватил он. — Знакомо. Вот и договорились! Знаете, вся эта психология… Зыбкая почва. Оставим ее. Чисто деловые отношения.

— Согласен.

Эх, знал бы кто, чего мне душевно стоило сказать «согласен» такой мрази, с которой соглашаться не хочется ни в чем! Даже если бы вдруг выяснилось, что он болеет за одну со мной футбольную команду — ей-Богу, я бы стал болеть за другую.

— Очень хорошо, — произнес он с подъемом. — Тогда всякие ненужные морали и тому подобное тоже оставляем в стороне. Будем говорить прямо.

Прямая речь заключалась в предложении предать Кучера. Перевести «золотую тему» на другую банду. С абсолютно спокойным цинизмом он сказал, что он давно «сотрудничает» с этой другой. И находится вне подозрений.

Тут же он поспешил объяснить ситуацию с покойным Фордзоном. Тот тоже был нечист на руку, и его заподозрил Кашалот.

— А вас нет?

— Ну, — самодовольно усмехнулся Момент, — со мной ему где же тягаться! А этого придурка он расколол. Ну, тому и поделом. Как говорится, покойный не был нравственным человеком.

Я подумал, что подонок не все мне рассказывает. О чем-то он умалчивает. Но это неважно. Я слушал совершенно спокойно, с лицом, по которому ровно ничего нельзя было прочесть.

— Я вас понял, — столь же равнодушно и ответил я. — Как говорят американцы: ничего личного, только бизнес. Ваши предложения?

— Самые простые и понятные. Ваша доля будет больше. Размеры обсудим. Но сразу могу сказать: это будет куда солиднее. Да и саму операцию мы проведем гораздо лучше.

— Это почему же? Убедите меня.

— Да вы сами увидите. Несравнимо. Организация!

Слушая его и говоря сам, я прогонял возможные расклады с бешеной скоростью. Провокация? Реальная измена? Все может быть. От такого гада ждать можно всего.

Быть может все, но мне-то надо выяснить одно. Правду. Как?

А вот как.

Я внезапно изменился в лице, вскинул руку:

— Тише!

Он застыл.

— Что? — спросил шепотом.

Я чуть помолчал, и шепотом же ответил:

— Минутку.

Бесшумно встал, подошел к двери, вслушался. Резким толчком открыл.

Нет, в квартире все было тихо. Где-то вроде бы бубнило радио.

Постоял, послушал. Закрыл дверь.

— Привычка — вторая натура, — сказал я, возвращаясь.

Вот тут все решали секунды. Я мгновенно прикинул расстояние, время, свою скорость.

Шаг. Два.

Еще во время беседы, пока Гена упивался витиеватой речью, я незаметно расстегнул кобуру. И теперь все зависело от быстроты реакции моей и его.

Я сознавал, насколько опасной может оказаться недооценка Момента. Недаром у него такая кличка.

Но он Момент, а я опер МГБ. Чтобы какой-то уркаган стал быстрее меня? Да ни в жизнь.

Миг — и хлесткий удар рукоятью револьвера в башку. Повыше правого виска. Чтобы вырубить, но не убить. Даже не покалечить. Лишь бы он, тварь, отключился на минуту.

Так и вышло. Оглушенный Гена безвольно повалился со стула, но я подхватил его, бесшумно уложил на пол.

Наручники входят в комплект снаряжения начальника караула ВОХР. Я тут же использовал их, тем более, что мой удар оказался точно рассчитанным, можно сказать, ювелирным. Гена вырубился меньше, чем на полминуты.

Замкнув ему руки за спиной, я грубо покатал обездвиженное тело в английском костюме «Андерссон энд Шеппард» по полу, не жалея джентльменской одежды. Обшарил все карманы. Огнестрельного оружия не было, а смертоносная заточка — вот она, тут как тут. Естественно, я вынул ее, отложил в сторону. Деньги, документы. Первое я трогать не стал — мне его поганые деньги ни к чему. А вот документы просмотрел. Они оказались совершенно исправны.

Все это заняло минуту-две, за это время Момент стал приходить в себя. Пробормотал:

— Эт-то чего… Как понимать⁈

— Как предисловие к настоящему разговору, — сказал я. — Который только начинается. Ферштейн? Немецким языком владеете?

Я примерно представлял, в каком мутном очумении сейчас находится Момент. Но мне было необходимо, чтобы он меня понимал.

С силой приподняв потерпевшего, я усадил его на тот же стул, с которого он съехал.

— Сидим ровно! — предупредил я и тоже сел.

— Немецким? — пробормотал неверным языком Гена. — Ты что, думаешь?..

— Теоретически возможно, — усмехнулся я. — Но в данном случае не думаю.

Если он перешел на «ты» — ну, так тому и быть.

Видимо, еще не очень соображая, он попробовал пошевелить руками — ага, не тут-то было. Но приходил он в себя быстро, на лице не было глупого бессмысленного выражения, которое не раз я наблюдал у таких вот ошарашенных. И на войне, и не только. Мозги реально у мерзавца работали. Сейчас он усиленно соображал — как же так прокололся, как влип, и что делать в данной ситуации…

Я решил ему помочь:

— Вот что, гражданин Мигунов (так он значился в паспорте)… Хотя, какой ты, к черту, Мигунов! Момент и есть Момент. Ладно. Ты, полагаю, пришел в себя? Хорошо. Сейчас мы с тобой отправимся к Кучеру, где я и расскажу, как ты меня гнул на измену. Пусть решает, что делать. Если это проверка такая была — ну ладно. А если ты крыса по вашей терминологии — тогда разговор другой. Пошли!

Момент презрительно хохотнул:

— Дурак ты, вохра. Ну раскинь мозгой: хотели бы тебя проверить, так через Верку сделали бы. Она хоть и манекенша, но баба умная, она бы тебя раскрутила как пропеллер. И готово!

Не то от удара в жбан, не то от стресса Момент растерял свой «интеллигентский» выговор. Начал выражаться примитивно.

Теперь хмыкнул я:

— Не убедил. На ходу сочинил аргумент. Ну-ка придумай что-нибудь получше.

Он заерзал на стуле. Я рассчитал правильно: он явно решит, что я сомневаюсь. И можно найти в моем сомнении лазейку.

— Да ты включи думалку-то, говорю! Как думаешь, кто у Кучера главный мозг? Генеральный штаб?

— Думаю, Кашалот.

— Правильно! Вижу, умеешь. Так вот: он бы никогда на меня эту миссию не возложил. Если уж совсем идти на откровенность, то из-за него я и начал искать обходные пути. Ну то есть как? — поспешил сказать он. — Я же в самом деле одинокий парус, как в стихе у… Пушкина…

— У Лермонтова.

— Ну да, да. Когда-нибудь да завинтил бы в неведомую даль. А тут этот троглодит. Я же чувствую: будет он под меня копать! Ну вот я и пошел искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок… Это опять не Пушкин?

— Здесь не урок литературы. Говори по делу.

— Увы, в классической поэзии слабоват, каюсь. А по делу все сказал — предложение в силе.

Момент вернулся к изящной словесности.

Я сделал вид, что задумался. То есть, я вправду задумался, но мне необходимо было дать это понять Моменту.

Получилось. По его роже я увидел, как в нем забрезжила надежда.

Ну, мне того и надо. Я выстроил план действий. Правда, требовалось подкрепление.

— Ладно, — сказал я. — Проверим. Пошли.

— Куда?

— Без вопросов.

Телефона в квартире не было. Был на первом этаже в коммуналке вроде нашей — когда и почему его установили, не знаю. И весь подъезд, если не дом, бегал звонить. Наверняка жители этой квартиры осатанели бы от нашествий, но кто-то ушлый придумал за каждый звонок брать деньги по таксофонной таксе. На общеквартирные нужды.

— Идем, — я взял Момента под руку. — Пика твоя пока здесь побудет. Делай вид, что руки за спину заложил. Гордо и независимо, — усмехнулся я.

Гена, видимо, понял, что расспросы бесполезны, да и вообще со мной шутки плохи.

Мы зашли в квартиру с телефоном. Я был очень любезен с открывшей нам дверь молодящейся дамочкой в бигудях и «китайском» халате. Сказал пару удачных комплиментов. Ей это пришлось как маслом по душе, хотя она больше зыркала на респектабельного Момента. Он на самом деле очень натурально держал руки за спиной, отчего в целом обрел вид чванливый, что дура в папильотках приняла за аристократизм.

Я позвонил в службу ВОХР Белорусского вокзала — слава Богу, наткнулся прямо на своих ребят, приданных мне в усиление. Шифрованным текстом попросил их прибыть с машиной. И они через четверть часа подъехали на старенькой «Эмке». Двое. Оба в вохровской форме.

У меня как гора с плеч свалилась. Уж теперь-то мой пленник зафиксирован надежно. Хотя, если правду сказать, вел он себя вполне спокойно, вернулся в богемный облик, раскованно острил — вообще повел себя самоуверенно. И вот тут я, пожалуй, признал, что он не врал.

А он как бы между делом спросил:

— Можно узнать, с кем был этот телефонный разговор?

— У меня своя команда, — спокойно ответил я. — Такие ведь дела в одиночку не делаются.

— Ну, это само собой, — сказал он с облегчением.

Мои двое ребят были молодые сотрудники — один младший лейтенант, другой старшина МГБ. Саша и Сережа. О прибытии оповестили двумя гудками со двора, мы с Моментом вышли, я усадил его на заднее сиденье, сам сел туда же.

— Это что за гусь? — небрежно осведомился Саша, сидевший пассажиром.

— Да тот еще, — в тон откликнулся я. — Лапчатый. Ну что, — повернулся я к нему, — вот тебе и шанс доказать, что ты не врешь. Поехали к твоим.

— Поехали, — с готовностью сказал он.

— Куда?

— На «Сокол». А там покажу.

Только он назвал местность, как я сразу понял — едем к «спортсменам», о которых говорил Лощилин. Ни секунду не сомневался.

Машина вырулила на Ленинградский проспект, помчалась мимо стадиона «Динамо», мимо Ходынки. Вот метро «Аэропорт», вот и «Сокол».

— Налево, на Песчаную, — подсказал Гена и обратился ко мне: — Владимир Палыч, ты бы сблочил мне браслеты, а? Неавторитетно мне в них тут показываться.

В словах негодяя был резон, а дело есть дело. Снял я с него наручники. Вряд ли он рыпнется, не дурак же.

Момент с наслаждением растер окоченевшие запястья.

— Надо уметь ценить свободу! — философски изрек он. — Вот тут опять налево, там будет спортплощадка, так нам туда.

Все точно.

Спортплощадка оказалась небольшой, но очень многолюдной. Целая толпа азартно играла в городки — и стар, и млад, швыряли биты, поднимая пыль. Орали, галдели. Кто-то корячился на турнике.

Притормозили.

— Сережа, ты в машине остаешься, — сказал я шоферу. — Саша, идем со мной. Выходи, пассажир, — я подтолкнул Момента.

Тот провел нас в административное здание. К двери с табличкой «Тренерская». Без стука толкнул эту дверь:

— Прошу!

Двое молодых мужчин в спортивных костюмах с эмблемой «Трудовые резервы» воззрились на людей в униформе ВОХР с нескрываемым изумлением. Но потом они разглядели Момента, маячившего за нашими спинами, и на лицах выразилось облегчение.

— Принимайте гостей! — с подъемом воскликнул Гена.

— А-а… — протянул один из двоих, рослый лысоватый парень. — Это и есть твои компаньоны?

— Ну, что я говорил? — сказал Момент не столько им, сколько мне. — Я пришел к вам с открытым забралом!

— Кого забрал? — не понял второй из физкультурников, рыжеватый, плечистый, атлетического сложения.

Эта нелепая фраза вызвала улыбки и даже смех, и Момент — тут надо отдать ему должное — с каким-то даже артистизмом познакомил присутствующих.

Лысоватого звали Павел, рыжеватого — Клим. И разговор пошел без предисловий, сразу о деле. Можно было не стесняться, не юлить.

— Значит, золотой эшелон… — промолвил Павел. — Слышал, слышал. Что ж, это дело интересное.

В данном дуэте он явно был лидером. Клим обретался на второй линии.

Техническая сторона дела была ясна. Момент уже успел поделиться со спортсменами моим проектом. Суть вопроса была в том, как перехватить инициативу у банды Кучера.

И вот тут-то выяснилась любопытная вещь. Спортплощадка на «Соколе» оказалась частью разветвленной организации. Всего лишь одним ее подразделением. Я мигом вцепился в эту мысль:

— Ну, если так, ребята, тогда о чем разговор? Переговоры мы должны вести с вашим начальством. Верно, Саша?

Тот подтвердил мой вопрос энергичным кивком. И даже добавил значительно:

— Даже смешно говорить.

— Совершенно справедливо, — подхватил наши слова Момент, очевидно, не менее нас заинтересованный в выходе на верхушку группировки.

Клим с Павлом переглянулись. Ясно было, что они сейчас находятся в позиции «хочется и колется».

— Ну что вы теряете? — сказал я. — Просто скажите своим шефам. Их дело, принимать, не принимать предложение. А со стороны Уголовного кодекса у вам никаких претензий нет. Ну, пришли к вам два вохровца. Поговорили о системе охраны на стадионе. Все!

Договорились. Связь решили держать через Момента.

С ним мы расстались на выходе со спортивной территории.

— Мне тут надо еще кое-куда, — объяснил он. — Между прочим, у тебя на квартире одна моя штучка осталась…

— Ну вот когда придешь с конкретным предложением от них, — я кивнул на стадион, — тогда и заберешь. Жду.

И мы уехали.

С Локтевым мы теперь из предосторожности не встречались, связь держали через Веру. На одной из «кукушек» на Рождественском бульваре я надевал роскошные прикиды — надо сказать, что гардероб исправно обновлялся новыми шляпами, галстуками, штиблетами, а костюмов было всего два, правда, шикарных. Не «Андерссон энд Шеппард», но все же. И великолепный светло-бежевый плащ. Я успешно комбинировал все это, наряжался заправским франтом и шагал в ОДМО. Там даже знакомства свел с местными завсегдатаями, у которых считалось дурным тоном спрашивать друг друга о том, кто кем работает, да где живет… Правда, один юнец по наивности полез было ко мне с расспросами, на что я кинул свысока:

— Молодой человек. В порядочном обществе об этом не говорят.

Сразу отстал.

Назавтра после знакомства со «спортиками», как я мысленно их прозвал, отправился на модный показ. Девушки грациозно дефилировали, но сцене, сдержанно улыбались — ей-Богу, Вера мне показалась прекраснее всех. Хотя, кто знает, я все же смотрел на нее иными глазами. Публика в зале была самая пошло-пафосная, прямо потомки нэпманов — честно сказать, я поражался, откуда в послевоенной Москве полезла эта порода советских буржуа, рантье, что ли, с полными карманами денег, с золотыми часами, перстнями, зубами. Они со слюнявым вожделением смотрели на красивых женщин, видимо, считая возможным купить эту красоту своим богатством…

После показа мы с Верой встретились в условленном месте, пошли прогуляться по Кузнецкому в сторону ЦУМа и Большого театра. Шли, улыбались — два роскошных представителя столичного бомонда. Но по мере рассказа я видел, как взгляд девушки становится озабоченным.

— Ты знаешь, — сказала она, — не обольщайся насчет Момента. Что он такой покладистый вдруг стал. Мол, ничего личного, дело есть дело. Поверь мне, я всякого отребья повидала в жизни. Так вот: это самый мерзкий и двуличный гад, какого я только видела. Запросто может улыбаться человеку, и при этом ненавидеть до глубины души. В любой момент готов убить его, и ни рука не дрогнет, ни жалости малейшей. Только ненависть смертельная. Но будет совершенно любезен, даже обаятелен — ну такой джентльмен, такой денди… Умеет он это, есть такой… талант поганый, что ли. Понимаешь?

— Конечно, — сказал я. — Чего ж тут не понять.

Она чуть помолчала и сказала:

— Имей в виду: он тебя, скорей всего, уже так ненавидит. Ты был сильней его, унизил его. Для него это невыносимо. Адское пекло. Он точно будет ждать момент, когда отомстить. Пойми это!

— Понял, — я усмехнулся. — Не бойся за меня. Учел, на самом деле, я не шучу. Но это присказка. А вот теперь сказка.

И я сказал, что есть у меня чуйка — зацепили мы хвостик того, что ищем.

Тут я употребил словечко «спортики», которое Вере очень понравилось.

— Как ты сказал? — рассмеялась она. — Спортики?

— Так и сказал.

— Ну-ну. И что дальше?

— А вот давай порассуждаем.

И я рассудил так: если Игрек вздумал строить параллельный преступный мир, то вряд ли бы он нашел для этого лучшую среду, чем спортивная. Умный, гад. Он это просчитал. Отбирал сильных, жестких, самолюбивых. Кто видит цель и не видит препятствий. Сначала для диверсионно-разведывательных целей. Потом для себя. И вот теперь у него небольшая личная армия. А сам он, сволочь, где-то рядом.

Вера чуть встрепенулась:

— Кстати! Не помню, говорила я или нет? Про зама Мосгортогра. Покойника, чьи связи начали копать.

— Нет. От тебя еще не слышал.

— Нашли от него ниточку к братьям Старостиным. Был связан с ними. Так что спортивная версия подтверждается. Но нить оборвалась вместе с ним.

Я мысленно ругнулся. На самом деле нить оборвалась, и какая нить! Покойник бы мог вывести нас куда надо. Если не в самую десятку, то в девятку минимум.

Но теперь чего жалеть! Есть то, что есть.

— Слушай, — спросил я, — а как ты считаешь: не врал Момент, что он к уголовному миру не принадлежит? Волк-одиночка в тайге.

— Где прокурор — медведь? — усмехнулась Вера. — Думаю, да. Не врет. Он вообще позер. Может себе во вред выпендриться. Хотя не дурак, что уж там говорить.

— А зачем Кучер тогда его взял в ближний круг?

— Ну, толк-то от него есть, это надо признать.

Тут Вера пояснила, что Момент, служа связным между бандой Кучера и богемным миром, несет в «общак» приличную прибыль. Во-первых, играет по-крупному. На подпольных «катранах». И выигрывает. Без шулерства. Там ведь все очень по-взрослому. Мошенничать себе дороже. Поймают на этом — перо в бок, мясо в речку. Может, и в фигуральном смысле, но могут и в самом прямом. Здесь уж как фортуна взглянет.

Так вот, играет там Гена без жульничества и выигрывает. Соображает хорошо. И в общак заносит строго по уговору, отлично сознавая, что в этом случае крысятничать незачем. Тоже дороже выйдет.

А во-вторых, крутясь в свете-полусвете, Момент находит выходы на состоятельных людей — и официально богатых, вроде известных артистов, писателей, спортсменов, и всяких подпольных буржуа. Несколько квартир уже обнесли. Размеры похищенного впечатляют. Кражи не раскрыты.

— Вот это пока закрытая книга для меня, — признала Вера. — Подозрения есть, что все взломы по наводке Момента. Или даже с прямым участием. Но только подозрения. Их к делу не пришьешь.

— Понятно, — сказал я.

— Между прочим, есть команда: мой «банкир» мне сегодня шепнул, что отправка эшелона на той неделе. Передай этим…

Вера не смогла, вернее, не захотела найти подходящее словечко для бандосов.

Я вмиг сообразил:

— Ну, не столько он шепнул, сколько ты из него вытянула. Верно?

— Правда, — негромко засмеялась она. — Так и передай.

— А ты сама?

— А я, скажи, пока не могу. Есть дела поважнее.

Проводив ее до Каретного, я поспешил обратно на Рождественский. Появляться в пижонском виде на Тишинке было ни к чему.

Вообще, можно усмехнуться: я представал в летней Москве 1946 года в трех лицах. Прямо как… ну, будем поскромнее. Служащий ВОХР в скромной униформе, блестящий шевалье в бостоновых костюмах, и безликий работяга в кепке, стареньком пиджачке, сапогах — примерно в такой амуниции тогда шлялось пол-города.

Именно этот облик я и принял на «кукушке». Денди превратился в пролетария.

Я ехал домой и всю дорогу размышлял. Логика упорно приводила меня к спортобществу «Динамо» — по всем признакам где-то рядом с ним должен обретаться Игрек. Но черт возьми, какая ненадежная наводка! Нет, надо еще что-то, еще какой-то меткий рывок мысли. Вот его-то мне и не хватает.

Продолжая думать об этом, я направился на рынок, надеясь там как-то пересечься либо с Кашалотом, либо с Моментом. Лично с Кучером — конспирация не позволяла. Где искать этих двух, я пока не представлял, но чекистскую смекалку ведь никто не отменял.

Тишинский рынок — смесь Ноева ковчега с Содомом и Гоморрой. Здесь все шумело, орало, пьяно пело-хохотало, торговало и ругалось. Конечно, за карманами своими тут надо было следить в четыре глаза, но мне моих двух оперских хватало. Они все видели. Когда какой-то оголец лет тринадцати навязчиво закрутился вокруг меня, и я улучил момент и негромко сказал ему:

— Тебе чего, шкет? Поймаю — руки вырву. А я поймаю.

И его как ветром сдуло.

Я побродил, потолкался в толпе, приценился — в принципе, тут было все, только все дико дорого. Я не собирался ничего покупать, просто любопытно. И разумеется, я высматривал приближенных Кучера, но они что-то не наблюдались.

Зато высмотрел нечто иное.

Еще издалека я обратил внимание на группу людей, явно объединенную каким-то интересом. Эта группа была похожа на зрительский круг, и время от времени она взрывалась залпами хохота. Из любопытства я пошел туда.

Еще по пути понял, что стержень группы — невысокий сутулый старичок с необычно длинными седыми волосами, странно выглядящими в эпоху коротко стриженых и бритых голов. И одет он был странновато: в некогда явно дорогом и модном темном сюртучке, не то бархатном, не то велюровом, но давным-давно облезлом и потертом. А уж штаны и башмаки — днище днищенское. Наверное, дед носит их со времен Первой пятилетки.

Этот старикан очень энергично жестикулировал, и я слышал его резкий, высокий голос, но слов было пока не разобрать.

Как-то внезапно до меня дошло, что он и есть тот самый местный потешный поэт, от котором я слышал от Коли. Хм! Ну-ка, в самом деле интересно.

Подошел я так аккуратно, чтобы на меня не обратили внимание. Никто и не обратил. Стал слушать.

Сей аксакал говорил следующее:

— Мы с Сережкой в Питере… то есть, в Ленинграде в «Англетере» двое суток гуляли. Дым коромыслом! А здесь в кафе Филиппова…

— Да ты врешь, как всегда, — выкрикнул кто-то из толпы.

Старикан надулся как клоп:

— Кто врешь? Я врешь? То есть, вру. Это я-то?

— А кто же еще! — гоготали в публике.

Дед с достоинством переждал смех.

— Все вы дураки, — заявил он.

— А ты умный, ага.

— Ну, по крайней мере, мы с Сережкой… — начал было выступающий, но его развязно перебили:

— Да ну, Борисов, что ты все талдычишь: мы с Сережкой, да с Володькой, да с Лилькой… А ты свое что-нибудь скажи! Ну?

Так — подумал я. Борисов, значит. Так.

— Свое? — сочинитель приосанился.

— Свое, свое!

— Ладно.

Он вдруг принял горделивую позу, взмахнул правой рукой:

Дверца распахнулась, вошли двое. Первый — здоровенный детина ростом под два метра, второй не столь высокий, но тоже мощный.

Гена вскочил, сунул руку за пазуху.

— Сядь, гнида! — рявкнул на него Кучер.

Я вмиг понял, что к чему.

— Убью! — вскричал Момент. — Кто сунется — труп!

— Балда, кончай его, — велел Кучер. — Ссучился, падла.

Я мыслил быстро, Вера тоже. Одна мысль на двоих: в эту секунду негодяй Момент нам дороже всякого сокровища. Теряем его — считай, теряем выход на «спортиков». И все дальнейшее — туман.

В такие мгновенья работа мысли — это «Вальтер» в руке и огонь на поражение.

Выстрел — и левый глаз Кучера превратился в страшную багровую дыру. Выстрел — и пуля пробила правый висок Кашалота. Оба обмякли и свалились так, будто не люди, а тряпочные куклы.

Бах! Бах!

Это уже Вера выхватила свой «бэби-Браунинг» и влепила две пули великану Балде. Калибр 6,35 — конечно, не бронебой, но дуплет свалил даже такого дылду. Он грузно повалился навзничь, неудачно пытаясь схватиться за складские стеллажи. Рука сорвалась, рухнул.

Из четверых остался один — безымянный крепыш. Этот уже успел проскользнуть вглубь помещения. Как⁈ Черт его знает.

При виде моего ствола он дернулся туда-сюда, бросился к двери. Я вскинул «Вальтер», нажал спуск…

Осечка.

Черт! Я дернул кожух-затвор, неисправный патрон вылетел прочь. Пока делал это, коренастый шмыгнул в открытую дверь. Только его и видели.

— Сбежал, гад! — процедил я.

— Дергаем отсюда! — взвизгнул Момент. — Там ход есть, я знаю.

Не поспоришь.

— Вера, бежим!

Я крикнул это — и поразился, что она не реагирует. Больше того, не смотрит на меня. Веки полуприкрыты, взгляд вниз.

— Вера!

Она стала медленно клониться вперед — уже бессознательно, но из последних сил еще борясь с неизбежным.

И вдруг из уголка ее рта побежала струйка крови.

— Он ей в спину… Вот!

Момент метнулся вперед, схватил что-то на полу.

Я бросился к девушке, подхватил ее, ощутил пугающе неживую тяжесть тела.

Гена показал мне окровавленный штык-нож от винтовки СВТ — собственно, кинжал с длинным обоюдоострым лезвием. И приспособлением для крепления на оружейный ствол. Тут же кинул штык на пол.

— Вера! Вера! — отчаянно восклицал я, уже понимая, что не дозовусь, что это все, она уходит от нас, и не услышу я ее последних слов, и сам ничего не смогу сказать ей на прощанье. И не увижу больше никогда.

— Уходим, вохра! Уходим! Ты ей ничем больше не поможешь. Нам теперь бы самим себе помочь!

Мне было дико сознавать, что этот гад прав. А он был прав. Я офицер госбезопасности, я на задании, которое надо выполнить. И ничто не должно быть мне помехой. Сделай или умри. Иначе никак.

И я осторожно опустил теплое, но уже безжизненное тело на пол. И ринулся вслед за Моментом между высоченных стеллажей.

— Вот тут, — бормотал он на бегу, — тут выход в переулок, оттуда во дворы… Я тут насквозь все знаю. Уйдем! Там уже шухер, поди. Сюда!

Мы неслись по каким-то подворотням, дворикам, проскакивали в узкие щели между сараями, сквозь заросли деревьев и кустов. Ветви хлестали меня по лицу, по шее, чего я почти не ощущал. Вообще эти минуты потом казались призрачными — то ли было это со мной, то ли не было — этот бешеный ночной бег по московским закоулкам.

Наконец, Гена остановился.

— Все! Все, вохра. Оторвались. Теперь им нас ни в жизнь не найти.

Он плюхнулся прямо на землю, тяжело дыша.

Я огляделся, насколько позволяла полутьма. Луна ныряла в облаках, но осмотреться худо-бедно можно было.

Момент, видать, и вправду знал окрестные места как свои пять пальцев. Это был дворик-не дворик, а какой-то пустырек, с одной стороны ограниченный забором, с других — всякой растительной дичью. Сдержанный шум мегаполиса доносился сюда так, будто Москва была не вокруг, а где-то за черт-те сколько верст.

Гена начал приходить в себя, к нему стал возвращаться его фирменный блудливый юморок:

— Вот тебе и приключенческий роман… Майн Рид, майн готт! Слушай, Владимпалыч, а в тебе есть литературный дар? Не замечал? Может, опишешь этот сюжет?

Так. Надо сбить этот шутовской настрой. Вернуть гаденыша в психологическую оборону.

— Я сейчас другой сюжет распишу, — пообещал я. — Как они тебя поймали? Игрок хренов! Где ты прокололся?

— Да черт его знает, — в голосе проскользнули виноватые нотки. — Кто-то сдал, какой-то бес.

— Разумеется. Зато разговоров-то было: я, да я, да голова моя! Да ни в жизнь… Ага, как же. Щелкнули, как семечку.

— Ну, допустим, это не совсем так. Хотя в целом признаю: проглядел. Это Кашалот, конечно. Больше некому. Одна такая голова там. Машина Тьюринга! Недооценил. Да. Недооценка противника — огромный минус. И ведь знаю я это! Горел на том, случалось. Нет, опять на те же грабли…

Он еще немного побалаболил на отвлеченные темы, а я с холодной ненавистью думал о том, что из-за этого скота погибла Вера, и больше всего мне сейчас хочется выхватить «Вальтер», продырявить и заткнуть выродка. Но я этого не сделаю. Даже вида не подам. И не потому, что будет слышно. А потому что он сейчас мой главный шанс, моя надежда. И уж не знаю, смешно это или нет — но и он в данную минуту наверняка ненавидит меня не меньше. Но вида не подаст: он сумел выработать в себе умение скрывать чувства. Но и это опять же не главное. Главное — что и я для него нить, на которой держится золотой куш. Игра, где можно сыграть. Да, можно и сгореть. Но можно и сорвать такой банк, что раз в жизни. И пока он во мне заинтересован, он мой верный союзник.

Мысленно я усмехнулся этому, внешне оставшись невозмутимым.

— Ладно, — прервал я его устный трактат. — Что было, то было, а вот что будет? Нам же теперь надо на дно залечь. Есть мысли?

— Тебе-то залегать незачем. Никто не видел, можешь быть уверен. Кашалот если что организует — промахов не будет.

— Единственный промах — на тот свет отправился.

Гена хрипло рассмеялся:

— Так этого он не мог учесть! Они же рассчитывали только меня кончить. А для тебя-то я — волшебный фонарь, так? Ты не мог меня потерять.

Теперь он рассмеялся победно.

— Ну, это взаимно, — сказал я. — Ты тоже.

— Согласен.

— Ладно, давай к делу. Тот, что убежал — кто это?

— Борька-то? Это Борька Квач. Подручный Балды.

— Квач?

— Да. Погоняло такое.

— Откуда?

— Ну что ты, Владимир Палыч? У меня в жизни слишком много задач, чтобы о таком думать.

— Тоже верно. Так что он?

Момент уже успел крутануть в голове свою аналитическую машину. Выдал результат:

— Ну, тебя он вряд ли знает. И уж ментам точно не расскажет. Однако, рисковать нельзя. Он может просто тебя увидеть случайно где-то на Тишинке.

— Логично, — признал я.

— Еще бы, — в голосе Момента послышалось самодовольство. — Поэтому… Когда отправка вагона?

— Послезавтра или третьего дня. Вряд ли позже.

Гена кивнул. Похоже, у него была такая же информация. Что не удивительно.

— Поэтому ты прав. Залечь надо. Эти пару дней тебе придется где-то перекантоваться. И чтобы у твоих начальников никаких подозрений не было.

— Решу вопрос.

— Где?

— Не твое дело.

— Согласен, не мое. Но контакт нужен. А хотя… — перебил он сам себя, — хотя давай так: завтра… ну часов в пять пополудни. Да. Самое лучшее. Там, на спортплощадке на Песчаной. Только чтоб железно!

— Чугунно. Буду.

— Так. Палил ведь ты не из штатного Нагана?

— Заметил?

Он ухмыльнулся. Я сказал:

— А ты куда сунул руку? Пугал их, что ли?

— Ну вот еще! Я что тебе, пугач? Пушку с собой взял. Как без нее на это толковище идти? Никак!

И вынул из нагрудного кармана все то же нечто в духе маленького «Браунинга».

Сколько таких трофейных «жилетников» расползлось по стране во время и после войны — не счесть.

— Ясно. Ну, а сам-то где думаешь перекантоваться?

— А вот это уже не твое дело, Владимир Палыч, — нахально съязвил Момент.

— Да нет, — возразил я. — Как раз мое. Ты-то не кто иной, как первый подозреваемый в этой стрельбе. А я тебя потерять не могу, что правда, то правда.

— Это да. Но ты не переживай. Я так схоронюсь, что ни менты, ни урки не найдут. Гарантия!

Я подумал, что Момент, конечно, хитрейшая паскуда, и в самом деле, так может забуриться в грунт, что никакой уголовный розыск не сыщет. Но гарантии тут быть не может, ибо мало ли что. Впрочем, гарантии не может быть нигде, ни в чем и никогда. Фортуна в помощь!

— Ясно, — повторил я. — Ну что, будем разбегаться?

— Пожалуй, — Момент встал.

— Как отсюда выбраться-то? Я тут как на другой планете.

— Да это просто. Смотри: вот этой тропинкой пошел, пошел, вышел в проулок. Направо. Пошел по нему, дошел до улицы. Налево. Пошел по ней — выйдешь примерно к Белорусскому. А уж там сориентируешься.

— А ты куда?

— А у меня свой маршрут. Значит, завтра в пять на Песчаной. О кей?

— Сегодня.

— Чего?

— Я говорю — уже сегодня. Время час без малого.

— А! Точно. Ну, арривидерчи!

— Лингвист хренов, — процедил я сквозь зубы и двинулся указанной тропой.

Лингвист-не лингвист, а все верно сказал. Безлюдными путями я вышел к Белорусскому вокзалу. Редкие авто с зажженными фарами еще проносились по мостовым, а прохожих не встречал. Правда, откуда-то из подворотен голоса, даже музыка доносились, а в одном из дворов хриплый мужской голос с пьяными слезами горланил:

Помимо знакомых «спортиков» Павла и Клима, в комнате оказались двое незнакомых мужчин.

Это в первый миг мне так показалось. А во второй и далее — ларчик открылся.

Один из этих двух почему-то был в кепке. Сидел, развалясь и ухмыляясь. И по этим характерным повадкам я узнал Момента.

Но Бог ты мой! Как же он сумел так несложным гримом изменить внешность! Всего-то навсего — кепка и накладные усы. Ну и правда, общий стиль «советский простолюдин». Грубые пиджак, штаны, ботинки-«говнодавы». Все это в сумме и сделало Момента неузнаваемым. Ну ладно, я опер, у меня взор наметанный. А вот кому другому — да если он еще ссутулится, походку изменит — да ни за что не распознать.

В самом деле талант, ничего не скажешь. И главное, где он, пакость, взял фальшивые усы⁈

— Что, Владимир Палыч? — с торжеством воскликнул Гена. — Не узнал?

— С первого взгляда — нет, — признал я.

— Но со второго — да, — сказал незнакомец.

Этого я точно не встречал. Но ощутил, как в голове завертелся вихрь фраз из словесных портретов, составленных путем тщательных, многочасовых допросов Субачева и Попова — тех, кто хоть как-то, когда-то видел разыскиваемых.

Рост — средний, лицо — округлое, волосы — темно-русые… Особых примет не имеет… При разговоре немного щурится, усмехается… Имеет привычку при размышлениях оттягивать мочку уха рукой…

Так. Значит, надо мне этого типа заставить размышлять. И посмотреть — схватится за ухо или нет.

— Второй взгляд, — сказал я, — уже неотличим от третьего. И от четвертого, и пятого… И семьсот сорок восьмого.

Сказал я чушь, но цель была — озадачить. Достиг: тип слегка сощурился, посмотрел на меня недоверчиво.

— Хм, — произнес он. — Ну, это спорно.

— Однако спорить не будем. Времени нет. Итак: отправка завтра в четырнадцать тридцать. Вам надо бы отправиться на местность с утра, все посмотреть в натуре. Каждую тропку изучить, каждый пенек запомнить. Все рассчитать как можно точнее. Тогда все получится. Давайте карту.

Я это сказал приказным тоном — и Павел беспрекословно вынул из стола отличную топографическую карту. Железнодорожная линия Москва — Коломна здесь была изображена во всех подробностях.

Но карта картой, а местность местностью. Будущие налетчики тоже это понимали. Рассматривали внимательно. Я веско внушал:

— Старайтесь мысленно превратить карту в живой пейзаж. В воображении. Представьте, как бы выглядело это поле. Трава, цветы. А вот дорога через него. Вот перелесок. А вот геодезическая мачта. Вот она, смотрите. Представили?

Смотрели с интересом. Мне удалось загрузить мозги. И вот безымянный без особых предмет человечек крепко ухватился за мочку правого уха, потянул вниз…

Есть!

Сработало. Этот тип — «Костя», связной. Он, правда, так и не представился, но теперь это не обязательно. Теперь можно даже душевно ликовать! Мы точно вышли на Игрека. И он, конечно, завтра будет на месте. Теперь даже и сопоставить его личность с кем-то из спортклуба ВВС не столь уж важно. Хотя, конечно, было бы полезно.

Надо признать, что Момент вел себя очень корректно. Я бы сказал — воспитанно. Карту изучал дотошно, с вопросами не лез, да и вообще помалкивал. Павел с Климом тоже, но они были подчиненные по отношению к «Косте». Поэтому языки попрятали.

А тот подергал себя за ухо, протянул:

— Ну что ж… Будем готовиться.

— Конечно, — сказал я, встав и прохаживаясь по комнате. — Подумайте — возможно, и сейчас стоит отправиться на местность. Изучить получше.

— Подумаем, — ответил Костя, но невнимательно. Видимо, уже соображал, как будет он докладывать боссу. То есть Игреку. А может, кому-то пониже рангом.

Я озабоченно глянул на часы:

— Ну, граждане сообщники, как будто все сказано. Осталось сделать. Мы со своей стороны готовы. Кстати: Сергей и Александр, — я кивнул на своих ребят, — будут со мной. Мне удалось протащить их в свой караул.

Парни усердно закивали головами. Саша объявил:

— Сделаем, как в аптеке, Владимир Палыч. С точностью до грамма.

— В нашем случае — до метра, — сказал я. — Но в главном ты прав.

На обратном пути я думал о том, что машина запущена — я лично приложил к этому не мало усилий, а теперь все закрутилось автоматом, без меня, и в гигантских масштабах. Словно я Алладин, выпустивший на волю джинна. Немного странно было сознавать это.

Конспирация соблюдалась свято: ребята довезли меня до самого подъезда дома на Рождественском, полметра до подъезда. И Локтев попозже пришел в измененном виде: в длинном плаще, шляпе, с зонтиком. По погоде: небо хмурилось, чуть накрапывал дождь.

Со стороны эта Пинкертоновщина может показаться вздорной потехой, но мы-то изнутри знаем, насколько важно не пренебречь всякой мелочью. Ведь наша служба — каждодневный поход по краю жизни и смерти. И с нашей точки зрения это совсем не кажется балаганом. А самой насущной необходимостью.

Локтев был еще и в круглых очках, придававших его и без того интеллигентному лицу окончательно профессорский вид.

— Загримировался, — чуть смущенно сказал он. — Артист погорелого театра… Ну, как встреча прошла?

— В конструктивной обстановке, — улыбнулся я. И рассказал о подробностях.

Полковник снял эрзац-очки, подумал. Вид у него был сильно утомленный.

— Да, — молвил он после паузы. — Завтра для нас истинный пеленг, как говорят мои собратья радисты. Волнуешься?

— Не сверх того.

— Это хорошо. А я вот, знаешь, перед таким делом заснуть не могу. Вроде бы и спокоен, и не волнуюсь нисколько, а уснуть не могу. Хоть глаз коли… Ладно, что мы сделали, то сделали. Теперь будь, что будет. Пойду к себе, все же попробую уснуть…

Назавтра мы заранее прибыли на Товарную-Рязанскую. Мы, это весь наш караул, пять человек. В верхах, посовещавшись, решили сделать весь его МГБ-шным. Кроме знакомых уже Саши и Сергея, еще двое: второй Саша и Виталий. Все ребята молодые, но уже имеющие опыт боевых операций.

В вагоне все было оборудовано под настоящее караульное помещение: электропроводка, нары, постельное белье, стол для приема пищи, плитка, запас продуктов, оружейная пирамида. Оружие — ППС с тройным комплектом патронов. Все строго по правилам, чтобы никто ничего не заподозрил.

По этой же причине вагон с «золотом» несколько раз гоняли туда-сюда, с Ярославского вокзала на Ленинградский, и вроде бы даже прокатили по Окружной. По ночам дважды меняли номера. И наконец, включили в самый обычный грузовой состав, идущий через Рязань, Пензу, Куйбышев и так далее до Омска. А там вроде бы состав переформируют.

Если честно, я в такие детали не вникал. Лишь знал, что конспирация на высочайшем уровне.

Ровно в четырнадцать тридцать наш паровоз где-то далеко впереди пронзительно засвистел, рванул вагоны, импульс с лязгом буферов прокатился спереди назад. Нас тряхнуло, Саша-второй едва не упал, успев схватиться за нары.

— Ишь, паразит, как дернул, — ругнулся он.

Поехали.

— Так, парни, — сказал я. — Сейчас лучше всего расслабиться, прилечь. Закрыть глаза. Не бойтесь, я вас подниму ровно, когда надо.

И сам подал пример. Прилег, закрыл глаза. Поезд набрал ход, катил ровно, со скоростью примерно километров пятьдесят в час. Я стал прокручивать в мыслях то, что вчера услышал от Локтева.

О претендентах на титул «мистера Игрека».

Три человека.

Была мысль незаметно показать каждого арестованному Доллару, чтобы тот, возможно, опознал в нынешнем служащем ВВС убийцу из октября 41-го. Выглядело заманчиво, но все же от затеи отказались. Во-первых, не факт, что опознал бы. А во-вторых, незаметно бы вряд ли получилось. Сверху же последовало строжайшее указание: Василий Иосифович ничего не должен знать, расследование никак не должно его касаться. Если бы он что заметил, то по экспансивности характера мог бы поднять великий шум, спутав нам все карты.

Итак, трое. Все формально служащие ВВС, но к самолетам никакого отношения. Служат в спортивном клубе в разных должностях.

Один, правда, под сомнением. Хотя по всем параметрам подходит. Служил в 41-м году в Московской комендатуре, потом всю войну пробарахолился примерно в таких же подразделениях. И почти не продвинулся в чинах. Был старшим лейтенантом, стал капитаном. И это все. Хотя возрастом уже под сорок — иные в эти годы уже полковники. А есть и генералы. Двое других — подполковники. Это уже солидно. Один прежде служил в центральном аппарате НКВД, затем оказался в спортобществе «Динамо», оттуда его как хорошего организатора переманил Сталин-младший. Другой тоже профессиональный военный спортсмен, служил в созданном в сентябре 41-го Управлении лыжной, горной и физической подготовки РККА. В 43-м оно было преобразовано в Управление спецформирований и физической подготовки и спорта. Наш подозреваемый так и служил в нем, пока осенью 45-го не перешел в спортклуб ВВС. У всех троих послужной список безупречный, никаких нарушений, никаких подозрений…

И тем не менее, один из них шпион, превратившийся в бандита.

Вчера Локтев сказал мне:

— Я уверен, что это кто-то из них. Из подполковников. Уж очень все сходится. И в спортивной среде они как рыба в воде, — невольно срифмовал полковник.

Под стук вагонных колес я вновь мысленно проработал это. Конкретного ответа не нашел, но то, что через… сколько? Вскинул руку, глянул на часы — через полчаса. Что через полчаса ответ будет, я был совершенно уверен.

Бег поезда. Ход облаков в маленьком окошке под крышей. День переменной облачности, без дождя, не то, что вчера.

Двадцать минут. Я поднял парней:

— Ребята, подъем! Готовимся.

Проверка оружия. Разобрали автоматы, пощелкали затворами, магазинами, предохранителями. Порядок!

Пять ящиков сняли из штабеля, подтащили ближе к двери. Тяжелые, заразы, каждый килограммов тридцать. Не знаю, чем их набили коллеги-имитаторы, но все очень натурально. И по весу, и по характеру тяжести. Ясно, что там не песок, а нечто металлическое.

Это и мои ребята заметили.

— Ты смотри, — пропыхтел Саша-1, — а там ведь точно… Уж не вправду ли там золото⁈

— Посмотрим по обстановке, — пошутил я. — Если что, берем по ящику на брата — и расход.

Локомотивная бригада, предупредили нас, тоже «своя» — надежные ответственные люди. За полтора километра до точки должна подать сигнал — длинный гудок. И тут же начать сбавлять ход.

Так и вышло. До нас донесся протяжный паровозный сигнал, и через секунду вагон толкнуло вперед.

Тормозим.

— Ребята, готовность номер один, — скомандовал я. — Оружие при себе. В любую секунду по нам могут открыть огонь. Иметь в виду.

— А зачем? — удивился Саша-2. — Огонь-то открывать⁈

— Да вроде бы и незачем, но кто знает. Глупость противника нельзя недооценивать. Так же как ум.

Скорость снизилась километров до двадцати в час. И еще немного.

— Пора!

Виталий и Сергей с усилием откатили влево тяжеленную дверь. В вагон ворвался ветер с угольной гарью. Я выглянул — колея чуть заворачивала вправо, а с нашей, левой стороны метров через сто начинался довольно густой перелесок.

— Приготовиться к сбросу!

Сергей с Виталием подтянули один ящик к порогу. Лица у парней сделались суровые, даже тревожные.

— Сброс!

Натужась, ребята спихнули ящик. Вышло неудачно, он как-то нелепо крутанулся в воздухе, треснулся в насыпь углом и…

И раскололся. И в жухлую траву, кувыркаясь, полетели два сверкающих на солнце золотистых слитка в форме «гробиков».

— Золото! — ахнул Виталий. — Черт, как же так⁈

Мгновенный шок. Но тут же я все смекнул.

— Тише! — цыкнул я на парней. — Тише, балбесы. Не понимаете, что ли⁈

Все это яростным шепотом.

Из подлеска вдруг выскочил человек, бросился к месту падения «золота».

— Стой! — долетел отдаленный голос. — Стой!

— Сброс! — скомандовал я.

Второй ящик полетел из вагона. И сразу третий.

Эти плюхались удачнее, не разбиваясь. Но первый — все-таки самая большая наша удача! Я мысленно успел выругать себя за то, что не поинтересовался, что в них. Думал — ну так, какую-то тяжесть сунут для проформы. Но оказалось, что умельцы имитировали золотые слитки один в один!

И эта предосторожность оказалась как нельзя кстати. Похоже, кто-то из бандитов при виде «драгоценностей» ошалел настолько, что потерял всякий разум, бросился к ним, а там будь, что будет.

Захлопали выстрелы.

Поезд еще замедлил ход. Сейчас он катил со скоростью километров двенадцать-пятнадцать.

— Сброс!

Полетел четвертый ящик. И пятый.

А вот теперь самое трудное.

Приступить к ликвидации!

По плану операции к моменту сброса ящиков к точке должна подойти из Коломны автомотриса — небольшой вагон для перевозки путейских рабочих. Конечно, там будут наши бойцы. И бандгруппе конец.

Задумка требовала ювелирной точности и полной секретности. Нужно сработать секунда в секунду, метр в метр. И так, чтобы слухов никаких не было.

Это почти удалось. На минимальной скорости мы попрыгали на насыпь, сруппировались, все отлично. Только Саша-2 не удержался на ногах. Упал, матюкнулся, но тут же вскочил.

Вагон наш был третий с конца. Поезд прогрохотал мимо, вот-вот должна была показаться мотриса…

А она что-то не показывалась.

Из лесополосы уже выбегали пригнувшиеся фигуры, одна из них вскинула руку с пистолетом.

Выстрел!

Бандиты что-то заголосили, всяк свое, и я смекнул, что у них что-то пошло не так.

Ну и ладно, нам на руку.

— Ребята, огонь! — выкрикнул я. — Бить только по конечностям!

Трава высокая, она в какой-то степени нам помогала, хотя вообще положение у нас было невыгодное. А бой надо было принимать, тянуть нельзя.

Я краткой очередью шарахнул по фигуре с пистолетом, целясь примерно на уровне колен. Та, взмахнув рукой, полетела в траву.

— Атас! Засада! — глупо взвизгнул кто-то.

Выстрелы одиночные и очередями огласили окрестность.

Мои парни действовали вполне умело, используя особенности местности, но в целом бой в высокой траве — нелепый, слепой, пальба в белый свет, не видя противника.

Я сманеврировал вправо и продвинулся вперед — здесь меня было почти не видно, а у меня самого хоть какой-то обзор был. Я слышал беспорядочную стрельбу, мысленно ругался, понимая, что без поддержки нам сейчас будет худо.

Главное — я не мог внятно руководить боем, не зная сил противника и не видя его. Атаковать? Напорешься на встречный огонь. Отступать? — значит выбегать на насыпь, на рельсы, становясь мишенями. Занимать оборону? Ну какая тут, к черту, оборона в траве, без надежных укрытий!

Теперь я не сомневался, что у бандитов был план уничтожить нас — они рассчитывали на троих, выпрыгнувших из вагона. Противнику нужно было создать численное преимущество и подавить этих троих. То есть нас.

Но лидер группировки, во-первых, не рассчитывал на пятерых, а во-вторых, я угадал, что у них там нечто не то. Некая суматоха, причины которой мне еще не ясны.

Тем не менее я вмиг осознал это как плюс. И еще: все же нам надо было продвигаться вперед. Не стоять, не отступать. Только вперед! Это опасно, да. Но остальное было хуже.

— Вперед! — крикнул я. — Ребята, вперед, действуем по обстановке!

Обстановка была неясной, а прояснить ее могли только мы сами и только так: атакуем и валим любого, кто возникнет перед стволом. Желательно не насмерть, но здесь уж как получится.

Я понимал, что риск высок. Но долг сильнее риска. Пригибаясь, маневрируя в траве, я устремился вперед.

Правее мелькнула фигура в темном. Не наш! Я хлестнул очередью — фигура рухнула со злобным воплем.

Минус два! Уже что-то. Вряд ли их тут рота. Да и парни мои, надеюсь, успели кого-то подстрелить.

Тут я заметил земляной холмик и ямку. Не ахти что, но хоть какая-то позиция. Бросился туда, залег. Осмотрелся.

Да, уже что-то. С флангов незаметно не обойдут. Не напороться бы на шальную пулю! Ну, будем надеяться.

Конечно, позиция годится лишь на то, чтобы осмотреться и принять решение. Я осмотрелся. А решение принять не успел.

Оно само пришло к нам.

Сквозь злые звуки выстрелов я различил поспешный стук колес по рельсам. Бросил взгляд вправо.

Есть! Есть!

Со стороны Коломны мчался во весь дух зелененький неказистый вагончик — автомотриса.

У меня как гора с плеч рухнула.

Глазеть назад мне было некогда — бой есть бой. Однако среди бандосов нашелся некто умный, заорал истеричным голосом:

— Отходим! Отходим!

Сообразил, что это к нам спешит подкрепление.

Раздался визжащий звук — вагончик отчаянно тормозил. Я перевел дух: противнику теперь не до активных действий, ноги бы унести.

Раздался лязг, звуки прыжков, топот, крики:

— Руки вверх! Сдавайся! Бросай оружие!

И прогремела автоматная очередь.

Топот, хруст щебня под сапогами.

— Эй, вохра! — озорной голос. — Подъем, окончен бой!

Солдаты пробежали мимо меня, а я подумал, что не так все просто, вряд ли бой окончен.

И верно. Со стороны перелеска ударила длинная очередь. Бойцы метнулись в разные стороны.

— … мать! — долетела до меня ожесточенная матерщина. Я увидел, как один из солдат, сильно размахнувшись, швырнул гранату в сторону вражеской огневой точки. Крикнул:

— Ложись! — и сам упал, сильно прижимаясь к земле.

Я тоже как можно плотнее спрятался за бугорок, прикрываясь еще и автоматом.

Взрыв.

Хлопнуло несильно. Кто-то плаксиво заголосил — видно, зацепило осколком. Бойцы вскочили, я тоже. Крикнул своим:

— В атаку! Вперед!

Вроде бы все мои вскочили… А нет! Нет Виталия. Ладно, потом выясним. Сейчас не до того.

— Сдавайся, сволочь! Лежать! Мордой в землю! Руки на затылок!

Так свирепо орали двое бойцов, наставив стволы ППШ на трех разбойников, и без того покорно лежавших в траве. Еще один стонал и завывал, держась за раненую ногу, и я велел подбежавшему ко мне Сергею:

— Серега! Окажи помощь этому.

— Да ну его на хрен!

— Я сказал — окажи! — цыкнул я. — Что с Виталием?

— Да живой вроде. Но пулей зацепило, похоже, не слабо.

— Ладно. Тоже надо помочь. Ребята! — окликнул я солдат. — Кто у вас старший?

— Подполковник Климук. Вон он.

Ого! Целый подполковник. Да, постановка на высшем уровне.

Я обернулся:

— Товарищ подполковник! Майор Соколов.

— Знаю. Сообщили.

— Надо бы лес прочесать.

— Не учи, майор, ученого, — слегка огрызнулся Климук.

— Я не учу, а советуюсь.

Подпол пробурчал неясное, однако прочесывание организовал по всем правилам, поручив это лейтенанту, своему первому помощнику. Несколько человек оставил тут для оказания первой помощи раненым и выявлению личностей задержанных.

Я, впрочем, сделал это мгновенно. Допросив пятерых разбойников, я убедился, что все это рядовой состав. Двоих мои ребята ухитрились завалить на глушняк, на что я рукой махнул. А Виталию пуля раздробила плечевую кость — дело поправимое, хотя чертовски неприятное.

Успех успехом, но кто же главный в этой шайке, и кто он⁈

Задержанные как под копирку твердили, что они его не знают, первый раз в жизни видели — понятно, включили легенду. Все — из разных спортивных организаций. Прибыли сюда на «полуторке» утром. Суть операции разъяснили уже непосредственно перед началом. Кто разъяснил? Да вот какие-то трое… мы их не знаем, они тут за старших были…

Темнили разбойнички, мутили воду, и я уже было приготовился проводить интенсивные допросы — но не понадобилось.

— Товарищ майор! Товарищ майор! — донеслось до меня.

Подбежал запыхавшийся ефрейтор, неловко козырнул — я был в вохровской форме, и сознание солдата, видимо, слегка путалось:

— Товарищ майор? Э-э… Соколов?

— По делу говори, служивый, не тяни.

Ефрейтор внезапно доложил, что меня очень хочет видеть тяжелораненый бандит. Чтобы сказать нечто важное.

— По-моему, через пять минут кончится, — добавил боец. — На честном слове держится.

— Где он?

— Да вон там, в лесочке. Видать, пытался скрыться, да не судьба.

Я поспешил туда, на ходу уже догадываясь, в чем дело.

— Он так и сказал — майора Соколова? Или просто Соколова?

— Э-э… — ефрейтор малость растерялся. — Вроде — майора.

Ладно, решил я. Разберемся.

— Вон он, — указал солдат на человека, лежащего почти ничком на моховой подстилке под кленом.

Конечно, в этом человеке я сразу узнал Момента. Глаза его были полуоткрыты, взгляд блуждал по земле.

Наверное, он услыхал шаги, увидел наши сапоги. С трудом поднял взгляд, кое-как попытался улыбнуться.

— А, майор…

— Догадался?

— Ну, логически мыслить обучен. В совершенстве… Я же бывший студент МИФЛИ, философский факультет. Четыре курса. Странная судьба, да?

— Гражданин Мигунов, — я присел на одно колено, — ты из меня слезу не жми, не выжмешь. Я не поп, здесь не исповедь. Что хотел, говори.

— Хе, Владимир Палыч. Я давно понял, кто ты на самом деле…

— С чем и поздравляю. Излагай по существу.

— По существу — я работал на вас. По собственному почину. Можешь считать это неисправимым авантюризмом. Но толк тебе будет. Короче: я собирался в самый острый момент ударить им в тыл. Что, собственно, и сделал. Собирался преподнести их вам на блюдечке…

Речь отняла у него силы, он умолк, глаза закрылись, дыхание участилось. Но все же он спешил доложить:

— Запоминай, майор. Главный — подполковник Батищев. Начальник физподготовки, что ли, в ВВС. При Василии… Ну, ты понял…

Конечно я понял. Это и был один из трех подозреваемых.

Голос умирающего прервался, глаза подернулись мутной пеленой. Все же он собрался с силами, прошептал:

— Ну, кажется, все. Ухожу. Прощаться мне не с кем… Но все равно прощайте.

И умер.

Я выпрямился. Боец нерешительно взялся за пилотку: снять, не снять? Нерешительно посмотрел на меня.

Я усмехнулся:

— Не стоит. Покойник тот еще был…

И не подобрав слова для эпитафии, я зашагал прочь.

Никакого сочувствия к Моменту у меня не было. Сожаления тем более. Было странная, знакомая уже занозная мысль: почему этот мир устроен так нелепо?..

Но тосковать времени не было. Надо было думать, как быть. Однако, и тут пришла подсказка.

— Товарищ подполковник! — долетел голос слева. — Здесь машина! Нашли!

Я успел быстрее подполковника. Действительно, самая обычная полуторка. Обшарил кабину — нашел документы. Грузовик принадлежит управлению спортподготовки ВВС МВО. Тепло, как говорится. Ну а лже-подполковник достаточно разумно решил свинтить пешим ходом. Так незаметнее.

— Товарищ подполковник, — обратился я к Климуку, — рация у вас есть?

— Да.

— Срочно надо принять меры к задержанию. Особо опасный преступник, скрывавшийся под именем подполковника Батищева Алексея Даниловича…

Информация пошла. Но, честно говоря, я не рассчитывал на то, что этого типа удастся задержать по горячим следам. Наверняка он хорошо продумал пути отхода — и теперь растворился неизвестно где.

Об этом мы толковали с Локтевым назавтра.

— М-да, — вздыхал полковник. — Нашли мы этого Игрека, а толку немного. Нашли и потеряли…

— Надо найти вновь.

— Задачка, — усмехнулся он.

— Давайте промоделируем его действия.

И мы взялись за это.

Базовая идея: Батищев будет прорываться на запад. Каким путем? Слабый ответ: через Советскую оккупационную зону Германии. Этого исключать нельзя, но маловероятно. Гораздо вероятнее — через Прибалтику, через своих лесных братьев. Возможно, морем в Финляндию или как-то иначе. Конечно, теперь кусает локти насчет того, что повелся на золотишко, захотел свалить в Европу миллионером… А теперь лишь бы ноги унести.

Да ведь и то сказать — целая информационная операция! Так искусно разыгранная, что прожженный преступный мир поверил. А какая имитация золотых слитков! Ведь я же видел своими глазами. Это латунь, точнее рандоль, так называемое цыганское золото. Само по себе штука не дешевая, но не золото, конечно. И вот сработало в нужное время в нужном месте.

Значит, будет этот гад Батищев прорываться в Прибалтику. Ловить его мелким бреднем поисково-заградительных мероприятий? Вряд ли, хотя задействовать этот бредень, пожалуй, надо. Для очистки совести. Вдруг повезет. Но возлагать надежд на это не следует.

А на что?

А вот здесь надо думать, думать и думать.

Должен быть какой-то интересный, меткий ход.

И тут меня осенило.

— Товарищ полковник! — воскликнул я. — А что же это у нас Таврин с Шиловой в дармоедах прописались, паек зря проедают? Давайте их подключим!

— Каким образом? — осторожно спросил Локтев, и я увидел, что мысль его, еще не придя к конкретному решению, уже включилась. И у меня еще ничего толком не было. Но главное — начать.

Таврин и Шилова до сих пор для радиоэфира числятся затаившимися агентами Абвера. Сейчас бесхозными, конечно. Но время от времени осторожно выходящими в эфир. А что если…

Вот тут наши чекистские головы заработали вдохновенно.

А что если майор Соколов — предположим, конечно! — хотел в самом деле похитить золото, просто что-то пошло не так?

Тут же отвергли эту легенду. Нереально. Нет. Надо другое.

Сделали крепчайший кофе. Пили, морщились. Не знаю уж, кофе помог, или мозги сами вышли на крейсерские обороты — но тут меня осенило вторично.

— Товарищ полковник! А «Зодиак» по-прежнему работает?

Локтев кивнул:

— Да, и довольно успешно. Как рыболов с удочкой. Вылавливаем на крючок всякую хищную рыбу.

Вопрос мой задел живые струны Локтева. «Зодиак» был его детищем, он воодушевился, говоря об его успехах, и слушая полковника, я убеждался, что это должно сыграть как надо.

Выслушав, я изложил свою мысль.

«Зодиак» выдает в эфир информацию о Батищеве: якобы американцам известно об его провале, и они готовы принять беглеца. Как? — вопрос технический, важно, чтобы кто-то здесь, в СССР откликнулся на зов «Зодиака». Вот тогда станет ясно, где основался изменник.

На том и остановились. Полковник сказал, что идею надо еще хорошенько «обтесать, отлакировать» — и в таком виде нести начальству.

— Пара дней мне для этого понадобится, — сказал он. — А ты пока отдохни. Хочешь, у меня на Сретенском, хочешь — на Рождественском.

Я остался на Рождественском бульваре, отлежался, отоспался. С усмешкой думал о том, что исчез сотрудник ВОХР, исчез модный денди-завсегдатай ОДМО на Кузнецком мосту… Да собственно, и рядовой работяга-москвич исчез — московская часть операции по выявлению «крота-Игрека» закончена.

И лето покатилось под уклон. В этом году оно было необычайно жарким, засушливым — и август тоже был сухим, но ощутимо стало, как ночи сделались холоднее. Только сейчас я заметил это, а до того в бешеном беге событий и не обращал внимания на ход времен.

Локтев вызвал меня через пару дней. Вид у него был радостно-приподнятый.

— Есть решение, — сразу сказал он. — Убедил я начальство. Работаем.

Он пояснил, что решение, разумеется, далось не просто. Сумму данных передали опытнейшим аналитикам МГБ. Те просчитали варианты и вынесли вердикт: есть шансы. Попробовать стоит. Лишь после этого руководство дало «добро».

Так я оказался в неожиданном краткосрочном отпуске — основные текущие заботы легли на плечи ответственных за радиоигру. Я хотел было отпроситься в Псков — я так давно не видел Марию, и главное, не имел права с ней связаться. Это ясно, и ни малейших возражений у меня не было, но как же мне хотелось хотя бы увидеть ее…

Однако Локтев деликатно объяснил, что пока на возвращение рассчитывать не стоит.

— Я ж тебе говорил, — полушутливо заявил он, — что придется превратиться в москвича. Как это французы говорят?

— Такова жизнь, — буркнул я. — C'est la vie.

— Вот-вот. А я бы сказал: такова служба. Терпи, майор, подполковником станешь.

Пришлось ждать.

Ну, а оперативные службы МГБ пока собирали по Москве брошенных Батищевым компаньонов, на которых тому, конечно, было плевать с самой высокой высоты. Взяли и «Костю», и Павла с Климом, и других членов «спортивной банды». И все они давали ценные показания. Постепенно выявлялся масштаб и характер сперва шпионской, а после и просто преступной деятельности опытнейшего, хитрейшего агента, переброшенного, как выяснилось, на нашу сторону еще в 1938 году в Испании. Все это было любопытно и достаточно результативно, но для меня совершенно второстепенно, ибо я считал, что пока не взят главный фигурант, мы соорудили «дом без крыши».

Параллельно с этим милиция и прокуратура вели расследование убийства на Тишинском рынке, вскрывая коррупционные связи местной администрации с криминалом и жестко ставя рынок под свой контроль. Как и предсказывал полковник, в материалах следствия фигурировало «неустановленное лицо», которое, очевидно, так и не будет установлено.

Так дни шли, я по-прежнему числился прикомандированным к центральному аппарату МГБ, мне исправно начислялись командировочные… и никаких новостей. Моральное напряжение нарастало. А вдруг «Зодиак» себя не оправдает⁈

Я пытался думать на тему запасного варианта, но честно говоря, ничего не получалось. Напряжение выжигало изнутри.

Но вот однажды под вечер меня вызвали на Сретенский бульвар к Локтеву.

Полковник с трудом сдерживал торжество:

— Ну, товарищ майор, готовься.

— Есть контакт?

— Есть.

Он сказал, что «Зодиак» несколько раз выходил в эфир с призывом к Батищеву. Прямо, конечно, фамилия не называлась, все было тонко, завуалированно, с использованием немецкого шифра. Не придерешься. Передача велась именно на остаточные группы немецких пособников, еще прячущихся в СССР. Недели две результата не было, и правду сказать, в верхах уже засомневались в правильности подхода.

Ну и, естественно, все силы МГБ и милиции были ориентированы на розыск. «Частый бредень» — прием не сильно творческий, но базовый, без него никак. Но и он эффекта не дал.

И вот, наконец, сработало!

На «Зодиак» вышла рация, подтвердившая наличие Батищева и его стремление уйти за кордон. В передаче подчеркивались «ценнейшие сведения» которые он, Батищев, мог бы передать американским спецслужбам.

Рацию удалось запеленговать: Латвия, южнее города Елгава, граница с Литвой. «Зодиак» ответил: ждите указаний в ближайшие дни.

Я понимал: теперь в недрах МГБ лихорадочно размышляют над тем, как лучше ответить. Понятно, нужно вытащить изменника на переход госграницы, и там решают, как лучше это сделать.

— По-моему, здесь только один вариант: морем, — сказал я.

— Так-то оно так, но дьявол кроется в деталях, — усмехнулся полковник. — Вот эти детали и перебирают.

Мы враз воспрянули духом. Я ощутил прилив сил. И страстное желание увидеть Марию. От этого всего и время побежало быстрей.

Вскоре пришел вердикт от руководства: «Зодиак» передал в бандитский лагерь близ Елгавы указание выдвигаться к Балтийскому побережью, близ порта Лиепая. Естественно, предписание было строго секретное, что особо оговаривалось. Эвакуация касалась только Батищева; впрочем, деликатно предлагалось эвакуироваться и главарю банды, местному немцу, так называемому фольксдойче Генриху Вальдманну. По сути — бросить свою ораву и сбежать. Очень аккуратно, по-умному, обоим предлагали неплохие условия в английской и американской зонах оккупации. Без завышенных обещаний. Все реалистично.

Сутки с лишним бандиты думали. И вот пришел ответ: на отход за кордон претендуют четверо. Вальдманн, его сожительница, радист и сам Батищев. Теперь для вида подумал «Зодиак» — и согласился.

Сообщив все это, Лев Сергеевич многозначительно взглянул на меня. Я усмехнулся:

— Вас понял. К выполнению задания готов.

И через день я выехал в Псков.

Задание по задержанию группы Батищева решили возложить отчасти на Псковское УМГБ. Разумеется, из-за меня, как того, кто ближе всех к теме. Мне надо было ознакомить руководство областного Управления с задачей, после чего совместно обсудить план действий.

Так и сделали — Лагунов, Покровский, я. Полковники были немногословны, но я видел, что они довольны. Операция в поле зрения начальства, Псковское УМГБ недавно отличилось, и вот вновь ему доверили важное дело. Это солидный карьерный шаг, и кто знает, что там впереди…

Лагунов отлично понимал, что доверие — это ответственность. Ошибиться нельзя. Поэтому он и положился на меня:

— Кого предлагаешь в исполнители?

— Кудрявцев еще в госпитале? — сразу спросил я.

— Вышел, но к боевой работе пока непригоден, — хмуро ответил Покровский.

— Тогда давайте возьмем из тех, кто был в рейде в Пыталовском районе. Кстати, местные тоже будут задействованы?

Полковник утвердительно кивнул. Разумеется, по правилам корпоративной дипломатии Латвийское УМГБ игнорировать никак нельзя. Необходим контакт. Но это его, полковника, забота. Моя — подобрать личный состав.

Велосипед здесь изобретать нечего. Те же пятеро: лейтенант Федюкин, младший лейтенант Мальцев и прочие. Все они живы-здоровы, полны сил и рвутся показать себя.

— Ну, хорошо, — признал Лагунов. — Командируем в том же составе. Реши вопрос, — приказал он Покровскому.

Тот кивнул без особой охоты.

— Сегодня отдыхай, — распорядился начальник Управления. — А завтра утром отправитесь. Оружие, продовольствие, медикаменты получите при выезде. Свободен!

И через пять минут я был на улице, щурясь от Солнца и блаженно ощущая легчайшее тепло уходящего лета. И двинулся в аптеку.

Молоденькая провизорша встретила меня строго официально:

— Марию Андреевну? А по какому вопросу?

— По срочному, — стараясь сдержать улыбку, ответил я.

— Не слушайте его, Лена, — донесся голос из служебных недр. — Со срочными вопросами не заходят раз в два месяца.

Появилась Мария, также пытаясь не улыбнуться.

— Полтора, — поправил я.

— Ах, во-от как… — протянула заведующая аптекой. — Это, конечно же, меняет дело.

С чего бы военному патрулю вдруг очутиться в лесной глуши?

Форма безупречная. Погоны капитанские. Что не так?

Лицо. Взгляд. Слишком плотно сжаты губы. Слишком тревожный взгляд. Одновременно застывший и скошенный. «Капитан» смотрел не на меня, а вбок.

Я вмиг все понял. Выхватил «Вальтер».

— Гони! — рявкнул шоферу так, что он ошалело топнул по газам.

«Блитц» взревел, рванул, а я дважды шарахнул по ногам ряженого.

Тот вскрикнул, взмахнул руками, нелепо кувыркнулся в кусты.

Захлопали выстрелы.

— Гони!

Я инстинктивно пригнулся, видя в ветровом окне бешено скачущие сосны. Дружно, хлестко ударили автоматные очереди — мои ребята вмиг включились в бой.

Водила так лихо дал по газам, что мы стремительно умчались с места засады. Со стрельбой, точнее, с плотной огневой завесой, грамотно созданной моими парнями. Вслед нам летели беспорядочные крики, бессистемная пальба — по части организации боя бандиты нам в подметки не годились.

Я лишь опасался того, чтобы шальная пуля-дура не зацепила кого-нибудь. Когда мы точно умчались из зоны досягаемости выстрелов, я велел шоферу тормозить.

Выскочил из кабины:

— Эй, парни! Все целы?

— Все, — донесся веселый отклик. — Потерь нет! Брезент, правда в решето. Водитель будет перед Мухортовым отчитываться.

— Ничего, — усмехнулся я. — Спишут, как боевую потерю. Все, поехали.

И мы помчались дальше.

Шутки шутками, а водила наш и вправду приуныл. Напоминание о завхозе погрузило его в неспокойное состояние.

— … майору Мухортову ничего не докажешь, не объяснишь. Тент испорчен? Ты был за рулем? Ну и все, разговор закрыт. Точка. Удержать из денежного довольствия!

— Так это, брат не точка, — сострил я. — А восклицательный знак.

— А, хрен редьки не слаще…

Я внушительно сказал, что майор Мухортов молодец. Благодаря его упертому педантизму наше Управление не испытывает недостатка в ресурсах.

— А что касается тента, не переживай. Решим. Беру это на себя. Кто в накладной расписывался? Я. Стало быть вся материальная ответственность на мне.

Шофер повеселел, даже прибавил газу. И вскоре мы были в Елгаве.

Там, понятное дело, сразу же направились в Управление МГБ. Где, услыхав о боестолкновении, засуетились:

— Да это, никак, банда Вальдманна? Надо же… Где это было, покажите на карте.

После недолгих обсуждений выяснилось следующее.

Из агентурных данных местные чекисты узнали, что главарь, его «потаскуха», а также недавно прибывший неизвестный исчезли бесследно, бросив шайку на произвол судьбы. И лишив радиосвязи — полевая рация сгинула вместе с дезертирами.

— Вот они и полезли, как клопы из-за печки, — сказали нам. — А вы куда? В Лиепаю? Ага. Ребята, а раз уж вы здесь, не поможете⁈ Рванем туда, эти гады там где-то неподалеку должны быть. Сразу их и накроем. Мы сейчас и МВД поднимем по тревоге.

Ну что тут скажешь? Взаимовыручка — святое дело. Согласились.

Коллеги сразу же стали действовать стремительно. Вмиг взбудоражили расквартированный в городке батальон МВД. Получили в поддержку роту. Подняли по возможности свой личный состав. И на нескольких «Студерах» плюс наш «Опель» рванули обратно, на место нашего короткого боя.

Надо было спешить. День уже начал клониться к закату. И бойцы внутренних войск, и парни из местного МГБ оказались молодцами, действовали быстро и умело, начали прочесывание местности. И вскоре донесся крик одного из солдат:

— Эй! Сюда! Скорей.

Поспешив на зов, мы увидали подстреленного мною «капитана». Труп.

В коротком совещании нетрудно было установить истину.

Раненого бандиты потащили было в свое расположение, но поняли, видимо, что не дотащат. Либо, если и дотащат, то он станет им обузой. И его безжалостно прикончили выстрелом в затылок.

С убитого сняли амуницию, сапоги, нарукавную повязку. Фуражки тоже не было. Думали, что пригодится?..

— Вот гады, — сказал один из офицеров МГБ. — Живут по правилу: сдохни ты сегодня, а я завтра.

Его коллега, капитан, глянув ввысь, заметил:

— Надеюсь, завтра они в камере встретят. Я представляю, где их лагерь. Если они в этом направлении шли. Они далеко не могли уйти. Если сейчас рванем, мы их нагоним в течение часа. Что скажете, товарищ майор?

Я оказался самым старшим по званию в нашей внезапной команде. Ответственность легла на меня. Разумеется, было бы бестолково бросать преследование сейчас, когда вот он — реальный шанс настичь банду. Да, дело к сумеркам, есть риск принять бой в полумраке, но если за час справимся…

— Говорите, за час нагоним?

— Уверен.

— Тогда вперед.

И мы рванули вперед.

Бешеная погоня по вечернему лесу — занятие еще то. Никто не имел права отстать! Ждать не стали бы. Ладно еще, хвойный лес почти лишен подлеска, мы мчались между соснами без преград, только слегка перемещаясь влево-вправо, как слаломисты.

Все были тренированы неплохо, неслись как лоси. Еще не видя преследуемых, я опытом и чутьем понимал, что мы их настигаем. И тот капитан, что обещал за час нагнать, на бегу повернулся ко мне:

— Рядом! Еще немного.

Я кивнул.

И вскоре различил впереди невнятный шум — топот и голоса. Бандиты все еще пытались оторваться от погони, видимо, уже понимая, что это безнадежно. Но и сдаваться им не хотелось.

Я обратился к старшему лейтенанту МВД:

— У кого из ваших голос громкий?

— Е… есть, — задыхаясь, ответил тот, — есть у нас такой… Рядовой Ермаков. Голосище, что твой Левитан.

И по нашему приказу Ермаков затрубил на весь лес:

— Эй, преступный элемент! Бросай оружие! Предлагаем всем сдаться. Вам не уйти. Сдавшимся обещаем жизнь!

Однако в ответ донеслись выстрелы. Разбойники вздумали отстреливаться. Глупо, в никуда.

— Ну что ж, — проворчал капитан, — быть по сему… Ребята, поднажми!

И вот в сумерках меж стволов замелькали темные фигуры. Вспышка, гулкий раскат выстрела.

— Сдавайся, сволочь! — гаркнул капитан. — Щадить не будем!

— Пошел на… — донесся матерный отзвук.

Я вскинул ППШ — после «Судаева» он казался тяжелым, неудобным, но уж что досталось. Инстинкт контрразведчика — стрелять только по конечностям — сработал и здесь, несмотря на то, что рядовые бандиты большой ценности не представляли.

Отрывистой злой очередью я врезал по ногам одному, тут же другому, мгновенно сманеврировав за толстый ствол сосны.

— Массированный огонь! — крикнул я МВД-шному старлею. — Прижмите их к земле! Не дайте головы поднять!

Те огрызались огнем, кто-то истошно орал невнятное, кто-то уже припадочно дергался в агонии на земле. Один — не то в отчаянии, не то одурев до потери разума — бросился бежать прямо на нас, выставив английский эрзац-автомат «Стэн», но почему-то не стреляя из него.

Ну и я решил не стрелять. ППШ — увесистая хреновина, зато в рукопашном бою с ней хорошо. И я встретил очумелого дурака кратким, точным движением приклада. На! — в лоб. Какой-никакой, а все же «язык».

Тот опрокинулся навзничь, выронив «Стэн». Я отшвырнул его ногой.

— Сдавайтесь! — крикнул я, зорким взглядом фиксируя всю картину боя.

Какой-то бес, довольно грамотно прячась за стволом, умело накрывал огнем из МП-40 пространство. Влево двигаться мне было бессмысленно, там работали другие наши, а справа я этого стрелка не мог обойти. Попробуй я это сделать, мигом бы попал в зону поражения.

Только я хотел крикнуть: «Обходи слева!» — как бойцы, не хуже меня ориентировавшиеся, предприняли этот маневр. Стрелок тоже сообразил, что его сейчас накроют, и вынужден был менять позицию. Отступить.

Он бросился назад, под прикрытие другой сосны. Это был риск, но другого выхода у него не было.

И я скосил его на перебежке концентрированной очередью.

Не знаю, осознали ли бандиты неизбежность поражения, или неконтролируемый страх смерти захлестнул их, но они стали бросать оружие.

— Сдаюсь! Сдаюсь! — зазвучали голоса.

— Прочешите окрестности! — последовала было команда старлея МВД, однако, тут же отменилась. Крикнул сгоряча. На самом деле уже сильно стемнело, и шарить в полумраке было практически бесполезно. А потеряться или нарваться на кого-нибудь случайно убежавшего — запросто.

Стали разбираться с итогами и потерями. Быстро пришли к выводу, что силы противника представляли собой группу порядка двадцати пяти- тридцати человек. Трое были убиты, шестеро ранены. Несколько (точно число установить не удалось, но не более пяти) сумели сбежать. Никакой боевой силы они уже не представляли, хотя, конечно, отловить, нейтрализовать их — прямая задача местных правоохранительных органов.

У нас оказалась неожиданная печальная утрата — погиб капитан МГБ, тот самый, что предсказывал успешную погоню.

Предсказал верно. Но свою собственную смерть предвидеть не мог.

Трое бойцов были незначительно ранены, после оказания первой помощи остались в строю. Один потяжелее — оказалась раздроблена пулей нога. Его, после оказания медицинской помощи, пришлось нести на носилках. У моих — ни царапины. Молодцы парни.

Начались экспресс-допросы пленных. Выявилось, что после побега главаря с бабой и неизвестного, которого никто из пленных не знал (клялись, что никогда раньше не видели, и тут им можно было верить) среди разбойников пошло брожение умов. Дело едва не завершилось стрельбой и поножовщиной. Отдельные персонажи, силой стихий очутившиеся в банде, стали потихоньку линять. В итоге группа разделилась примерно на две равные части. Одна решила разбойничать здесь — и вот результат. Другая двинула в поисках лихой удачи на восток, в Латгалию.

— Ну, в целом ясно, — подытожил еще один местный МГБ-шный капитан. И обратился ко мне: — Ваши распоряжения, товарищ майор?

Мои распоряжения не могли быть иными, кроме как — гнать и тащить пленных до машин под плотной охраной. Ну, а там дело техники.

Так и поступили. И вскоре были в Елгаве, где задержанных стали размещать по камерам, раненых по лазаретам, а нас, командированных, в тесноте, да не в обиде определили в общежитии-гостинице при здании МГБ.

Ребята мои вырубились как убитые, а я должен был связаться с Псковом, объяснить причину нашей вынужденной задержки. И получил приказ поторапливаться, ибо в Лиепаю уже принеслись товарищи с Лубянки, безошибочно почуяв запах наград и повышений.

Полковник Лагунов просто так делиться пальмой первенства не желал.

На рассвете мы рванули дальше на запад.

Лиепая, она же в прошлом Либава или Либау — морской порт со времен Курляндского герцогства. А окрестности — сплошь песчано-сосновые пустынные места, где небольшому катерку есть где приткнуться. Конечно, при условии, что получится прорваться через пограничные кордоны.

Ну, у тех, кто прибыл эвакуировать Батищева, конечно, это «получится» гарантированно.

Не успели мы прибыть, как меня тут же пригласили на совещание к начальнику здешнего УМГБ, подполковнику. Из Москвы прибыл полковник, с ним еще двое офицеров. Тех на встрече не было, совещались втроем.

Москвич, насколько я понял, был не очень доволен, что параллельно с ним действует какой-то там майор из Пскова. Выскочка, черт возьми. Но полномочия мои были подкреплены едва ли не с самого верха Лубянки, и полковнику — фамилия его оказалась Перфилов — пришлось с этим смириться.

Ущемленное самолюбие он стремился восполнить командирскими повадками.

— Значит, так, — диктовал он. — Нам с вами надлежит действовать так. Соколов, вы со своими людьми располагаетесь вот тут…

И указал на крупномасштабной карте остро отточенным карандашом.

В сущности, говорил он вещи дельные, и возражать не было никакого смысла. А тон оракула можно было пропустить мимо ушей.

Сущность операции была такова.

«Шпионское судно», представляющее собой небольшой рыболовецкий баркас, разумеется, радиофицированный, в нейтральных водах держит связь с рацией Вальдманна. За полночь баркас входит в территориальные воды СССР. Здесь возникает режим радиомолчания, поскольку точка рандеву уже определена: почти безлюдная песчаная бухта километрах в десяти севернее города. Столько-то северной широты, столько-то восточной долготы. Глубокой ночью баркас входит в бухту, трое беглецов перебазируются на него… и попадают в крепкие руки оперативников. Наша задача, группы майора Соколова — подстраховывать операцию на берегу.

Бегущих за рубеж было трое. Изначально предполагалось четверо, но что-то там в бандитских планах изменилось.

Впрочем, это было не существенно.

— Мы будем на борту, — не без апломба заявил Перфилов, — и уж примем их по полной программе. А ваша задача — быть в резерве. На подхвате. На всякий случай. Правда, я думаю, что случая не будет, — ухмыльнулся он. — Но страховка необходима.

И далее он разъяснил, что нашей группе необходимо выдвинуться заранее. Машину оставить в стороне и совершить рейд по лесу, чтобы к вечеру расположиться в укромном месте.

— Вот именно тут, — полковник вновь властно постучал карандашным грифелем по карте. — С точностью до метра! Здесь очень удобный наблюдательный пункт. Бухта видна как на ладони, а вас видно не будет.

Откуда москвич узнал такие подробности о Балтийском побережье? — неведомо, но не доверять этому оснований не было.

Вмешался и начальник Лиепайского МГБ:

— Я вам провожатого дам. Наш старшина, местный житель. Русский. То есть, белорус, но это без разницы. Каждый квадратный метр в округе знает. Вы сейчас перекусите, отдохните немного и выдвигайтесь.

Выдвинулись через полтора часа, на местной машине. Нашу оставили в Управлении. Притормозили на лесной дороге. Старшина — моложавый светловолосый человек лет тридцати пяти, очень доброжелательный и крайне немногословный — сказал мягким говорком:

— Вось по той тропке пойдзем, пойдзем, як раз и выйдзем. И нихто не увидеть.

Точно так и получилось. Шли довольно долго, в приличном темпе. В сосновом лесу ощущалась и хвойная и морская свежесть — я начал понимать, почему прохладные Балтийские курорты так привлекательны. Старшина — тоже в штатском, разумеется — шагал впереди. Тропки-то, собственно, и не было, шли меж сосен по упруго пружинящим мхам.

По мере продвижения бодрящий бриз ощущался в воздухе все сильней. Наконец, старшина обернулся, шепотом произнес:

— Уже рядом.

И верно, вскоре замаячил за бронзовыми сосновыми стволами ультрамариновый морской простор.

— Ну, вось туточки расположимся, — сказал старшина, указывая на небольшой овражек, — ни один бис не увидеть.

Расположились. Перекусили сухим пайком. Отдохнули от перехода. Стало смеркаться.

Все это время я вслушивался в окружающее. Нет, ничего такого. Шум моря, шум леса. Парням я разрешил подремать, а сам решил не расслабляться. Ничего страшного. Потом отдохну.

Пришла ночь. Стало сильно прохладнее, но мы к этому были готовы. Луна была растущая, почти полнолуние. Видимость вполне нормальная.

Я все время был в напряжении, которое росло с каждым часом — и чувствовал, что нахожусь на пределе. Нет, до рассвета продержусь, это нормально. А вот потом свалюсь точно. Но это будет уже неважно.

Задремал и двужильный местный старшина. Я его будить не стал, но примерно в пол-второго ночи растолкал всех:

— Ребята, подъем. Ордена-медали проспите.

— Да не должны, — пошутил за всех Мальцев.

С этого момента старательно вслушивались все. Но самым чутким оказался лейтенант Федюкин.

— Слышите? — прошептал он.

Вроде бы никто ничего не разобрал. Но вот я различил очень далекое, едва слышное тарахтение.

— Катер?

— Ага, — лицо лейтенанта расплылось в призрачно-лунной улыбке. — Дизелек стучит.

Вскоре звук судового мотора стал слышен отчетливо.

— Готовность номер один, — шепотом приказал я.

Теперь можно было различить на море небольшую движущуюся тень — баркас спешил с полностью погашенными огнями. Ближе к берегу, ближе, ближе, совсем рядом…

Из леса показались три фигуры. Двинулись к берегу.

Напряжение достигло пика.

Ребята аж дыхание затаили.

Три фигуры тяжеловато двигались по песку к кромке воды. Две рослые мужские, одна небольшая женская. Все трое были равно навьючены большими, даже огромными рюкзаками или вещмешками.

С баркаса замигал фонарик. Просто так или азбукой Морзе — черт его знает, не силен я в этой музыке. Да похоже, никто из нас не владел темой.

Катер осторожно, самым малым ходом подгребал к берегу, чтобы не зацепить дно. Трое остановились у самой кромки воды.

— Давайте! — донеслось с судна. — Мы ближе подойти не сможем, шагайте вброд. Примем, не волнуйтесь.

Трое приостановились как бы в нерешительности.

— Чего ж они… — прошептал Мальцев.

И тут мне почудилось, что самый рослый как будто вскинул руку.

Нет, не почудилось!

Вспышка. Выстрел.

И два, и три. И после малой паузы — четыре.

Этот гад стрелял из пистолета беглым огнем, не заботясь о меткости Тем не менее, попадания были — с баркаса раздалась отчаянная нецензурная брань.

Трое бросились бежать прочь.

— Вперед! — крикнул я. — Брать живыми.

И мы бросились к бегущим.

— Стой! — рявкнул Мальцев. — Стой, сволочь!

С катера раздалась запоздалая стрельба. Кто-то спрыгнул с борта в воду.

Маленькая фигурка упала. Попыталась встать и опять рухнула.

— Генрих! — отчаянный женский крик. — Генрих, помоги!

Женщина приподнялась, зовя на помощь:

— Я ранена, помоги!

И Генрих помог.

Рослая фигура вновь вскинула руку. Выстрел.

Женщина упала ничком.

Двое побежали в разные стороны.

Я всегда стараюсь в бою держать голову холодной. Да хоть бы и не в бою. Но тут злоба захлестнула меня. Этот урод без всякой жалости убил свою женщину, самого близкого себе человека! Это как? Это укладывается в голове⁈

В моей — нет. А вот у этого скота — легко.

Мне хотелось догнать его и порвать на части. Вот так, разодрать на хрен, чтобы ни духа, ни памяти не осталось на Земле от этой твари. Но я ж отлично сознавал, что живу не хотелками, а долгом, присягой, выполнением поставленных задач. И я вскинул ППШ, ловя прицелом ноги бегущего.

Фигура была очень плохо, очень размыто видна на фоне леса, а с баркаса вразброд, с ожесточением палили. Я не на шутку подумал, что эти хреновы стрелки-радисты могут сейчас меня зацепить — но что ж делать, такова жизнь.

Я ударил короткой очередью. Зараза!

Промазал.

Кто-то из моих открыл огонь. Видимо, лупили по второму, по Батищеву. И в ответ огрызнулась очередь — из МП-40.

А мой «подшефный» все так же мелькал почти неуловимой тенью в темноте, что делалось критичным. Шмыгни он в лес — и не найти. И убить его я тоже не мог.

Я сделал вдох-выдох, прижал приклад к плечу плотнее. Прицел в темноте — штука относительная, но я уж постарался.

Краткая очередь. Три патрона. Тень бросило вниз и вправо.

Есть! Я бросился туда.

Тень превратилась в раненого, ползущего со стоном, волоча перебитую ногу.

— Тебе вторую ногу прострелить? — спросил я таким голосом, что у подонка враз исчез всякий запал к сопротивлению.

— Сдаюсь, — прохрипел он. — Все, сдаюсь!

— Жить значит, захотел? Понятно. А баба твоя жить не хотела, да? Ты так решил за нее. А я сейчас за тебя решу! Мне лично совсем неохота, чтобы ты жил, небо коптил. Лучше вон, в море на корм рыбам. Все больше толку для матушки-Земли. А?

— Ваша воля глумиться над пленным, — с благородной слезой молвил фольксдойче. По-русски, кстати, без малейшего акцента и диалекта. Как нормальный житель русского мегаполиса.

— Моя воля — душу твою поганую отправить на свидание с сатанинским отродьем, — спокойно сказал я. — Но не могу.

Сзади послышались торопливые шаги. Я обернулся. Спешил один из моих парней, старшина Коноваленко.

— Товарищ майор, как вы тут?

— В норме. Второго взяли?

— Без сучка и задоринки. То есть без единой царапины.

Я даже немного удивился:

— Ловко! Ну, молодцы. Потерь нет?

— Нет. На судне вроде задело кого-то. Не знаю, насколько. А этого вы подстрелили?

— Да. Слушай, старшина. Ты извини, придется тебе, как подчиненному. Такая уж твоя доля. Сделай ему перевязку. Я даже прикасаться к нему не хочу.

— Не вопрос, товарищ майор. Сделаем. Я ж фельдшер в прошлом.

— Вот как! Что ж медицину оставил?

— Да вот так жизнь повернулась. Но не жалею.

— Тогда действуй тем более. А я проконтролирую. Такую сволочь без присмотра нельзя оставлять. Федюкин где?

— Где-то тут был… Товарищ лейтенант!

Тот вмиг предстал.

— Что там у вас? — спросил я. — Взяли, обыскали?

— Так точно. То есть взяли, но еще не обыскали. Работаем.

— Давайте.

Здесь все как-то быстро закрутилось, засуетилось. Москвичи, попрыгавшие с катера, выбрались на берег, насквозь промокшие, трясясь от холода.

— Ре… ребята… — дрожа, как лист на ветру, проклацал зубами один, — у в-вас медик есть?..

— Есть, — сказал я суховато. — А у вас на борту, что, нет?

— Н-нет…

— Как же вы готовились к боевой операции? — я не упустил случая воткнуть шпильку столичным снобам.

— Д-да вот… вот так как-то… — пролязгал он.

— Сейчас, товарищ майор, — откликнулся Коноваленко. — Этого я обработал, сейчас гляну. Тяжело ранены?

— Н-нет… — бедолага-москвич трясся все сильней, холод пробирал его до костей. — Од-дному ру… руку задело, а т-товарищу полковнику бе… бедро по к-касательной… Но п-по-потеря крови существенная…

— Наручники надень этому, — кивнул я на задержанного. — Иди, окажи помощь нашим. Федюкина ко мне!

И я распорядился взять Вальдманна под контроль, а сам отправился говорить с Батищевым.

Осветив его рожу фонариком, я убедился в ее приемлемом сходстве со словесным портретом, сделанным со слов Доллара.

— Ну вот, граждане чекисты, — недовольно бормотнул Батищев, жмурясь от яркого луча, — нельзя ли поделикатнее? Победили — так победили, радуйтесь. Но без этого пролетарского хамства. Между прочим, как профессионал, готов признать вашу качественную работу. Но и от вас требую ответного уважения.

— Для будущего покойника вы слишком много болтаете, — заметил я. — Не по делу.

— Ха, — нагловато ухмыльнулся он, — можно подумать, что вы бессмертные?

— У нас впереди жизнь. — сказал я. — А у вас прозябание в камере. Ненадолго. А потом… Ну, конечно, я не трибунал. Решений не выношу. Но предугадать нетрудно.

Он пустился в словоблудие, но я не слушал. Подумал, что он такой самоуверенный и наглый потому, что надеется перевербоваться. И это не лишено оснований. Если его включат в радиоигру — хотя бы с теми же самыми Тавриным и Шиловой, а может, и в какую-то иную — то он вполне сможет выторговать себе сколько-то лет жизни. Может, и немало.

— Ладно, хватит, — прервал я его. — Приберегите красноречие для официальных допросов.

Мы начали обыск и досмотр вещей, не исключая и труп женщины. Ни у нее, ни у Вальдманна никаких документов при себе не оказалось, что вполне объяснимо — аусвайсы Третьего рейха у американцев и англичан восторгов не вызывали. Хотя, конечно, при необходимости наши вчерашние союзники умели закрывать на это глаза.

Я хотел было спросить — как звали покойницу? Но потом мысленно махнул рукой. Мне и без того тошно было от этих гадов, приходилось через «не могу» общаться с ними. Чем меньше разговоров, тем лучше.

У Батищева с документами все оказалось в порядке. Удостоверение личности офицера. Военно-воздушных сил, естественно. В рюкзаке — множество тетрадей, блокнотов. Рукописи, исписанные шифром, со множеством разного рода схем.

— Это… — слабым голосом произнес московский полковник, — не иначе структура разных наших организаций. В зашифрованном виде. Наверняка гриф «совершенно секретно». Да, за это наградили бы знатно. В материальном отношении.

Надо отдать должное в полковнику — при касательном, но болезненном ранении его трясло, знобило от потери крови, но он считал своим долгом допросить задержанных по максимуму.

— Батищев, — повысил он голос, — объясните смысл ваших записей.

— Объясню, — начал дерзить тот, — но не вам.

Полковник не обиделся. Счел себя выше этого.

— Как знаете, — сказал он. — Что там еще у него есть?

— Оружие. Золотишко, — ответил один из москвичей. — Нагреб где-то, сволочь.

Я сразу вспомнил ювелирный магазин на Арбате в октябре сорок первого. Но Батищев, конечно, был не так прост, чтобы тащить побрякушки какой-нибудь там 583-й пробы. У него было чистейшее золото — монеты. Червонцы. И царские, и советские времен НЭПа.

— Да, знает толк в красном товаре, — усмехнулся полковник. — Ладно, пакуйте все это, да радируйте в Лиепаю. Будем считать, что боевая часть операции закончена.

Вскоре судовая рация заработала, условными сигналами сообщая в Лиепайское Управление МГБ о текущей ситуации и требуя включения в процесс…

Примерно сутки ушли у нас на отдых и всякие формальности, и следующим утром мы в полном составе выехали в Псков, куда и прибыли без всяких происшествий. Вечером я уже беседовал с Лагуновым и Покровским.

— Таким образом, — завершил я доклад, — задача, поставленная руководством, решена. Многолетний агент Абвера, действовавший в центральных силовых учреждениях, изобличен и задержан. Вернее было бы сказать: бывший агент. Осознав неизбежность поражения Германии, он начал работать лично на себя. Фактически превратился в уголовного преступника. Как бы там ни было, нейтрализован. Дальнейшую его судьбу будут решать наверху.

— Все? — спросил начальник Управления.

— К сожалению, не обошлось без потерь. Погибла старший лейтенант Шаталова. Смертью храбрых. В бою.

Полковники сумрачно переглянулись.

— М-да, — протянул Лагунов. — Это, конечно, утрата… Очень досадно. Такая молодая, жить бы, да жить. И ведь прошла-то семь кругов ада, а уже на этом берегу ее вот так судьба-злодейка…

Мы помолчали с полминуты, как бы прощаясь с погибшей. Окончательно расставаясь с ней. И после этого Лагунов произнес уже другим тоном:

— Ну что ж. Будем считать, эта страница закрыта. Соколов!

— Я, товарищ полковник.

— Три дня отпуска. Заслужил. По окончании явишься ко мне. Думаю, будут распоряжения.

Я вмиг прикинул: что-то будет решаться в верхах. Ладно. Я готов.

Надо ли говорить, что все эти дни мы провели с Марией вместе. То есть, я поселился у нее, она ходила на работу, я сибаритствовал от души, а по ее приходу мы предавались тому, о чем воспитание заставляет меня умолчать.

Но кое-что сказать все же надо.

В одну из прохладных уже ночей мы лежали под одеялом, тесно прижавшись друг к другу не столько для приятного времяпровождения, сколько для взаимного обогрева.

— Слушай, — проговорила девушка, — и что теперь? Ты ведь, наверное, там у своих как пожарная команда? Палочка-выручалочка. И уж они от тебя не отстанут.

— Так это же хорошо, — попробовал отшутиться я, — быть всегда нужным начальству и стране.

Мария немножко повозилась, прилаживаясь поудобнее.

— А обо мне ты подумал? — сказала она.

— Только о тебе и думаю, — я покрепче притиснул ее к себе. — Ты же у меня и страна, и начальство!

По ответной реакции мне показалось, что особа не сильно в восторге от моего остроумия.

— А если серьезно? — спросила она.

— А если серьезно, — в моем голосе зазвучал металл, — то я офицер госбезопасности. Надеюсь, ты понимаешь, что это. Я себе не принадлежу. Так оно есть, так будет. Тебя это либо устраивает, либо нет. Решай.

Сказав так, я отодвинулся, перевернулся на другой бок, закрыл глаза. Не то, чтобы настолько уж хотел спать, но как-то сам собой начал погружаться в дремоту. И спустя недолгое время ощутил, что и Мария повернулась в мою сторону, прижалась ко мне, и ощутил на себе ее теплое дыхание…

А по окончании трехдневного отпуска я предстал перед полковником Лагуновым.

— Садись, — сказал он необычным тоном, и сам присел напротив.

Я понял, что предположения были верные. Речь сейчас пойдет о моем будущем.

— Ну что майор, — сказал полковник. — Похоже, встречаемся на посошок, так сказать. Тебе надлежит прибыть в Москву. Во Второе главное управление МГБ, в распоряжение генерал-майора Питовранова. Вот официальное предписание.

Я кивнул:

— Ясно.

— Не скрою, жаль с тобой расставаться, — произнес полковник, — но и тебе расти надо, двигаться, это понятно. Большому кораблю — большое плавание. Не сомневаюсь, что тебя ждет непростое задание. Поэтому желаю удачи. А долгих проводов разводить нечего. Верно?

— Совершенно.

— Ну и вперед. Предписание возьмешь в приемной. А как там дальше канцелярия закрутится, это уже не наше дело. Еще раз удачи!

Мы обменялись крепким рукопожатием и на том расстались. Сроки жесткие — уже завтра я должен быть на Лубянке.

Так и вышло. В новенькой щегольской форме я вошел в здание МГБ, где меня быстро проводили к кабинету Питовранова.

Генерал, как я понял, был в настроении приподнятом и озабоченном — творческий поиск, можно и так сказать.

— Прошу, Соколов, присаживайтесь, — он был отменно вежлив. — Чаю?

Я не отказался.

— Поговорим, — сказал Питовранов. — Прежде всего от себя лично — благодарность за проделанную работу. Батищев — крупный зверь, что там говорить. То, что мы его взяли, большое дело. Очень большое. Но впереди у нас дела еще больше.

— Так и должно быть, — заметил я.

Питовранов улыбнулся:

— Продолжение следует. Кстати: от меня благодарность, а вот от всего нашего ведомства… Думаю, поощрение не замедлит себя ждать. Готовьтесь.

Я тоже ответил дипломатичной улыбкой, про себя, однако, размечтавшись: что это может быть? Орден? Медаль? Вторая звезда на погон?.. Но тут же спохватился: стоп, Соколов! Тем более, что генерал сказал:

— Впрочем, вернемся от праздников к будням. Как ты понимаешь, — он незаметно перешел на «ты», — мы тебя рассматриваем как специалиста по нестандартным задачам. Их у нас хватает. Я тут подумал, решил одну такую тебе подбросить.

Он встал, жестом показав мне не вставать. Прошелся задумчиво. Повернулся ко мне:

— Надеюсь, не надо говорить, какую важность для нас имеет разработка атомной бомбы? Или скажем шире: всех этих технологий.

— Не надо. Абсолютно ясно.

— Так вот: задачка из этой области.

Здесь он оговорился, что весь объем существующих в данной сфере исследований, мероприятий, организаций ему неизвестен. Такими знаниями в стране владеют от силы человек пять.

— Но то, что создаются десятки секретных объектов по всей стране — это понятно. То, что не везде гладко идут дела — понятно. Объективные трудности. Идем по совершенно неизведанному полю. Но вот на одном из этих объектов…

— Совсем не гладко.

— И это мягко сказано. Там просто чертовщина какая-то творится. Как будто злой дух завелся. Но я в злых духов не верю. Вернее, считаю, что они гнездятся в самых обычных с виду людях. Зависть, ненависть, предательство — чем не злые духи? Вот и там, я уверен, нечто такое бродит. А наши ребята на этом предприятии… Нет, они, конечно, люди надежные, преданные беспредельно, до мозга костей. Но вот с дедукцией у них… Равно как с индукцией тоже.

Он усмехнулся, давая понять недосказанное.

— В общем, им разгадку не потянуть. А терпеть такую катавасию на сверхважном объекте — невозможно категорически.

— Ясно. Когда и куда ехать?

— Лететь, — поправил генерал. — На южный Урал. Челябинская область. Сегодня. Не откладывая.

Ближе к вечеру военно-транспортный Ли-2 оторвался от взлетной полосы подмосковного военного аэродрома и взял курс на восток. Я посмотрел в иллюминатор: земля постепенно скрывалась за рваной облачной пеленой.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.